Как золотится прядь,
слепотою грозя!
С лица её не убрать.
И к лучшему, что нельзя.
Не провести пробор,
гребнем не разделить:
может открыться взор,
способный испепелить.
И. Бродский «Горение»
Макушка смачно ударилась о кривые бетонные ступеньки, и Джеро порадовался за девчонку, — та уже остывала, боль от удара не чувствовала. Парень посмотрел под ноги — как, почему он ещё не привык?
Бабушка всегда учила быть с людьми вежливым, обходительным, тем более с девочками. И Ëкота, никогда тех наставлений не забывая, нежно гладил белёсые руки, в отличие от Шина — тот остервенело держал труп, впиваясь короткими ногтями, волочил малышку по ледяному, как теперь и она, бетону, иногда пиная болтающуюся голову острым ботинком.
Уэно агрессивно (как, в целом, всегда) посмотрел на парня из-за плеча и бросил, схаркивая куда-то в сторону:
— Ключи доставай, кретин, и побыстрее, нам ещё штук десять сюда тащить, — утрировал, и Джеро всё больше ощущал накатывающую дрожь. Поворошил в кармане, пытаясь нащупать холод металла, но на фоне общей обстановки ключи казались обжигающими.
Всё хорошо, нет, он не плохой человек. Всё правда-правда в порядке. Дома бабушка. Тепло, как только она и умела, улыбнётся внучку. Заварит чай: «На пару раз осталось, милый, зайдешь завтра, купишь?» Накормит пирожками, его любимыми, с рисом и рыбой. Бабуля всегда, когда их готовила, рассказывала ему сказки, пока маленьким был, самые свежие сплетни — как повзрослел.
Они посидят пару минут, она расскажет ему о красавице соседке, что так хороша-мила-прекрасна, и, о, как же она хочет видеть их вместе! Завтра точно-точно познакомить надо! Какая бы красивая пара была: пацан-бандит и молодая блядь.
О, нет, бабуль, он знал ту соседку, довольно давно
и трахал тоже, как только её, лет в четырнадцать, приволокли по тому же бетону всю ободранную, такую дрожащую и сжавшуюся в истеричных рыданиях, молящую о пощаде. Он тогда, совсем ещё зелёный (хотя и сейчас мало что изменилось), до крови кулаки сжимал, в попытках унять рвущиеся наружу слезы.
Благо, они у него хотя бы человеческие.
Громоздкая дверь открылась, пропустив их в смрадный подвал. Глянул в тёмный угол, куда свет даже с распахнутой настежь дверью не попадал, на мелкий комочек детской плоти, в котором жизнь выдавала лишь мелкая дрожь.
Джеро поежился — воняло здесь, честно, невыносимо. И как эта мелкая дрянь здесь вообще ещё копыта не откинула?
Шин, увидев замешательство парня, проследил за его взглядом и злобно оскалился на девчонку. Ну, живая которая. Хотя на мёртвых так же глядел, порой даже с большей злостью. Фыркнул и откинул мягкое тельце трупа к бетонной стенке.
— Радуйся, будет с кем поговорить, ведьма, — комочек сдавленно дёрнулся.
Ëкота к «ведьме» (конкретно с маленькой буквы, потому что имени собственного в этом глупом слове не имелось в виду) вопреки остальным такой ярой ненависти не испытывал.
Лишь душащую жалость. Шин с ним согласен не был — как можно жалеть того, кого нарекли ведьмой? Босс сказал ненавидеть — он исполнял приказ. Как и всегда — быстро, сразу, не рыпаясь и не задавая вопросов. Слова его обработке не должны подвергаться, он ведь здесь Босс не просто так. И вот эта вот наигранная (он был в этом уверен) святость паренька Шина до скрипа зубов бесила. Ты, мол, сюда не спасать людей пришёл, псина сутулая. Он старше него по возрасту, званию и далее по списку, а этот малец ещё смеет пререкаться, что-то лепетать о том, что «ну не надо же так грубо, человеку больно!» Уэно в такие моменты своими острыми, точно лезвие ножа, костяшками кулаков метил в скулу пацана. После злостно вёл плечом, следя, чтобы крупные спелые капли крови не попали на только утром начищенную обувь.
Девочка что-то сдавленно прохныкала, ещё сильнее заламывая ручки за спиной.
Если Ëкоту когда-нибудь спросят: «Что такое Рай?», он, наверное, смущённо промямлит что-то про добрый бабушкин голос и пирожки. «Что такое Ад?» — жизнь этой мелкой ведьмы. Никто уже даже не помнит, как и когда её нарекли этим словом, таким, если подумать, ужасающим. Почему? Потому что не человек.
Кто угодно, но не человек.
