to cherish you

Зимнее солнце наполняет маленький кабинет зыбкими лучами; они не греют и они не несут свет, а лишь танцуют с поднятыми в воздух пылинками. Нехотя, она зажигает свечи, и вскрывает письмо от матери. Ничего нового; одни лишь радостные вести и наивное желание увидеться с внуками. Она опускает недовольный взгляд на собственный живот и скармливает пламени пергамент, пока огонь не опаляет ладонь. Служанка недовольно смотрит, как она сдувает пепел на ковер. Они встречаются взглядами, темный и светлый, и исключительно долго не отводят глаза. У девчонки есть имя. Мили, кажется, но это неважно, не стоит даже запоминать; прислуга меняется исключительно часто. Дотторе ценит покорность, а не верность. Она это прекрасно знает, но упрямо поджигает очередной конверт; не желает ни читать, не отвечать. Все эти бесконечные праздники и встречи… — Он тебя накажет, если увидит, — говорит служанка и указывает на пепел. — Вы, — поправляет она. — Он накажетвас, если увидит,леди. Или госпожа. Решать тебе. Служанка фыркает; закатывает до того красивые небесные глаза, что она ощущает зависть. — Смысл не меняется. Повисает молчание. Только даже сквозь многие этажи, каменные балки и мраморные перекрытия, доносятся звуки того, что происходит за дверями в подвал; крики боли и машинный гул. — Накажет как? Я и так не покидаю поместье, — вздыхает она, когда сжигать уже нечего; только себя, разве что. — Я не знаю. Это он злой гений, — пожимает плечами девчонка. Юная и языкастая — мертвая или сосланная в глушь. — Такой ли злой? — откидывается она на стул. Она не понимает, зачем продолжает диалог; может, от скуки. — Спасибо, что не отрицаешь, что я гений, — неожиданно скрипит дверь. Помещение наполняет аромат стерильной смерти; спирт и эфир, и еще даже до того, как Дотторе переступает порог. Она вздрагивает, поднимаясь на ноги; служанка же кланяется и прячет глаза в пол; осторожно, боясь издать лишний звук, покидает кабинет. Что-то даже роняет и мгновенно взрывается шумными, слезливыми извинениями. И Дотторе, и она брезгливо морщатся, и одновременно указывают на дверь. — Ты и до того, как мы поженились, редко гуляла, — будто бы в укор вздыхает муж, опуская на стол очередные книги, которые наверняка потребует, чтобы она прочитала. Медицинский справочник и сумерский словарь. Как… заботливо. Наверное, чтобы она не скучала, или чтобы выстроила из каждой книги табурет и наконец-то повесилась, перекинув простынь через хрустальный абажур. С Дотторе невозможно сказать. — Мне сказали, у тебя слабое сердце, — звучит это, как оправдание пленения; даже если и правда, даже если она действительно болезненная и хрупкая. — Слабое ли? — она, улыбаясь, ловит его ладонь и опускает на приподнятую грудь. Доктор слабо смеется, вскидывая подбородок. Он немного давит пальцами на податливую плоть; прерывает прикосновение только для того, чтобы зубами стянуть перчатки, и возвращает руки на место; мнет и сжимает, явно наслаждаясь ощущениями. — Чего ты желаешь, честный ответ или несусветную, дурацкую пошлость? — кажется, у Дотторе достаточно хорошее настроение, чтобы она немного, но расслабилась. Хотя бы опустила плечи. Она боится; забывает про страх только в кровати. — Совмести, — предлагает она, опуская ладонь на ладонь; опираясь на стол и заглядывая в крохотный разрез маски, скрывающей красные глаза. — Я… я не знаю как, — опять легко посмеивается Дотторе. — Но я предполагаю, что это не разговор, а прелюдия. — К чему? — хлопает она ресницами так невинно, будто не понимает, что делает. — Ханым, — почти что разочарованно вздыхает мужчина и, неожиданно, уже второй раз за короткий диалог, оправдывается: — Я не могу. У меня через час встреча. — Что это значит? — замечает она новое, иностранное слово; Дотторе обычно говорит чисто, ничем не намекая, что он чужеземец. Разве что веснушками; она, не спрашивая, приподнимает вороний лик и целует обветренные уста. Так, на прощание. Доктор замирает от неожиданности, но не отстраняется. — Узнай, — кивает он на словарь. Между ними из любви только похоть, а слово все равно почему-то переводится, как «милая», сколько бы она не резала указательный палец страницами, отчаянно надеясь ошибиться, сколько бы не скользила глазами между ровными строками, мечтая разучиться читать. Она сжигает словарь тоже; разводит камин, хотя не знает как, но упрямо и раз за разом пытаясь пробудить между бревнами пламя, пачкая нежные руки и дорогое платье об уголь — не успокаивается, пока книга не загорается. Она отказывается.