2. Ебучая хтонь

Рен по-детски боялась темноты даже спустя уйму времени. Все её страхи живут во тьме. — Вставай. Запах, холод, вкус металла, куда не шагни. За ним — бетон. И из этой многослойной клетки ей не выбраться никогда. Он ломал-лопал-рвал-взрывал её детскую психику и всё хорошее, что пытался построить Хонда, как она — жизни. Девочка ненавидела его, но понимала отлично — это плата. Плата за её естество, по сути своей противоречащее жизни. Плата за рождение. Плата за смерть в глазах и нечеловеческие рыдания, она ведь будила его ими. — Иди сюда. Верен себе. Мрачен и холоден. Детское сердечко, не ёкает — бьётся бешеной псиной о стенки рёбер, кусает их, гладает, в попытке вырваться, но они — такой же металлобетон, как и всё тут. Ног словно бы и не существовало никогда, словно бы в миг разучилась ими пользоваться и вовсе позабыла, зачем они даны человеку. Идти? К нему, что ли? Нет. К нему нужно ползти, падая на каждом продвижении, задыхаясь запахом дорогих (об этом говорил Хонда) духов, но никак не идти. Если только бежать, быстро и в геометрально противоположном направлении. Он всё равно догонит. Её, Рен, догонит всегда. — Не реви. Он никогда не просит — приказывает, и ведьма не имеет права ослушаться, иначе будет плохо и больно. Очень. Она пробовала, и ничем, кроме испачканных кровью стен и сожалеющего взгляда Хонды это не обернулось. Даже он бессилен, она-то что? Он приходил редко, бил метко и спокойно смотрел на извивающуюся в чуть ли не предсмертной агонии девчонку. Несмотря на ощущение жизни, витающее вокруг него, рядом с ним хотелось сдохнуть без промедлений самой мучительной смертью, и это было бы лучше жизни в зоне его досягаемости. Она часто представляла, как её сжигают, когда он приходил. Как языки пламени захватывают в объятья её нежную белесую кожу, как она трескается от температуры, как рвутся обнажённые сухожилия. Это помогало ей пережить встречу с ним, и в то время это были те самые «сладкие сны», которых постоянно, уходя, желал Хонда. Она видела его лишь один раз и чуть не выблевала весь скромный обед. Это была самая ужасающая смесь всех самых прекрасных черт. Девочке тогда захотелось собственным маленьким кулачком со всей силы вмазать в этот ровный, словно бы по линейке проведённый, нос. Глупая, сломалась бы, даже не дойдя. Он, может, и не был столь пугающим и жестоким, но детская психика, извращённая постоянной темнотой собственного сознания, рисовала картины ужасные. Серое вещество рисовало серую кровь на сером бетоне от её серой рученьки, но картины эти отчего-то были цветастее любых небес, трав и солнц. От этих картин хотелось рыдать, что она, собственно и делала, коря себя за слабость и плача от этого лишь сильнее. Потом снова будет больно. Ночами (хотя для неё, что день, что ночь — одно) она тянулась к сокрытым тряпкой глазам, колупала засохшую кровь. Она в любой момент могла снять с себя её, руки не завязывали, потому что знали — не сможет. Во-первых, слишком туго затянуто, взрослый-то не с первого раза снимет. Во-вторых, не хочет она. Она знает, что от него не поможет даже освобождённая Смерть. Она знает, что он победит без битвы. Во всех рассказанных Хондой сказках мораль одна — добро победит, и все, кто нужен, выживут. Жизнь победит Смерть. Если в ней Смерть, то, неужели, в нём — добро? Вот это, блять, добро? Если так, то она пожелала бы навеки остаться злой колдуньей в собственном замке с уродливыми гоблинами и гаргульями. Если он — добро, то ей лавкрафтоские монстры милее. Ведьма ревела. Ревела и била себя по маленьким ручками такими же маленькими тонкими ладошками, чтобы сместить центр боли с глаз. Жмурилась сильно-сильно, чтобы не болело. Ресницы слипались, из-за чего открывать глаза было сродни пытки. Пытали её почти ежедневно: физически и морально. Были, конечно, дни, когда её не трогали, но и те не особо отличались от адового котла, уже