Человек взглядом убивать не может. Человек так не кричит. Не орёт умирающим ястребом. А, поверьте, Джеро эти ночи запомнит на века. Он ведь буквально чувствовал, как в глотке кровь сворачивается, там же застревает, делая вопль ещё более истошным.
Хотя куда больше-то?
Его поначалу даже вина мучала, мол, за что с ней так? Со временем ответ нашёлся: посто так. Просто потому что место такое — злачное. И, в целом (Ëкота это давно понял, но принимать отказывался, всё ещё боясь жизни, которую живёт), здесь оставалось немного вариантов: обращать внимание на всю творящуюся поеботу и сойти с ума или лишиться намертво всех чувств, слепо передвигаясь по лестнице жизни глупым безвольным солдатиком, но остаться в здравом уме (гарантии чего, конечно, не давалось).
Джеро старался балансировать между обоими вариантами, иногда всё же заваливаясь в сторону первого. Например, когда его снова заставляли идти в чёртов подвал. Видеть эту чёртову маленькую девочку, которая снова
божекакжетызаебала орала. Как у неё вообще хватало сил? Почему не затыкалась даже ночью?
Но в один момент замолкла. Вот так, просто. Не начала кричать меньше, тише, нет — перестала совсем. Джеро ещё какое-то время не верил, не хотел верить, слышал фантомные стоны, похныкивания, зычный плач. И всё же дошло — смирилась. Понял он это окончательно, когда снова пришёл за ней одним очень противно дождливым вечером. Взял привычно аккуратно, боясь порушить хрупкое тельце, но в ответ не получил ни криков, ни препираний, ни, в целом, малейшего сопротивления — даже не ойкнула. И вся она была ужасающе расслабленной. Как и все те сотни трупов, которые они с Шином таскали постоянно.
Осознание пришло резко, словно бы окатив ледяной водой: ей уже глубоко похуй, куда и зачем её снова потащат.
Убивать? Хорошо. Терпеть избиения? Не вопрос. Жизнь и так — одно сплошное терпение, сжатые челюсти и руки.
Ëкота понял, что непозволительно долго смотрел на человека (человека ли?), чьего взгляда боялся больше всего, и нервно повёл плечом, стараясь поскорее свалить. И забыть. Не думать. Пожалуйста, просто не думать о ней и её жалкой жизни, в ужасах которой он виноват.
— Хватит глазеть уже, пошли, — Уэно толкнул его в спину, подгоняя к выходу.
Вина осталась покалыванием на кончиках пальцев, и Джеро торопливо зашагал по лестнице.
Не оборачиваться.
Не смотреть.
Не думать.
Выполнять приказ.
Он вдруг вспомнил, что их там, наверху, ждёт ещё пара хладных тел. К трупам-то он привык, только смотреть в глаза им он точно не хотел. Приходилось.
Пахло — от подвала вплоть до второго этажа — в этом здании чем-то странным, вызывающим рвотные позывы и зуд. Хотелось, честно, съебать и подальше. Бежать куда угодно, только дальше. Дальше от этого инфернального безумия.
Особенно отвратно несло от Элис, несмотря на стоимость её изысканных духов. Ëкота не знал ни кто эта женщина, ни как она здесь оказалась, ни почему она что-то решает. Она что-то рассказывала о ней, но было понятно по одному лишь всхлипу: лучше эту тему не поднимать. Ему сказали слушаться — выполняет.
Потому что и выбора-то нет. Потому что иначе денег не дадут, и уже готовить пирожки и гонять чаи с молодой старушкой будет не на что. Но выбор был, просто Джеро, хоть и человек, но человек ужасный. Таким только и делать, что портить этот мир одним своим существованием.
Элис появилась здесь не так давно и почему-то сразу получила поразительно много прав. Была она женщиной, честно говоря, красивой, со свойственной много пережившему человеку мудростью. По слухам, трахалась с боссом. Они смотрелись красиво, но отвратно до одури. И всё же, как бы от неё не пахло, Элис была человеком уважаемым и не уважающим никого, а потому приходилось вслушиваться в её строгий тон.
Джеро её не ненавидел, не за что. Он, в целом, не особо знал, каково это — ненавидеть людей.
Ненавидел это двухэтажное здание, ненавидел душащий запах, ненавидел все эти слова, в раз обрывающие жизни тысяч (не)людей. Но не ненавидел ни тех, кто убивает, ни тех, кого убивают.
Просто не получалось. Вот и всё. Из людей у него получалось ненавидеть, разве что, себя. Потому что у него, в отличие от них, выбор действительно был. И выбрал он это. Теперь терпи, дурак. И не смей снова смотреть на неё так. Не смей жалеть. Ибо так же, как ты выбрал таскать трупы, она выбрала их делать. Так ему всегда говорил Шин, только в истинности этого выбора Ëкота сильно сомневался. Что вообще может решать маленькая девка, у которой ещё молоко на губах не обсохло?
