to know the signs / part 1

Первый признак — это усталость. Софи и в самые лучшие дни едва существует. Только когда зажигаются свечи и Дотторе переступает порог спальни, девушка живет — между стонами и поцелуями и в пик, где наслаждение оглушает и ослепляет. Все остальное время она узница мягкой постели, и глаза открывает только для того, чтобы привести себя в порядок в преддверие ночи. Ежевечерний ритуал, наполненный долгими ванными, сладко пахнущими кремами и тонкими кружевами, — это единственное задание, которое осталось у девушки. Но Софи все равно не справляется. Последние три недели она проводит в кровати и просыпается только для того, чтобы накричать на Мили. Служанка не стучится. Софи резко садится. Виски уже сжимает головная боль: она провела первую часть ночи между коленями Дотторе, молясь, а вторую — горько рыдая, представляя, что он проиграет суд, и что поместье, деньги и титул канут в небытие. — Уйди, пожалуйста, — вырывается из груди жалкий всхлип.       Но Мили не уходит — Мили создает шум; и даже если нечаянно, каждый звук все равно доводит до горячки: то, как стучат о паркет лакированные туфли, как шуршат тяжелые юбки, как дрожащие руки ставят на стол очередной поднос… — Ну сколько раз повторять? Я не желаю тебя видеть! Почему тебе непонятно, когда на тебя не орут?! — пугает даже себя Софи. Она закрывает ладонями рот, но уже поздно. Абсолютно бессильная, она срывается на единственную, кто не даст отпор. — Я принесла лоскутки для нечистой крови, — блеет служанка, потупив глаза, и указывает на тканевый мешок с самодельными прокладками. Румянец обжигает щеки. Пока Софи разлагается в кровати, существуя только для того, чтобы служить Дотторе в любви и похоти, это Мили взяла на себя ответственность за реальный мир. Это Мили отжимает лавандовое масло для ванной. Это Мили отглаживает шелковые простыни и меняет наволочки. Это Мили подготавливает очередной кружевной комплект. Это Мили заваривает расслабляющий отвар и расчесывает единый ком сбившиеся пряди. Это Мили следит, чтобы она не запятнала постель. — Она опаздывает. Кровь, — и подушка, будто щит, закрывает пустой, бесполезный живот. Софи жена уже год. Но не мать. Она не помнит, когда кровила в последний раз, чтобы вести хоть какой-нибудь отсчет собственной бездарности. — Это потому что вы мало едите, — забывается Мили; она округляет глаза от собственной наглости, но не охает и не извиняется, а лишь продолжает: — Ну извольте же испить хотя бы постный бульон. Пожалуйста, милая госпожа, вы увядаете! Возмущение спирает грудь, но мощи на очередное нравоучение про этикет и статус уже не хватает; Софи просто прячется под одеяло. — Изыди, дурочка. Мили извиняется; бормочет что-то тихо и уходит, не закрывая дверь. Сквозняк играет с тяжелыми шторами. Помещение спальни наполняет тихий плач. В первый раз за долгое время, Софи поднимается с кровати — и лишь для того, чтобы швырнуть прокладки в каминное пламя. Собственное тело окончательно сломалось; ни дитя, ни даже крови. Только усталость и постоянная тошнота. В первое время, Софи мечтала про то, чтобы подарить Дотторе наследие — дитя, незапятнанное экспериментами и не выращенное из пробирки. Она очень старалась: пила специальное травяное снадобье, отвратительное на вкус, и даже закидывала ноги на подголовник кровати; в любое деревенское поверье верила, как в научный факт. Недели становились месяцами; надежда обратилась в отчаяние. И без того хрупкий рассудок окончательно помутнел. Софи уже желает дитя не ради Дотторе, а ради себя — чтобы хоть для кого-то быть сильной; чтобы дарить тепло и нежность, а не одно сплошное и бесконечное разочарование. Но ничего не получается! Опять и снова, и Софи всматривается в собственное отражение, бледное и больное. Пеньюар соскальзывает на пол; ладонь упирается в живот и впивается ногтями в плоть. Безмозглая идиотка. Даже подзаборная псина залетает с первой случки — но не она, не леди, единственная задача которой — рожать потомство. Дура. Кровавыми полумесяцами Софи оставляет себе напоминание про собственное безобразие, и только боль заставляет разжать ладонь. Глаза фокусируются на приоткрытой двери. Надо бы пройтись, потому что еще немного, и она пустит корни в кровать. Ноги ощущаются слабыми и чужими, отвыкшие от любой нагрузки, кроме как быть широко разведенными или заломленными не плечи. Софи страшится того, что скрывается за тяжелыми дверьми. Она слышала, как двигалась мебель; как приходил судебный пристав и как арестовывали имущество под крики Мили — и как старинными полотнами и драгоценными статуэтками Дотторе оплачивал собственный