ставшего ей домом. Люди привыкают ко всему, и она привыкла к твёрдой кровавой корке — хоть кулаком бей, — к вечно закрытым глазам, к навязчивым картинам и ощущениям, к неисчезаемому чувству вины, к Смерти в глазах. Привыкла, но боль почему-то осталась. Что, наверное, хорошо, она ведь теперь не одна — с нею Боль и Смерть. — Повторять не буду, подойди сюда. Девочка смотрит на него закрытыми глазами, словно бы правда может видеть, хотя, скорее, просто пытается принюхаться к этому отвратному аромату. Чтобы запомнить навсегда и бежать, как только в воздухе зазвучали похожие нотки. Хлесткая пощёчина рассекла липкую кожу, и она тут же встретилась с бетоном, начиная сильнее саднить от быстрого перепада температур. Почему так больно? Утренние простыни шепчут на ухо вкрадчиво отголоски былых времён, оповещая о пробуждении, в чем им хорошо помогает долбящая головная боль. Рен отнимает лицо от подушки и на секунду задумывается о том, что, может, стоит перестать так спать — вжавшись в самый угол, — но тут же откидывает эту мысль подальше. По утрам голова всегда болела с особенным неистовством, будто мстила нерадивой хозяйке. Было за что. Но Рен вместо заботы о собственном здоровье и самочувствии предпочитала просто мириться со всеми неудобствами. Болит и болит, можно перетерпеть. Как и слипшиеся веки, саднящие так, будто кто-то намеревался ночью вырезать их. В целом, Ëсимура была бы не против, только не будите её, пожалуйста. Открывать глаза первые минуты три было абсолютно бессмысленно, лишь принесло бы больше боли, поэтому она расслабленно села на край кровати и принялась ждать успокоения собственного организма. Ломило, впрочем, не только голову, но ещё и руки, в особенности пальцы, колени и спину. Дождавшись, когда вся боль стихнет, Рен осторожно перевела вес на ноги и с характерным скрипом встала. Колени и спина, звонко рассекая тишину, щелкнули. Хотелось спать и кофе. Первое было недоступно, ибо довольно скоро уже начинались уроки, второе же, если поторопиться, было вполне реально. Ëсимура пошарила рукой по тумбе и уловила колбочку с таблетками. От головы. Закапать глаза и, по возможности, больше в жизни не плакать. Она, как никто другой, знала истинную цену слез и всё равно не могла их сдержать, каждый раз расплачиваясь сполна. Всё ещё полностью не вернувшись в сознание, сонно поправляет съехавшую на плечо футболку, натягивает очки и плетётся в ванную. Надеть линзы, умыться и почистить зубы. Нет, наоборот. Неважно. Собраться в школу. Прийти. Пережить. Уйти. Лечь спать. В теории просто, на практике — невыносимо. Ситуацию сглаживало долгожданное выздоровление Хиро и чашечка ароматного кофе, уже ожидавшая её внизу (она была в этом уверена, ибо подобное продолжалось уже на протяжении трёх лет, как только ей начал нравиться этот напиток). Холод керамического бортика ванны обжигает оголённые ноги, и Ëсимура, уставшая от самого пробуждения, выдыхает, переводя дух после долгого стояния. Последний рывок, и она внизу, на кухне. Бодрящий напиток действительно уже остывает в ожидании её, и Рен, не медля ни секунды, принимается за его поглощение. Бабушка, по всей видимости, уже ушла в магазин, ибо ни её самой, ни бодрого пожелания хорошего дня не было. Допив свой честно заслуженный кофе, Рен нехотя всё же бредёт обратно наверх, чтобы одеться и пойти в школу. Тетради с недоделанным домашним заданием в неподдающемся логике хаосе валяются на столе, из-за чего время на поиск нужных сильно растягивается, заставляя девушку небрежно накинуть на себя школьную форму и быстро зашагать в школу. На телефоне отображаются непрочитанные сообщения Хиро, которая негодует, что подруга не зашла за ней. Утренние улицы самой окраины Токио встречают цепким морозом, обычно несвойственным в конце зимы. Не растаявшие остатки пыльного снега мирно покоятся по краям тротуаров. Рен любила зиму, тем более, тогда был