Правильно, ничерта она не решала.
Уэно снова схаркнул куда-то в сторону. Последний — всё. Кажется, это был какой-то мелкий барыга, отказавшийся платить за товар. Джеро не помнил да и не вникал особо. Столько таких он уже таскал и не сосчитать. Все тела и лица постепенно слились в одно зловонное варево, давившее на паренька всё больше с каждой минутой. А босс был всё таким же жадным до крови.
Не смотреть.
Не думать.
Он в этом механизме только маленький винтик, и его это вполне устраивает, пока бабушка и она в порядке.
Ноги, как и всегда после подобного челночного бега, ватные, и Джеро еле держался, поднимаясь по лестнице.
Спиной почувствовал убийственный взгляд Шина и автоматически съежился. На первом этаже осталось удивительно мало людей, а именно — никого, кроме босса.
Тот был мужчиной лет двадцати пяти, вызывал он поразительно противоречивые чувства: и уважение, и бесконечный страх вперемешку с первородным ужасом. Сидел на диване и курил привычные горькие сигареты, что своей вонью заполняли всё пространство, и смрад этот, казалось, можно потрогать. Он расслабленно глянул на парня и рукой подозвал к себе.
— Сядь-ка сюда, Джон, — он, вроде, за всё пребывание Джеро здесь (а это довольно много) не запомнил его имени, но оно и хорошо — этой чести удостаивались лишь особо отличившиеся, как в хорошем, так и в плохом смысле. Джеро не хотел быть никем из них.
Даже не смотря на Шина, мужчина почувствовал его удивлённый (впервые за долгое время) взгляд, приказал идти домой, хоть дела ещё не закончены.
Ëкота давно так не хотел сбежать. Ноги считали по-другому, и за это он их проклинал. Ни туда, ни сюда — стоял на месте изваянием, глупо разинув рот, в попытке то ли возмутиться, то ли вдохнуть. Но воздух спертый и словно бы обволакивал, хватал стальными пальцами за плечи, на дно силками тянул. А Джеро — господи, как жалок! — барахтался беспомощным насекомым в болоте, но тонкое тельце плющило под толщей дерьма, и Джеро уже не в силах… Не в силах. Ни Христос не спасёт, ни один из тысяч и тысяч богов.
Но сейчас это не важно — давай, просто подойди к этому ебаному дивану и сядь. Да, рядом с ним. Да, воняет. Да, страшно. Да, дома бабушка, волнуется и ждёт. Да, ты пропахнёшь этой горечью табака, а она будет шарахаться от тебя за километр, потому что для неё этот запах означает только одно. Сядь.
И не думай.
— Дело к тебе есть есть, малой. Хонда просил сегодня заскочить к нему в больничку, бумаги передать, а у меня, видишь ли, дела важные образовались, — он стряхнул пепел куда-то в сторону и посмотрел Ëкоте прямо в глаза своими, пустыми и ничтожно-высокомерными. Джеро отчего-то мечтал дожить свой короткий век, ни разу в них не взглянув, потому что боялся. Не получилось. Хотел уж было согласиться, но увидел собственное отражение в расширенных зрачках.
— Почему именно я, а не Шин? Он ведь машину водит, у меня даже… — пробормотал скомканно, но оказался перебит.
— Не задавай глупых вопросов, Джерри, — ого, почти попал, — просто делай, что сказано. Тем более он сказал, мол попросить о чём-то тебя хочет, а я в его дела влазить не собираюсь, пусть сам разбирается.
***
В начале был огонь.
Жаркий, душащий, вездесущий. Он въелся в её волосы и душу, словно металлическим клеймом на плече и всей жизни высек собственное проклятие — такое отвратительное слово «ведьма» поверх имени.
А вместе с огнем пришёл он. Девочка не знала, как его зовут, но от него несло дорогим парфюмом и смертью. Рядом с ним хотелось ничего не чувствовать: ни запаха, ни боли. И, желательно, умереть. Она его ненавидела всей своей маленькой жалкой душой и мечтала никогда больше не видеть. И, в целом, не видеть ничего вовек.
Ибо каждый раз видела одно и то же — глаза. Испуганные, злые, молящие о пощаде — разные, но в то же время абсолютно одинаковые. Одного цвета — никакого.
В них горела Жизнь. Пылала, трепыхала в предсмертной агонии, задыхалась едким дымом, визжала резаной птицей. После были трупы. Много. Такие же, как и глаза — разные и никакие. Она раз за разом, глядя на мир, наблюдала лишь смерть Жизни. Казнь, в которой сама же и была палачом. Не понять только, почему и за что.
Почему убивает?
Почему она?
Почему «ведьма»?
