to have you

«Мне тебя подарила Царица. Я едва ли посмею причинить тебе боль; не из-за любви, конечно, а лишь потому что я не пожертвую столетиями, что я располагал трон к себе, чтобы услышать, как ты хрипишь в преддверие смерти. Как бы сильно мне этого не хотелось». … Милый муж. Добрый муж. Любимый муж. Это не про Дотторе, и она устало свешивает ноги с кровати. Тело болит; очередная равнодушная близость, которой они мучают себя, чтобы завести потомство. Доктор наверняка бесплодный; тело, — мраморная кожа с черными прожилками-венами, — едва ли знает, как создавать что-то, кроме смерти. Она не расстраивается; он размножает себя пробирками и уколами, и если она сильно возжелает дитя, то Дотторе просто клонирует себя. Уста трогает слабая улыбка; всегда ли муж вел себя, как тварь, или были несколько лет, когда красные глаза смотрели на мир, не препарируя на части, а просто наслаждаясь красками и запахами? — Куда? — доносится хриплый голос; между подушками показывается сизая голова, а на исцарапанное бедро заползает ладонь, след от которой не сходит с брачной ночи. Даже Дотторе не чуждается похоти. Она думала, он уже спит, но нет; он тоже садится, и длинные руки, покрытые точками иголки, тянутся, чтобы отыскать вороний лик, снятый в страсти. Она вздыхает; поднимает одеяло и показывает, где маска. Дотторе тихо смеется. Звук расползается мурашками, когда он наклоняет затылок; практически тычется в ладони, как сытый кот, пока она возится с многочисленными застежками. Каждое действие уже привычно; она бесчисленно много раз снимала и надевала вороний лик на это отвратительное, злое, острое, уродливое и звериное… она нагибается и целует горбатый нос, усыпанный бледными веснушками, спускаясь губами на обветренные уста и проталкивая язык в рот, который на вкус все еще как вино и возбуждение… лицо. — Еще? — сухо спрашивает муж, отстраняясь; длинные пальцы уже гладят затылок, запутавшись между локонами. — Нет. Просто… захотелось, — признается она немного смущенно, ощущая, как краснеет. — Сон не приходит. —Я не утомил тебя достаточно? — усмехается Доктор; зубы тупые, не острые, чему она опять и неизменно удивляется. Очередное напоминание, что он все-таки человек. — Нет, — вздыхает она. — Ты удовлетворил меня. — Я надеюсь, — и одеяло валится на пол, когда он окончательно садится. Хранящая в себе сонное тепло ладонь ложится на пустой живот; под пальцами, — под первыми, неуверенными ласками, — щекотно скользит шелковая ткань, большая редкость в холодной Снежной. Сорочка, расписанная золотыми и серебряными нитями — диковина из Сумеру, где недавно побывал Дотторе; один, хотя уезжал с клонами. Она не спрашивала, куда они подевались, все-таки достаточно умная, чтобы держать уста закрытыми, и лишь изображать восторг, когда он опустил подарок на стол. Доктор нетерпеливо раскачивался, пока она дописывала письмо; обходил кругами помещение, будто загнанный в капкан зверь. Может, он так себя и чувствовал, порабощенный жалкими желаниями плоти. Когда она наконец-то открыла перевязанный лентами сверток, он сказал, что такую ткань носили только хасеки многие столетия назад. Она улыбнулась, рассматривая тонкий узор, изображавший ночное небо, и невесомо коснулась пальцами вышивки. Подарок был не просто дорогой, подарок был бесовски, чертовски ценный — и все для чего? Это явно была какая-то юношеская, неисполненная, а от того и такая желанная фантазия, — она догадалась про это, когда Дотторе попросил, чтобы она переоделась, хотя часовая башня только пробила полдень; когда он, не дождавшись служанки, нетерпеливо ослабил корсет и в одно движение сдернул платье на пол; когда он дрожащими пальцами застегнул золотую цепь, проходящую через грудь и ниспадающую на живот, и отошел на шаг. Маска полетела на пол еще до того, как она осознала, что он делает. Стол был твердый и она так боялась перевернуть баночки с чернилами, опускаясь на глянцевую поверхность; он же смел и бумаги, и книги на паркет, и поцеловал так, будто скучал. Нет. Она возвращается в настоящий момент и вздыхает; муж гладит живот жалостливо, нежно. Она не понимает, где заканчивается Дотторе, и начинается… Он так и не сказал, какое имя носил до того, как вступил в Фатуи, но она уже понимает, что восточное, пустынное. На плечо опускается поцелуй; она не отстраняется, и он перерастает в легкий укус. Очередная метка. — Выпей вино, — предлагает муж. Странно, что не снотворное. — Не хочу, — разворачивается она в теплое объятие; прячет затылок под острый подбородок. — Чай? — щекочет шепот ухо. — Сделай, — тихо просит она, хотя не желает, чтобы он вставал с кровати; хотя знает, что лед очень тонкий. Дотторе поднимается с постели, прижимая к себе; сажает на чайный столик и возится с заварками, стоя между разведенными ногами. Он тихо рассказывает про эксперимент, который планирует провести завтра, и она неожиданно ловит себя на мысли, что слушает. Может, архонт Любви не ошиблась, когда заставила подписать брачный контракт?