её день рождения, а, следовательно, подарки. К слову, оно как раз скоро. Ей должно исполниться 16 лет. Небольшая компания котов, завидев девушку, разбежалась в разные стороны, шипя ей вслед. На горизонте уже виднелось здание школы и копошащаяся толпа учеников. Рен надеялась поскорее найти Хиро и рассказать все новости, накопившиеся за её отсутствие. Желание увидеть её реакцию на сюжетный поворот сериала, которым Ëсимура ей все мозги промыла, распирало, заставляя идти быстрее. Хиро она нашла быстро, та что-то ожесточённо доказывала своему отцу по телефону, но, завидев Рен, мило улыбнулась, словно бы и не было только что агрессивных всплесков руками и явно выраженного на лице желания разбить мобильный об асфальт, самым спокойным тоном поздоровалась, незаметно сбрасывая звонок отца. — Завтра должна быть проверочная по биологии, но она не особо сложная, тем более, мне Такаши уже скинул ответы, — обменявшись всеми приветствиями, они направились в нужный кабинет, упорно сопротивляясь напору школьников. Рен не помнила, кто такой этот Такаши, и, в целом, её это мало волновало. Скинул ответы, значит, хороший. Дни, как и другие, тянулись болюче медленно и одинаково, сопровождались неисчезамым желанием уснуть и борьбой с ним. Рен сама не особо понимала, как ей удавалось относительно хорошо учиться, ибо какое-либо внимание она уделяла только искренне любимым предметам: клубу биологии и большой перемене. Ладно, японский тоже ничего. Ещё рисовать нравилось, что выражалось исключительно в бесконечном перерисовывании одних и тех же схем, растений и частей тела. Больше самой биологии Рен нравилось, что она вообще что-то любит, потому что первые два-три года приобщения к социуму она лишь непонимающе хлопала глазками на вопрос «что тебе нравится?» и отвечала: «спать и есть». Просто и без какой-либо загадки. Спать нравилось (и нравится по сей день), потому что кровать… Есть. Есть нравилось, потому что вкусно и дают. Не пинают металлическую чашку по ребристому полу, а красиво так, на тарелочке с каёмочкой на стол ставят. И по голове гладят, желая приятного аппетита. И как не любить? И все-таки с появлением замысловатого хобби стало проще жить. Смысл, что ли, появился? Да и приятно это — слушать похвалу за успехи в любимом деле. В общем, нравится ей, и всё тут. Иероглифы на доске плыли и были непривычно неразборчивы. Видимо, зрение снова упало — в последнее время ухудшалось всё быстрее и быстрее, что довольно сильно пугало бабушку, Рен — чуть меньше, очки же и линзы давно придумали. Хиро за соседней партой пыталась что-то сказать жестами, но Рен из-за вновь накатившей головной боли ничего не поняла и лишь обессиленно упала на руки. Нет, ну невыносимо, нужно же что-то сделать. Ëсимура ещё чуть-чуть ëрзает на стуле и слышит щелканье пальцев около головы. Еле поднимает — ну свинцовая, точно. — Ты какая-то чересчур овощ, Ëсимура, мне это не нравится, — привычный заботливо-агрессивный тон. Рен нравилась эта её черта. — Весь урок проспала и осталась незамеченной, — Сато осматривает почти пустой класс и шмыгает. — Может, домой пойдёшь, а? А то по тебе как будто поезда прошлись, — Рен чуть приподнимается на руках, непонимающе осматривает класс и поправляет растрепавшиеся волосы, в конце кивая, но Хиро сомневается, что она вообще что-то поняла. — Хорошо, — сдавленно мычит и встаёт на подкашивающиеся ноги, собирает рюкзак, стараясь не издавать ни звука, дабы не создавать лишней боли. Хиро же наблюдает за ней, оперевшись на парту сзади и попивая непонятно откуда взявшееся молоко. Сегодня намечалось занятие в клубе, из-за чего Сато беспокоилась, что Рен начнет припираться. Но, видимо, самочувствие было настолько ужасным, что девушка просто согласилась пойти домой. Девушка тихо радуется тому, как быстро подруга приняла предложение, и подхватывает Рен под руку, забирая у неё портфель. Ëсимура накрывает