залог. Роскошное поместье превращается в склеп, и Софи единственный призрак, который его населяет. Она бродит опустевшими коридорами. Белоснежный подол подметает грязный пол; не хватает прислуги, чтобы поддерживать порядок — многие или сбежали, или ушли, когда не получили жалование. Если написать в родительское поместье, то папочка, конечно, выпишет чек достаточный, чтобы еще десятки лет содержать особняк и не бедствовать, но Софи гордая; или трусливая — Дотторе откажется от помощи, даже если потонет под банковскими счетами и кредитными выписками. Панталоне уже не друг, а кредитор, и забирает из конюшки белоснежную лошадь, которую и подарил Софи на день рождение. Все Фатуи — предатели, и Царица тоже. Софи не стучится — бесшумно проскальзывает в щель между дверями, ведущими в подвал. Кабинет Дотторе опустел так же, как и особняк — забрали все, даже книги, и гигантский дубовый стол выглядит, будто заброшенный алтарь. Муж все равно работает; чертит что-то и выглядит, как и обычно, совершенно недовольно. — Тебе не холодно? — указывает девушка слабо тлеющий камин; она ежится, запахивая халат. Доктор делает вид, словно только что заметил Софи. — Софи? Так странно видеть тебя не в постели, — расцветает оскал в тени маски. — Или же ты наконец-то осознала, что дверь спальни даже не имеет защелки? Только ты пленишь себя. — Все настолько плохо, чтобы экономить уголь? — не реагирует она, хотя глаза уже щиплет соль. — Нет. Но ты привыкла… к определенной роскоши, — наконец-то отзывается мужчина. Это не звучит, как укор, а как факт; как что-то, чем он практически гордится. — И для того, чтобы ты каждый день репетировала собственное утопление, принимая горячие ванны, я не отапливаю подвал. Я все равно предпочитаю холод. Софи хмыкает. В жертвенности, о которой она не приносила, скрывается не любовь, а контроль; ошейник затягивается на еще один дюйм. Скоро она задохнется, а Дотторе только скажет, что она неблагодарная дрянь. — Спасибо, — все-таки выдавливает девушка и обходит дубовый стол; просачивается в пространство между мужскими коленями, чем вызывает театральное удивление. — Ах… И с чего это вдруг? Разве я заслужил? Разве я не испортил тебе и без того никчемную жизнь? — спрашивает муж, но притягивает к себе. Ледяные ладони двумя оковами ложатся на стан. — Я решила… посмотреть, что происходит за стенами спальни. — Предполагаю, увиденное огорчило тебя, — вздыхает Доктор и немного наклоняет затылок; немая просьба снять вороний лик. — Знай: я сделал все, чтобы арест не коснулся золотой клетки, в которой ты обитаешь. Благо, служанка достаточная идиотка, чтобы служить просто за возможность смотреть на тебя. Впрочем, не мне судить. Под озябшими пальцами щелкает замок маски и Софи нежно разглаживает вдавленный отпечаток, пересекающий мужские щеки. — Спасибо, — повторяет девушка опять; пока он продает мебель, она кутается в шелк и надевает сапфировое колье в постель. — Поцелуй, — одними губами просит Доктор, и Софи опускается на мужские колени. И вселенская печаль отходит на второй план; и грудь спирает теплое и щекотное чувство, и девушка едва сдерживает тихий смешок. Под устами горчит алкоголь; Дотторе пьет, чтобы забыться. Софи знает, как минимум, еще один способ не думать про то, что случилось с лунами. Подол скользит под пальцами; рука заползает между телами и под кожаный ремень и жар чужой плоти поддается в кулак мелкими толчками. Она сжимает ладонь. — Ты несносная, — шипит Доктор и откидывается на стул. Софи спускается, поцелуями и укусами, на горло Дотторе, и отодвигает в бок кружевное белье; всего один миг резкой боли, и рассудок туманит наслаждение. Она двигается медленно, едва шевеля бедрами; не приподнимаясь, а выписывая круги. Удовольствие накатывает волнами, прилив каждой из которых контролирует только она. Доктор заводит руки за затылок, чтобы не мешать — чтобы не сорваться и не впечатать в стол, — и смотрит, тяжело дыша. Софи смотрит в ответ, не отводя взгляд. Она желает, чтобы он видел, как эгоистично она получает наслаждение, и что он — лишь инструмент. Абсолютно бессильная, она ищет власть даже в похоти. — Это приятно только тебe. Меня же… фрустрирует, — стонет в собственное запястье Дотторе, но вторая ладонь уже между ногами Софи; приближает пик. Она не противится; даже в страсти, девушка ленивая. — Еще немно- ах! Узел, стягивающий живот, распутывается, и жар размягчает конечности — и она прячет лицо в мужское плечо; но они, конечно, еще не закончили. Он впечатывает в стол, сметая бумаги. — Леди первые; таков этикет, разве нет? — шепчет Дотторе. — Что ж, позволь мне.