Объяснять никто, конечно, не собирался. Девочка ненавидела видеть, но по идиотской иронии жила от смерти до смерти. От рек из глаз до треснувшего черепа. А после — снова тьма.
Узел повязки сильно давил на затылок, но не сравнимо с болью в глазах. Ах, как же девочка мечтала их выколоть к чертям собачьим. И чтоб уже в последний раз из этих бесцветных дыр хлынули алые реки, течением своим на щеках рисуя борозды. Чтобы каждый точно-точно знал: снова рыдала. Да сколько можно-то, а.
Тряпка тысячный раз пропитывалась кровью, прилипала к коже. И уже не падала — держалась на вселенском детском горе. Тогда её, конечно, силы не жалея, резко сдирали. И вновь текла кровь. Под бровями, по векам, щекам, подбородку, шее. Смывал ли кто-то? Да. Только он — только Хонда.
Девочка не знала, в какой момент он появился, казалось, всегда был рядом, но от него сильно пахло табаком и тоской по прошлому. Рядом с ним хотелось жить. Поэтому хриплый прокуренный голос девочка пыталась запомнить максимально хорошо.
Он любил рассказывать истории из жизни, особенно, об уже усопшем друге. Тот был таким сильным, смелым и по описанию писаным красавцем, очень похожим на неё своими рыжими патлами, что ей оставалось лишь выжать сотканный из всех своих фантазий кривой-косой образ. Был чудным человеком, добрым, с обостренным чувством справедливости, любил пить пиво и вечерами играть на пианино. Да, его друг был хорошим человеком, многое умел, и плата его была немалая.
Хонда много рассказывал и о своей семье. Странной, больной, но семье. Мама у него умерла от чахотки, а отец виделся в сознании каким-то варваром-людоедом, умевшим, разве что, неистово кричать и в бешенстве топать ногами. И всё же был ей симпатичнее него.
Хонда, в целом, научил девчонку всему, что она знала до выхода из этого злачного места. Читать, говорить, но, конечно, больше — слушать, внимать каждому слову, ибо, когда зрение подводит, нужно уметь ориентироваться по звукам. В конце концов, научил держать в руках карандаш и мало-мальски понимать устройство мира за пределами стен.
Его приход означал для девочки несколько вариантов: вновь тренироваться не_убивать (за всё проведённое там время получилось лишь один раз), слушать истории и глупые анекдоты или во что-нибудь играть.
В конечном счёте всё сводилось к единому — видеть. Когда приходил Хонда, ей разрешали видеть, не убивая. Он до какого-то времени был единственным человеком, не боявшимся её взгляда. Не прямого, конечно, в очках. Остальные, лишь завидев не скрытые тканью брови, убегали дальше-дальше-дальше
и правильно делали, оставляя её, снова плачущую, снова всю в крови, одну. На холодном бетоне.
Бетонным было всё: пол, стены, небо, слова, которыми с ней общались, воздух. Холодным и бетонным. Это ощущение сохранилось и на всю последующую жизнь, мешая иногда сидеть даже на самых мягких стульях, спать на тёплой кровати, идти по земле, жить.
Хонда много говорил о магах и магии в целом, но она ведь понимала — никакой она не маг. И не человек. Она — «ведьма». Просто «ведьма». По сути своей и образу жизни. Бесцветная и безжизненная, спосогая нести лишь смерть. Только волосы эти не то огонь, не то земля — хрен поймёшь, тем более, в такой темени — глупо выделялись на общем фоне.
Хонда отчётливо помнил, что, когда они её только забрали, волосы были яркие-яркие, ещё совсем не видавшие ни жизни, ни смерти. На свету янтарём блестели, живые такие, до ужаса, аж дыханье спёрло. Потом потемнели, как и вся девчонка, оставляя светлыми только кожу да нетронутые кровью клочки ткани.
Только глаза у неё изначально были никакие. Бесцветные, прозрачные, быть может, да и какая разница. Цвета, наверное, могил или испещренных язвами трупов.
Да, да, точно. Цвета смерти.
И слава богу, что их завязали. Такое не должны видеть, особенно в последний момент даже самой никчёмной жизни. Такое должны были выколоть давным-давно, когда ещё только родилась. Такое вообще не должно было рождаться.
Но Хонда соврет, если скажет, что никогда раньше таких не видел. Видел. И знал наперёд — ничего хорошего из этого не получится. Сколько ни пытайся, это в конечном счёте принесёт лишь боль и страдания. И смерть — лучшее, что эти глаза могут нести за собой. Но он глупый наивный идеалист и свою роль обещал играть до конца. И сыграл.
О Боже. Боже. Она снова плакала. Хонда не мог этого стерпеть, перебирал колючие волосы, гладил горячие, что удивительно, щеки. Кровь стекала по ним реками, ими же запекалась, трескалась, падала хлопьями на тоненькие ручки. Он пытался остановить, успокоить. Не получалось.