лицо ладонью, по ощущению, как раскалённый металл, и старается не обращать внимания на боль. В глазах всё ещё плывёт, дверной проём рисуется непонятным серым месивом, в котором Рен кое-как разбирает небольшое существо. Проклятие. Она видела их не сказать, что редко, но и не часто. В любом случае, когда видела, особо внимания не обращала — ей-то они ничего не сделают. Остальным, надеялась, тоже. Проклятие было совсем небольшим и, как думалось Рен, безвредным. Её мысли оказались правдивыми, и девушки без каких-либо проблем (не учитывая подгибающиеся на каждом шагу ноги) дошли до учительской. Хиро заботливо помогла отпроситься и купила в ближайшем автомате попить, благодаря чему боль отошла на второй план, и Рен смогла передвигаться самостоятельно без опасности для собственного здоровья. Тогда-то подруга и отпустила её домой, ещё раз удостоверившись в ясности взгляда (Рен понимала, что видит хуже, чем должна в линзах, но разобрать количество пальцев была в силах). Девушка с усталым выдохом поплелась к пешеходному переходу, допивая через трубочку прохладное молоко. Машин в этом районе немного, поэтому можно не волноваться. Единственное, что её пугало на пути до школы и обратно — заброшенный жилой дом, да и в целом местность была безлюдной, а следовательно — небезопасной. За несколько лет спокойной людской жизни она научилась подавлять непонятное чувство тревоги, возникающее порой в самых глупых местах (например, общественном туалете), и не оборачиваться, ни в коем случае не оборачиваться на источник странных покалываний на шее. Не смотреть на словно бы задавленных самой жизнью (на деле же проклятиями) людей, на всех видов чудовищ, паразитами присосавшихся к человеческой плоти. Не смотреть. Не думать. Она всё равно ни чем не поможет: не может, не хочет, да и в школу опаздывает, не до геройствований. Хонда много рассказывал о каком-то магическом техникуме. Рен, конечно, забыла большую часть, но её успокаивала мысль, что в Японии достаточно способных магов, которые могут помогать людям, тем более, получать за это деньги. Так было легче. Так она не чувствовала себя конченой мразью. Хонда говорил, что помимо очков, линз и прочих преград контролировать болезнь невозможно, Рен верила ему беспрекословно и ни разу даже не задумывалась о попытке приручить живущее внутри животное. Молоко быстро закончилось, и, благо, головная боль несколько утихла, но всë ещë раз от раза стягивала виски колющими спазмами. Надо по приходу домой рассказать бабушке. Чаще всего, когда шла одна, Ëсимура не смотрела выше асфальта, сейчас этого и не нужно, чтобы понять, почувствовать уже другого рода боль — менее заметную, еле трогаюшую за кончики пальцев. Голову все же подняла, чтобы убедиться, что это то самое пугающее здание, пялящее на нее своими безднами-окнами. Рен, правда, так и не определилась, с чем их сравнить: с внимательными глазами или желающими сожрать с потрахами пастями, из которых торчали осколки выбитых окон — клыки. Наверное, они были и тем, и тем, в зависимости от состояния дома. Рен никак не могла отделаться от чувства, что там кто-то живет — не человек, конечно. В последнее время местные подростки заимели привычку ходить туда для проверки на смелость, подобная участь была уготована всем заброшкам. Ëсимура как-то раз даже согласилась сходить с Хиро в подобное место, закончилось всë парой ссадин и легким испугом, больше из-за силы самовнушения, нежели присутствия рядом чего-то опасного. После этого подобные увлечения они забросили, предпочитая спокойно провести время дома. Сейчас эти дыры походили именно на клыкастые пасти и чем-то безобидным не казались. Рен, обладая инстинктом самосохранения, ускорила шаг, ещë раз оглянув местность. Взгляд зацепился за нехарактерную для здания светлую фигуру. Она скрестила руки. Сжала их. Встряхнула головой. Нет, просто башня уже плывет от боли, нужно