Глава 81

Драко сделал глоток чая и оглядел переполненное кафе. Его мать бубнила о чем-то.… вечеринка, сбор средств? Но его мысли все еще были с Гермионой. Рядом с ней он был другим человеком — легче, свободнее. Он открыто смеялся, что казалось чужим и непривычным. Он все еще был зол, он думал о том, как бы убил Рона прошлой ночью — он хотел этого. Он все еще слышал ее рыдания, ее отчаянные мольбы о том, чтобы он остановился. Но Драко только вырубил его из-за нее. Она успокоила его. Гнев и ярость, которые он так часто испытывал, которые бушевали в нем прошлой ночью, были сдержаны ее видом — ее голосом, ее прикосновением. Она сделала его лучше. — Драко, ты меня вообще слушаешь? — Его мать замолчала и пристально смотрела на него. — Конечно, мама, — солгал он, откусывая картофелину. Он все еще был сыт после подгоревших блинчиков — он улыбнулся воспоминанию. Запах дыма все еще стоял у него в носу, вкус липкого сиропообразного поцелуя Гермионы все еще был на его губах. — Я видела твою жену на днях, — Нарцисса изучала его с легкой улыбкой на лице. — Она сказала мне, что ты начал делать наследника.… ты не представляешь, как это меня волнует, Драко. Драко отвел взгляд, не в силах встретиться с матерью взглядом, от улыбки на ее губах его затошнило. Он уже несколько раз укладывал свою жену в постель, каждый раз думая о Гермионе. Он знал, что Астория тоже думала о ком-то другом, и ему было все равно. Каждый раз он откладывал завершение, делая вид, что так оно и было. Астория, казалось, ничего не замечала. Драко не был уверен, как долго они смогут сдерживать Людвига, но он надеялся, что знание того, что они «пытаются», даст ему время. Время для того, о чем он не знал. Время все исправить, время обезопасить Гермиону. Пора побыть с ней, пока все не закончилось навсегда. — Драко, — усмехнулась его мать. — Где ты летаешь сегодня? — Прости, мама, — он отложил вилку и откинулся на спинку стула. — Я слишком много выпил прошлой ночью, я не в себе. Астория издала «цокающий» звук языком, прежде чем сделать глоток чая, снова изучая его. Она знала, что он лжет, она всегда знала, но не стала настаивать. — Драко, дорогой, — она поставила свою чашку. — Это то, чего ты хочешь? Он подумал, что, должно быть, неправильно ее расслышал, то, чего он хотел, редко имело значение. Он не был уверен, имело ли это когда-либо значение. — Ребенок, — продолжила его мать, ошибочно приняв его молчание за замешательство. — Ребенок. — Имеет ли вообще значение, чего я хочу, мама? — Конечно, это важно, Драко, — она схватила его за руку через стол. Для хрупкой женщины ее хватка была сильной, когда она сжала его руку. Нет, он хотел признаться. В этой жизни он хотел только одного, и она была в их тайном месте — надеюсь, растянувшись на диване, читая книгу, с животом полным блинчиков, и сердцем, полным осознания того, что ее любят, по-настоящему любят, так, как она того заслуживает. Он заставил себя улыбнуться матери: — Конечно, это то, чего я хочу, мама. Потому что, как бы сильно он ни хотел Гермиону, как бы сильно он ни хотел совместной жизни с ней, он хотел, чтобы у нее было все, чего она хотела, чего она заслуживала. И это было сделано не для того, чтобы уничтожить ее имя и репутацию, не для того, чтобы стереть все, над чем она работала. Она заслужила, в этом нет необходимости, стать следующим министром магии. Он скажет ей, ему нужно было сказать ей. Было иррационально и эгоистично держать требования Людвига при себе. — Мама, ты меня извини, — он поднялся со стула, положив хрустящую льняную салфетку на стол. Он наклонился и поцеловал мать в щеку, на этот раз он не лгал: — Я действительно плохо себя чувствую. Чувство вины, печаль и тоска наполнили его. Ему нужно было рассказать Гермионе, ему нужно было положить этому конец — ради нее. Но он думал о прошлой ночи, он чувствовал ее, он действительно мог чувствовать, как она звала его, когда была наедине с Роном, в самом его существе. Он замер. Он подумал о том, каким был в Эвермор прошлой ночью, размышляя после того, как Проныра вернулся в Ящерицу. Как он занял свое место рядом с Гермионой, место, которое должно было принадлежать ему, широко улыбаясь в камеры, собственнически обнимая Гермиону. Когда Гермиона начала паниковать, он тоже почувствовал это — комок в горле и мурашки по спине. Это было не в его карманных часах, это было у него под кожей. Гермиону трясло, когда он обнимал ее, пока они возвращались в Эвермор. Он набрал теплую ванну и раздел ее, забрался в большую ванну и держал ее, пока она отмокала — пока теплая вода баюкала и успокаивала ее. Он мог представить это, он мог видеть ее в своем воображении. Ее глаза закрылись, дыхание выровнялось, грудь поднималась и опускалась в постоянном темпе — и его сердце подскочило к горлу, медальон болтался не на ее шее, а между ее идеальных грудей… Его место заняло уродливое фиолетовое ожерелье. Что означало, что он схватился за стул перед собой, чтобы устоять на ногах, отдышаться, когда мир вокруг него начал вращаться. — Драко, — услышал он голос своей матери, полный беспокойства. Он был уверен, что кровь отхлынула от его лица, сделав его бледнее обычного. Его руки, вцепившиеся в спинку стула перед ним, дрожали, костяшки пальцев побелели. Ожерелье не взывало к нему, она не взывала к нему — это сделала ее магия, ее сердце. Или, возможно, осознание этого заставило ахнуть его, саму его душу.