Рыдания, словно бы копившиеся веками, вырывались из глотки скрипяще-визжащими звуками, как разгорающееся пламя. И это было страшно. Как будто древние спящие боги вот-вот пробудятся и раздавят всё сущее. Как будто он снова там.
Хонда мыл ей лицо, держал крепко за дрожащие пальчики и к себе прижимал так же — крепко-крепко. А та билась, билась в конвульсиях умирающей лошадью. Не понимала: ну за что же? З а ч т о?
Взрослые должны помогать детям, а не держать в подвалах на цепях (иллюзорных, конечно, но реальные были бы лучше), не бить-бить-бить везде, не заставлять выворачивать-ломать-лопать-взрывать головы, превращать тела в труху.
Горло заходится спазмами и руки рефлекторно тянутся в попытке удушить, касковырять кожу до глубоких борозд. Метаются по простыне крыльями полыхающей птицы, хватаются за подушку.
Нет. Нет-нет-нет, это ведь не она, совсем нет. Это было давно, да и из памяти почти выветрилось. Сейчас ведь всё в порядке. Сейчас ведь не бьют-бьют-бьют-бьют, не заставляют. Сейчас не воняет. Сейчас — пахнет свежеиспеченными пирожками с рыбой и рисом. Сейчас пора завтракать.
Свешивает ноги с кровати. Пол холодный. Не бетон — ламинат. Трет глаза. Больно. Опять забыла снять линзы.
Остатки кошмара (в последнее время они подозрительно частые) отзываются головной болью — сильней, чем обычно. Она стала чуть ли не лучшей подругой, присутствуя в жизни всегда: и в горе, и в радости, не покидая даже в редкие моменты истинного счастья.
Плетётся в ванную, попутно пытаясь распутать клок волос, хотя больше похоже на простое издевательство над кожей головы. Всё тело ломит, словно бы плющит под тяжестью этого мира, не зря говорят — сон важен. Спать-то она любила, только не ночью. Ночью лучше читать, писать, да хоть фильмы смотреть, но никак не спать.
В постели.
Да, она спит в постели, не на бетоне.
И ест за столом, не как шавка бродячая — как человек.
Че-ло-век. Две руки, две ноги, голова, туловище.
Рен Ëсимура.
Так её звали — Рен Ëсимура. И она человек. 17 лет. День рождения третьего февраля, знак зодиака водолей, любимый писатель Кафка, и какие там ещё вопросы в детских анкетах лучших друзей. Кто нравится? Хм… Пропуск. Но сейчас это не важно.
Чёрный кот, только завидев плетущийся кожаный мешок, шипит и бежит вниз. С животными она никогда не ладила. Но Гисина можно понять, с кухни действительно пахло очень заманчиво, поэтому и Рен, ведомая ароматом, чуть шатаясь, побрела по лестнице.
Первый этаж встретил яркими лучами солнца, рассыпанными по столу карандашами, тетрадями и ручками. Взгляд тут же привлекло огромное темно-серое пятно на скатерти — последствие ночного кошачьего променада по столу. Бабушка с привычным непоколебимым спокойствием жарила блинчики и, заметив девушку, тепло улыбнулась.
— Доброго утречка, мадам, — интонацией, какой и всегда, когда Рен забывала убрать за собой. Строгой, но по-прежнему доброй. И кто её так научил?
— Доброе, я уберусь, только… — как же лень, — позже. Хорошо?
— Никаких позже. Сейчас уберись, нормально поешь и со спокойной душой иди по делам, — было действительно глупо надеяться, что ей это сойдёт с рук, но попытка не пытка. Вдох-выдох. Ладно. Сама виновата, не первый раз такое, даже не десятый, давно пора было усвоить урок.
— Решила усиленно взяться за подготовку? — бабушка кивает на разложенные бумажки и памятки с цветами, продолжая заваривать ароматный чай.
— Сомневаюсь, что меня возьмут за красивые глазки, — шутка отзывается бесячим зудом в центре ладони, — как бы плохо они не видели, — Рен аккуратно собирает все разбросанные принадлежности, откладывает на табуретку и садится за стол. — Мне кофе, пожалуйста, — тёмное пятно на скатерти она упорно игнорирует.
— Свой лимит кофеина на полгода ты выпила вчера, теперь довольствуйся нормальным питьём, — элегантно ставит на чистую часть стола кружку и тарелку с долгожданными блинчиками. — Кстати, как с цветами? Какая эта кружка?
Самое время для такого рода вопросов, она ведь только проснулась, толком глаз на разлепила, и вот уже. Кружка, как и тарелка, была из какого-то старого дорогого сервиза, доставшегося бабушке от её мужа-немца и первой любви по совместительству. Рен в своё время многого о нем наслушалась (новых историй об этом удивительном молодом человеке хватало по сей день). И какой Артур красивый, элегантный, умный, галантный и вообще прародитель всех джентельменов.