поскорее прийти и спросить, что делать. Выпить таблетку, лечь спать. Но не останавливаться. Хонда умер по подсчетам десять лет назад, а, может, больше, учитывая явную неспособность нормально мыслить и воспринимать реальность. Головная боль, видимо, возымела небывалый эффект. Как ещë объяснить не заканчивающееся здание Рен не знала. Обычно его удавалось пройти за секунд сорок, около пятидесяти шагов. Сколько она уже идет? Не считала, по ощущениям — минут десять. Хотела побежать, но ноги-предатели вновь подводили, как и весь организм. По приходу домой точно займется спортом, не дело это. Врет. Какой спорт? Вернется, всë станет как прежде. И кофе будет такой же вкусный и горячий, кот такой же злой, бабушка такая же добрая. Ещë раз поднимает голову. Она снова болит так же сильно, как и полчаса назад. Или час? Хер знает. Но эти окна не изменились, лишь сильнее оскалились и шире развели пасти. Стало несколько темнее. Рен подумалось, что это чернота окон проглотила свет. В глазах закололо. Она зажмурилась, как и всегда — сильно-сильно. Нет, это просто невыносимо. Присела на корточки, поставив рядом рюкзак и обхватив руками голову. На запрет останавливаться, данный самой себе не так давно, она плюнула. Всë равно не убежит, это и ежу понятно, а боль, может, и получится успокоить. Горло вмиг пересохло. Точнее, это произошло минут пять назад, но почувствовалось только сейчас. Или десять? Время сужалось и растягивалось, в короткий момент просветления Рен успела лишь подумать о собственных похоронах и окончательно сложиться комочком на асфальте, что в юбке было сделать крайне неудобно, но выхода ни из ситуации, ни из этого замкнутого круга не было. Ебучая хтонь. Вечно так сидеть в любом случае не получилось бы, поэтому, дождавшись затишья внутренней бури, Рен криво-косо поднялась на ноги и отряхнулась. Ещë раз осмотрелась. Замерла. Хонда не исчез — стал ближе. Сомнений, что это злосчастное проклятие, как не было, так и нет. Ладно, с минуту она была уверена, что сошла с ума. Хотелось бежать и без оглядки, подальше от этого дибилизма. Она ведь спокойно жила, сейчас-то что? Повернулась — дом. Ещë раз — дом. Окна-пасти преумножились и словно превратились в единое месиво, намеревающееся разорвать девушку на куски получше любой внутренней боли. Дом сомкнулся вкруг неë и пялил на свою жертву, облизываясь и потирая руки, готовясь принять в свои объятья сегодняшний обед. Послышался крик. Надрывный такой, вопящий — она его слышала и не раз — прям как еë несколько лет назад. От такого кровь в венах стынет, от такого хочется убежать, чтоб никогда-никогда больше не слышать. Сейчас Рен понимала, что это бесмыссленно. Она уйдет, только если ей позволят. Если дом позволит. Хонда напротив неë не шевелился. Такой же, как и тогда. Словно и не умирал, словно не ложился в гроб. Словно ей снова пять, а он пришел проведать и рассказать сказку о добрых феях и злых ведьмах. Только взгляд и отличался. Он ведь всегда смотрел на неë так по-доброму, так ласково, с долей вины и теплой грусти, а не вот так — как она обед, на шавку, кости которой собирается глодать. Стоять на месте было нельзя — не привело бы ни к чему хорошему, да и время терять Рен не хотелось. Голова всë ещë болела, и, несомненно, соблазн лечь на асфальт и поспать, пока за ней кто-нибудь не придет, был высок, но инстникт самосохранения был выше. А потому из двух зол Рен выбрала меньшее — аккуратно пошла в другую сторону, всë ещë остерегаясь замершей фигуры и не поворачиваясь к ней спиной. Крик повторился, на этот раз истошнее и обреченнее. Если внутри действительно люди, то они не смогут ей помочь, разве что она им. Рен не страдала синдромом спасателя или излишним человеколюбием, однако чувствовать себя виноватой в чьих-либо страданиях ей не нравилось, ещë больше — в чьей-то смерти. А потому она, преодолевая собственное окаменение, пошла в одну из