to know the signs / part 2

Второй вестник — это тошнота. Любой запах провоцирует приступ; и даже вид когда-то любимой выпечки выворачивает желудок. Софи не помнит, когда в последний раз чувствовала себя настолько плохо физически. Морально, конечно, она безустанно культивирует собственное несчастье. Куриный бульон наполняет таз, который представляет Мили. Служанка встревожено причитает и убирает выпавшие из прически пряди. — Ну что вы так, госпожа? — Я не специально, — переводит Софи дыхание и закрывает глаза. Вдох, выдох и тошнота уже не сжимает горло. — Убери это. Мили слушается и повинуется, а Софи, придерживаясь за мебель, доходит до купальни. Горячая ванная — чуть ли не единственное, что спасает от бесконечной усталости. Главное, конечно, не дышать глубоко и даже не смотреть на столик, заставленный эфирными маслами. Доктор переступает порог тоже; не здоровается, не говорит «доброе утро» — лишь наклоняется и целует в затылок. Софи слабо улыбается, откидываясь на мраморный бортик. Она тоже молчит; наблюдает, как муж умывается и берет в ладонь бритвенный станок; шкатулка, в которой он лежит, Дотторе запирает на ключ. София делает вид, будто бы не понимает почему, поглаживая тонкий белоснежный шрам, пересекающий запястье. С кем не бывает. — Опять стошнило? — наконец, спрашивает Доктор, утирая лицо. Кивок. Молчание. Муж смотрит, не моргая, и алые глаза скользят по водной глади — застывают только на груди, не спускаясь на живот. Они не говорят про это, уже нет; она больная, а он… Божественному противоестественно создание — только разрушение и разложение собственной души на осколки. — Я так этого хочу, — всхлипывает Софи, пряча лицо в руки. Дотторе уходит и дверь хлопает до того сильно, что дрожит потолок, а вода выплескивается на пол. Еще недавно, он только и говорил, что желает дитя. Софи соскальзывает на дно купальни; желание сделать вдох обжигает грудь. Каждый раз, когда это происходит и Мили, впиваясь ногтями в плечи, вытаскивает на мраморный пол, девушка думает, что в следующий раз обязательно получится. Или Дотторе не закроет ящик, где лежит бритва. … В поместье приезжает настоящий доктор; кто-то, кто верит, что Иль Дотторе не предатель, или кто-то, кто просто очень любит деньги. Но он улыбчивый и добрый, с теплыми руками, и Софи не плачет, когда мужчина измеряет пульс, забирает на анализ кровь и трогает живот. Она ждет очередное замечание, очередной диагноз — анемия, анорексия, психоз, но доктор лишь расцветает, когда пробирка, в которую он добавил кровь Софи, окрашивается в фиолетовый. Это что-то новое. Обычно цвет не меняется — и обычно Дотторе разочарованно вздыхает. — Поздравляю! — смеется доктор. — Срок, конечно, совершенно маленький, поэтому я бы не сообщал никому, пока не переступите рубеж двенадцатой недели. Вы, конечно… не очень… дружелюбная почва для новой жизни, госпожа. Я пропишу лечение. Что? Неужели? Неужели?! Софи охает и в первый раз за год ощущает счастье, которое не относится к постели. Глаза наполняются слезами; счастливыми слезами. Это невозможно; она опускает ладонь на живот, изрисованный мелкими царапинами-полумесяцами, и вслушивается. Ничего, пока ничего, но скоро… — Мили, принеси обед, пожалуйста, — она немедленно звонит в колокольчик для прислуги. Не ради себя, а ради дитя. Маленький. Драгоценный. Любимый. Дотторе же крошит в ладони стакан с виски и указывает на дверь. Доктор испаряется, не забирая саквояж с инструментами. — Ну конечно. Когда, если не сейчас? В самое неподходящее время, — шаг, один, другой и третий и муж хватает за подбородок, заставляя заглянуть в прорези вороньей маски. — Зандик… — и радость превращается в ужас, потому что Софи хорошо знает тон, после которого Дотторе замахивается, и она же не верит, что удар примет на себя подушка. Ну что опять не так? Что не так?! — Мне это не нужно, — он неопределенно указывает на живот Софи; указательный палец дрожит от плохо сдерживаемой злости. Печаль и гнев похожи, и Софи осознает это неожиданно ясно, когда вселенская грусть, которую она холила и лелеяла, внезапно превращается в неисчерпаемый ресурс ярости. Она, неделями поднимавшаяся с кровати, только оперевшись на что-то, подскакивает на ноги и ударяет Дотторе в грудь обеими ладонями. От неожиданности, мужчина отступает на шаг. — ЭТО? — и на пол летит бутылка дорогого виски, последний оплот роскоши. — ЭТО? Ты не сделал ничего, чтобы ЭТО предотвратить! Как он смеет?! Он, предатель, мерзавец, червь! Сознание взрывается фейерверками, и каждый новый залп — это перевернутая мебель и воспоминание про насилие. — ЭТО?! — рычит София, и голос, способный только стонать и плакать, превращается в крик. Идиотская маска тоже летит на пол, сбитая двумя повторяющимися, звонкими пощечинами. Доктор перехватывает руки до того, как третья оплеуха превращается в кулак, нацеленный в нос. Она терпела, и она терпела долго, и она устала, загнанная в угол. Чтобы Софи не делала — все не так и не этак. Вода точит камень; самый забитый зверь вспоминает, что имеет клыки. — КАКОГО ЧЕРТА?! Кровь Дотторе все равно красная, несмотря на прикосновение к божественному; мужчина уже не реагирует на боль, не отходит и не отшатывается — эффект неожиданности быстро проходит. — Я предполагал, что зачатие невозможно! Мне сотни лет! Софи взвизгивает и выкручивается из крепкой хватки; только вид крови, которая когда-то окропила простыни, приносит облегчение. — Ты постоянно твердил, что желаешь дитя!!! Доктор отступает на шаг и вскидывает руки в воздух — сдается вместо того, чтобы око за око и зуб за зуб. — Объясни, — требует Софи, тяжело дыша. Она смотрит в окно и в первый раз не думает, как выброситься — а как выбросить Дотторе. И Мили, черт побери, поможет, и Царица, наверное, даже похвалит, а папенька счастливо подкупит суд и построит в поместье новой крыло для внучки. — Один… — начинает Софи отсчет и она верит, что сделает это. Не окно, так осколок от бутылки. Или, черт побери, собственные ладони — пусть Доктор почувствует, каково это, когда собственное дыхание замирает под чужими пальцами и что Софи испытывает каждую ночь. — Я — враг Снежной. Как мне защитить тебя и… дитя? Ох. Ну конечно. Обессиленная, она падает на ковер, и разбитая бутылка режет голени и колени. Идиотка. Дотторе опускается на диван и прижимает к себе; берет в плен в пространство между руками и согнутыми коленями — маленькая, теплая клетка телесности, из которой не вырваться. — Срок ведь очень маленький. Многое может измениться, — шепчет муж, целуя в висок. — Нет, нет, нет. Ничего не изменится. Я запрещаю! И вот, София снова плачет.