А кружка… С золотой каёмочкой (этого не нужно было видеть, лишь помнить восторженные россказни) и цветами сирени (аналогично, они олицетворяют первую любовь и бла-бла-бла). Этот распрекрасный, как и его даритель, сервиз был чуть ли не семейной реликвией, поэтому каждый раз, когда бабушка вновь приседала на уши Рен и своему младшему сыну, они лишь в унисон обречённо вздыхали, понимая, что задержатся на кухне не на обещанные «пятнадцать минут перекусить», а на весь час, а то и два. И всё же перебить бабушку никто не смел. То ли аура у неё такая, то ли дело в удивительно грамотной манере речи и несвойственной в её возрасте воодушевлённости.
— Спасибо, — Рен решила тактично проигнорировать очевидный вопрос и потянулась к горячим блинчикам.
План был простой: занести какой-то ватман, недавно оставленный у неё дома знакомыми знакомых подруги, в школу, купить за углом сигарет с кофе и… Весь оставшийся день помогать бабушке в магазине: продавать ароматную выпечку и готовить напитки в перерыве между сном и ленивым чтением конспектов, что, скорее, было жалкой имитацией усердного обучения. Как и всегда. Самое сложное в этом деле было удержаться и не съесть всё с прилавков до прихода первого посетителя.
Жадно закинув в себя ещё пару блинов, Рен собрала все нужные вещи и поторопилась в школу — там её уже ждала Хиро, школьная подруга, которой и нужно было передать холсты для какой-то планируемой выставки.
Третий год старшей школы не отпускал даже на и без того коротких каникулах, да и к поступлению нужно было готовиться безостановочно. А потому все дни были действительно однообразны: проснуться, выпить таблетки, учить-учить-учить анатомию, ботанику и прочее, помочь бабушке и снова почитать, в конце концов упав без сил лицом в подушку. Не сказать, что Рен была против, сама же выбрала, тем более, был повод пить горячо любимый кофе.
Плечо саднило от тяжёлого груза, из-за чего приходилось постоянно менять сторону. В ноги через протершиеся подошвы впивались мелкие и не очень камни. Нужно купить новые кеды. Обычно жаркое августовское солнце сегодня непривычно пряталось за облаками, растекаясь колючим белым светом по бетону, точно переживало с кем-то ужасную трагедию. В этот летний денёк небо, как и всегда, виделось лишь каменным потолком, всё сильнее давившим на и так больную голову.
Может, ей действительно стоит пить меньше кофе, как и говорит бабушка, а, может, она права, и всему виной школа с неимоверными нагрузками.
Благим чудом ей удалось донести всё до места назначения, которое встретило Рен привычной атмосферой и радостно кричащей из окна Сато, обрадовавшейся приходу Ëсимуры.
— Я состариться успела, пока ты эти каракули тащила, давай быстрей, — из окна показалась светлая макушка и перепачканная рука. В ответ Рен лишь пробурчала что-то вроде «иду».
Привычные светло-серые (голубые) стены, увешанные аляпистыми плакатами и новостями, пустые в это время коридоры и ждущая девушку у двери Хиро. В кабинете, ныне застланном разного размера листами, было прохладно и свежо. Видимо, он был полноценно проветрен впервые за долгое время, чему Рен тихо порадовалась — если бы здесь, как и всегда, воняло краской, она была бы готова в миг проститься с собственной головой.
— Нихера он принтер, — удивилась подруга, вспоминая только ей известного человека и раскладывая листы вторым слоем по полу, — у него что, настолько нет личной жизни? — с усмешкой посмотрела на Ëсимуру сквозь спавшую на лоб крашеную чёлку, будто бы та знала ответ.
— Насчёт этого бедняка не знаю, но у меня её точно нет, поэтому я, пожалуй, домой, — Рен уже махнула рукой на прощание и приготовилась к ещё одной прогулке по бесконечным коридорам, но вернулась обратно. — Заходи, если что, — как будто Сато сама не знала, что была желанным гостем в пекарне милой старушки и чуть менее милой внучки. Хотя, может, и не внучки вовсе.
— Зайду, — наконец оторвавшись от своего дела, посмотрела на удаляющуюся Рен. — Как я понимаю, дружеской скидки не будет?
— Купишь мне машину, и я подумаю, — наконец махнула рукой и крикнула: — Пока!
— До встречи.
Дело оставалось за малым: магазин и дом. Девушка пошарилась по карманам, пытаясь нащупать и прикинуть примерное количество денег. Должно хватить.