сотни зияющих темных дыр. Шаг. Два. Три. Ноги будто каждый раз прилипали к земле. Откуда она вообще тут? Когда проклятие (или его часть) скрылось из виду, идти стало легче, она наконец смогла относительно спокойно оглядеть внутренность эдакого животного. Пахло гнилью и чем-то приторно сладким. Этот запах она уже чувствовала. Трупный запах. Штукатурка со стен обваливалась, в некоторых местах лежала кучами, где-то стена вообще была разрушена. Лестница, мягко говоря, доверия не вызывала, в подтверждение девичьих мыслей с неë обрушился небольшой кусочек бетона. Рен тут же пожалела о том, что пошла домой. Сейчас сидела бы в безопасности на биологии, болтала с Хиро. Ей ведь полегчало в итоге, почему нельзя было просто подождать? Теперь нужно куда-то идти, что-то решать, от чего-то защищаться, и не факт, что выживешь. В плохом исходе сложившейся ситуации Ëсимура была практически уверена. Атмосферу нагнетало абсолютно всë, что бесило и пугало одновременно. Ощущения не поддавались здравому смыслу, но Рен четко понимала — рядом проклятие, она видела его, это точно не бредни разума и не галлюцинации. Проклятие как-то узнало о еë прошлом или, по крайней мере, о потаенных страхах и мыслях, и Ëсимуре это крайне не нравилось. Не нравилось и обволакивающее ощущение вездесущей хтони, когда Рен подошла к одной из выбитых дверей, еë охватил словно бы первородный ужас. Комната, стол, темно. Прям как в детстве. Резко зачесалась голова, изнутри, как будто кто-то копался в её мозгах и искал нечто потаённое среди извилин. И нашёл. Рен уже понимала, что увидит, если обернётся, поэтому стояла изваянием, боялась даже пошелохнуться. Голос металлом режет воздух и слух, тело пробивает сильная дрожь, на секунду Рен надеется, что началось землятресение. Ноги подкашиваются, и она слабо дёргается, но быстро останавливает себя. На подкорке имелось понимание, что это всего лишь проклятие, по сравнению с оригиналом, эта копия, высеченная в её сознании — ничто. В её жизни он запомнился хуже монстра, но Рен была уверена — весь он ещё ужаснее, ещë противнее. Она хочет просто сесть на пол, ещё лучше — лечь, уснуть, проснуться уже в светлом и добром завтра, выпить свежего кофе и поболтать с Хиро. Ей не хочется ни с кем сражаться, никого спасать, ни о чем думать. Рен хочется домой, в кровать, она ведь недавно купила новый комплект постельного белья, приятно серого цвета, вкусно пахнущий. Ей нужно делать домашку, рисовать и смотреть сериал, поэтому, пожалуйста, отпустите её, бедную. Голос не унимается. Ëсимура тоже. Уперто сопротивляется, может, пронесет, и эта тварь съебется? Может, это вообще не ей говорят, а она лишь невольный свидетель одностороннего диалога? Крайне странного, к слову. Между тем голова болит лишь больше, хотя куда уже. Голос громче эхом отдается от стен черепной коробки. Рен захотелось это всë разом выплюнуть-выхарнуть-выблевать, и по полу ботинком размазать. Это ты убила Хонду. Где-то в соседнем подъезде раздается грохот. Может лестница упала, а, может, человек или что-то, что раньше им было. Из-под ног исчез пол. Это не ощущение — под ногами Рен буквально не было пола. Падала она, конечно, недолго, но приземлилась крайне неудачно и оттого больно. Дело было хуже некуда: эта мразь ещë и пространство вертит как хочет, судя по тому, что Рен выше первого этажа не поднималась. Раздался ещë один крик — ближе и сильнее. Рен, никогда не имев особенного рвения к спасению не только чужой, но и своей шкуры, поняла, что шансов у неë, мягко говоря, нет. Легла на пол, на который и упала, уставилась в потолок. Заплакала. Тихо и не горько, просто от бессилия, просто от желания вернуться домой. Скоро обязательно кто-то придëт и спасет еë и других, кто-то, кто для этого предназначен. А если нет — не беда, сама будет виновата. Предстоящая боль от слез не волновала — и так всë болит до посинения, куда уж хуже.