Магазин был где-то между школой и домом — достаточно далеко, чтобы бабушка не увидела, но не на столько, чтобы было лень идти. А потому ходила Рен туда достаточно часто и успела сдружиться с продавщицами, которые и сигареты продавали, и пиво (чаще за ним просила зайти Хиро, когда Ёсимура шла к ней в гости).
***
Это лето было трудным. Жарким и трудным. Заданий навалилось больше обычного, друзей стало меньше. Нет, не так. Друзей не осталось. Остался только он, Гето Сугуру. Наедине с пару тысячей проклятий, собственными мыслями, гладающими кости изнутри, и терпким вкусом рвоты, собственной или чужой — неважно. Ах, и с новоиспеченной семьей в лице двух девочек, прежней ведь не останось. Ну почти.
Он уже выбрал свой путь, сворачивать некуда. Это его дорога — тёмная, непроглядная, с упавшими поперёк деревьями, преграждающими путь. Тёмная, непокладистая, с кучами дерьма на обочинах. А с обеих сторон — лес, кишащий тварями похуже любых проклятий. И те казались ему симпатичнее обезьян. Ненависть — последний этап эволюции. И он его достиг в полной мере. По крайней мере, так он считал.
Сейчас же погода была чудесной: солнце больше не пекло, как два месяца до этого, а потому хотелось до конца испытать собственную удачу и прогуляться по улочкам города.
Да, день был чудесен. Солнышко не греет, птички не щебечут, Гето и Годжо больше не друзья.
Сугуру отрешенно пинает камень, тот, кажется, прилетает в припаркованный около магазина велосипед. Желудок сдавленно урчит то ли от голода, то ли от осознания всего мироустройства. Гето кончиками пальцев ощущает смутно знакомую энергию и несколько удивлённо поднимает взгляд на пекарню чуть поодаль. Определённо, там, только что? Ответ маячит на переферии сознания.
По мере приближения энергия становится более ощутимой и узнаваемой — он точно-точно знает её, просто не может вспомнить. Наверное, слишком заебался. Прямо перед дверью тело прошиб ток. Вспомнил. Этот чуть ли не осязаемый ужас и запах смерти. Сугуру знает — бояться нечего, а потому резко открывает дверь и проходит в помещение.
Колокольчик оповещающе звенит, и за стойкой раздаётся удар карандаша о пол, а за ним тихие ругательства. Темно-рыжая макушка поднимается с локтя, и он встречается с этими глазами вновь. И эту Смерть вокруг тоже видит вновь. Это о ней ему тогда сказали? Вряд ли, конечно, но любопытно, определённо, стало.
— Ой, здравствуйте, — девушка подрывается со своего места, захлопывая блокнот и широким шагом подходя к стойке. Пытается натянуть дружелюбную улыбку, но получается из рук вон плохо. Она точно поняла, что он маг. — Что будете? — тонкие брови чуть приподнимаются в ожидании заказа.
— Давай на «ты», знакомы же, — она чуть закусывает губу, видимо, вспоминает, и глаза словно бы в озарении расширяются, а улыбка становится искренней. — Дай что-нибудь на свой вкус, мне без разницы.
Лишь бы перебить этот вкус рвоты.
Девчонка сразу же принимается за работу. Похоже, подобные заказы прилетали довольно часто, и она успела придумать нужную комбинацию товаров. Лицо её во время приготовления было серьёзным, брови сдвинулись, образуя тонкую линию. Гето же пытался рассмотреть её и понять наконец: она, не она?
Между ними повисла некомфортная — конечно, некомфортная, тут в воздухе Смерть растворилась! — тишина, плечи её чуть сгорбились, и вся она вообще, как будто вспомнив что-то неприятное, что-то зачесавшееся в центре ладони, стушевалась.
— Это ведь вы с твоим другом меня тогда спасли? — сомнений у неё не осталось, всё же, она тоже маг и его проклятую энергию после того случая точно запомнила. Не могла не запомнить, как и он её.
С другом, а-ха-ха.
— Да, — сначала хотел отпереться, потом согласиться, в итоге просто промолчал.
Да, с другом.
— Тебе, конечно, спасибо от всего сердца, но «за мой счёт» или что-то в этом роде, уж извини, не будет, — Гето прекрасно слышал, что ей некомфортно, неуютно и ещё все положительные наречия с частицей «не». Он догадывается, возможно, даже точно знает: магам она не рада также, как он — обезьянам. И от этой мысли ему вдруг стало несколько противно находиться с ней в одном помещении. Ещё более противно, чем от этой иллюзорной Смерти.
— Ничего, как-нибудь переживу, — лёгкая ухмылка спала также быстро, как и образовалась.
И всё же — она или нет? Расскажи он об этом Сатору, тот бы сразу поставил их в линеечку и разложил все «за» и «против». Но Сатору здесь нет, придётся решать самому.
Удушающее чувство Смерти уже и не было никаким удушающим. Как будто он за эту минуту породнился с этой сухой старухой или просто окончательно принял её в свои объятия. Но мысль о том, что общество этих обезьян она предпочитала магам всё ещё отталкивала его и заставляла желать, чтобы, кто угодно, но все-таки не она. Во всяком случае, в воздухе витало ощущение непосильной ноши на совести этой девушки. Гето не дурак или, в крайнем случае, не последний, и умеет смотреть правде в глаза: сейчас ответ на тревожащий душу вопрос будет узнать почти невозможно. В порыве размышлений как-то само собой в воздухе повисло сорвавшееся в миг с губ:
— Я убил сто человек, — и что она ему сделает?
— Поздравляю, — тяжёлый вздох и тихое ругательство. Правильно, ничего.
Дальше молчали. Смерть стала ощутимее прежнего.
— С тебя тысяча, — Рен ставит на стойку стаканчик кофе и завёрнутый в пергамент круассан с кремом. Всё, как и любит Сатору.
Гето отсчитывает деньги и кладёт их рядом с заказом, пока девушка снимает фартук. Увидев непонимающий взгляд, достаёт из кармана пачку сигарет и кивает на дверь. Прям как Сëко.
— Ты всё равно единственный за последние полчаса, пока бабушка не вернулась, лучше устрою перекур, — Ëсимура кладёт скомканный фартук на стул.
Они выходят из помещения, и Гето почему-то не торопится уйти. Ещё не уверен. Девушка берёт сигарету и протягивает пачку Сугуру, предлагая. Он соглашается и моментально жалеет об этом. Они курят.
— Зачем? — её энергия колеблется, и Гето слышит тихие нервные щелчки пальцев. Рен хочет продолжить, но парень оказывается быстрее.
— Хочу создать идеальный мир для магов, — больше похоже на то, что он хочет, чтоб каждый встречный узнал о его гениальном плане. Как же тупо, видимо, отсутствие привычного солнца плохо сказалось на его мозговой деятельности.
Рен ярко смеётся. Громко и искренне, как будто впервые за долгое время услышала по-настоящему смешной анекдот. Так оно и было.
— Ну ты, конечно… — пытается подобрать цензурные слова, чтобы не оскорблять человека, которому чуть ли не жизнью обязана, но в голове витает только одно: «долбаеб». И сказать она не решается, лишь после мимолетного взгляда на флегматично курящего Гето вновь заходится смехом и, успокоившись, усмехается: — Ты совсем тупой или да?
— Я и не надеюсь, что меня кто-то поймёт, — сколько раз за сегодня он уже это сказал? Прежде всего — себе. А все-таки хотелось, чтобы ну хоть кто-нибудь его действительно годную идею поддержал. Но пока, видимо, мир не был готов к его всепоглощающей ненависти. По крайней мере — его привычный магический мир.
— А в чем, позволь поинтересоваться, заключается этот твой «идеальный мир для магов»?
— В отсутвии людей и, следовательно, проклятий.
— И что тогда? — Рен смотрела на него с насмешкой, что, конечно, раздражало.
— Они не смогут никого убивать, — но отстоять свою точку зрения ему было необходимо. Как минимум перед ней, чтобы она точно поняла — если её близких кто-то убьет, то это будет он.
— Полная дурость. Ну убъешь ты всех людей, тогда маги друг друга пиздить начнут, а с этим ты что сделаешь?
— Так а зачем им друг друга убивать? — Рен снова залилась смехом, но более искусственным. Он что, настолько глупый? Гето на её реакцию смотрел с еле сдерживаемым отвращением.
— Чтоб жизнь малиной не казалась, — Ёсимура наконец успокоилась, и в глазах вновь прежнее место заняла Смерть. — Ладно, а мне ты о своём шедевральном плане зачем рассказал? Думал, я за тобой побегу?
— Так ты ведь тоже, — и энергия вспыхивает пламенем. Он готов поклясться — на секунду увидел Смерть за её спиной: старуху, взмах лезвия. Или уже в край ебнулся.
Рен же увидела перед собой лишь бетон с беловатой плесенью — близился закат. Облака были перисто-кучевыми, воздух спертым и вонючим.
— Что «тоже»? Я не тупая идеалистка и не убийца и никогда ей не была, — ошарашенный взгляд вновь быстро сменяется на непонимающе-насмешливый, и они оба решают играть в этом цирке до конца.
— Извини, видимо, я ошибся, — Сугуру понимает, что ещё никогда не был так уверен в своих догадках. — Я, пожалуй, пойду.
Да. Она. И он её убьёт.
Почти белый дым поднимается вверх в серое небо, расплываясь по нему плесенью.
Гето думает о том, куда пойдёт дальше.
Рен думает о том, как не сдохнуть под натиском гниющего неба.
Вот и поговорили.