***

Она лежала там, наверное, час, а то и больше. Может — минуту. Времени будто не существовало, но, когда Ëсимура открыла глаза, что-то, определенно, изменилось. Во-первых жутко саднило спину, ноги и ладони. Во-вторых появился ещë кто-то посторонний. Рен с трудом подняла голову с пола, отряхивая свалившуюся на неë штукатурку и белую пыль. Чуть приоткрыла глаза, о чем тут же пожалела. Вновь закрыла их и осторожно откинулась назад, чтобы не удариться. Больно, страшно, темно, сонно. Послышались шаги. Рен было плевать — если они хотят помочь, славно, если убить — пусть убивают. Ей бы лишь не чувствовать сейчас ничего и спать, пожалуйста. Но никто, конечно, еë желаний исполнять не собирался. А между тем шаги стали ближе, и помимо них раздавались голоса. Конкретных фраз или слов Рен разобрать не смогла, но человек был точно не один. И, кем бы они ни были, точно не боялись этого места. Ëсимура чуть пошарила рукой вокруг, нащупывая бетон под собой. Бетон. Отвратительно и холодно. Так, как всегда хотелось забыть, забыть и забить — это было давно, это была не она, это было не с ней. Этого не было. Рен вновь прислушивается и, когда шаги уже слышны чуть ли не в проходе, поворачивается на бок. Шарф безнадежно испорчен, как и кофта. Первый, кого она видит в проходе — пацан, за которым сразу же заходит второй, выше и, видимо, веселее, ибо улыбка у него была, что называется, испепеляющая. Причину такого хорошего настроения Рен понять не могла, но у всех свои причины. Может, анекдот какой вспомнил. Однако это не монстры или, по крайней мере, достаточно красивые монстры. Быть убитой такими Рен была бы не против, как, впрочем, и быть спасенной. Хотела чуть приподняться на локтях, да тут же упала от бессилия. Странно, долго же провалялась, могла и отдохнуть. Насмешливый взгляд белобрысого встречается с еë — уставшим и сонным, — и он почему-то останавливается, смотрит в упор, но вскоре на губах расцветает убылка пуще прежней. — Как спалось? — парень соскакивает с обвалившейся двери, на которую ранее запрыгнул. — Сатору, не видишь, человеку плохо, — второй говорит гораздо спокойнее, выглядит, впрочем, тоже. Он подходит к Рен, осматривает и протягивает руку. — Ты как? — Ëсимура принимает помощь, и с горем пополам встаëт, слабо мотая головой в ответ, мол, терпимо. Белобрысый, имя которого Рен уже успела забыть, подходит ближе, и ещë раз усмехается. Девушка на это реагировать не хочет: сил нет, да и смысл? Только сейчас, когда встала и отряхнулась, Рен наконец подняла голову и увилела-таки своих спасителей во всей красе. Замерла. Встретилась глазами с белым и на секунду напрочь забыла о своëм недуге. Она почти никогда не могла сразу определить цвет чего бы то ни было, всегда носила памятку в кармане на случай. Сейчас поняла без сомнений — у него голубые глаза. Голубые и яркие, похлеще отсвечивающего снега. Голубые и живые такие, что в них одновременно хотелось смотреть безостановочно и сразу же отвести взгляд, потому что наблюдать столь неприличную красоту казалось преступлением. Это и сделала — потупила всë ещë саднящие глаза в порушенный бетон под ногами. — Ты видела здесь кого-то? — парень с черной копной волос и, как показалось Рен, довольно смешными штанами действительно вселял спокойствие. — Проклятие, — сразу начинает белый. — Ты ж видишь их, да? — он говорит с пренебрежением, ясно, видимо, понимая, что Рен не просто человек, а человек со способностями, который решил ими не пользоваться. — Видела, к сожалению, — Рен тяжело вздыхает, понимая, что бедный шарф (связанный, между прочим, бабушкой) не спасти, но надежда, что еë просто отпустят и сами всë решат, ещë была. — Живая, значит, там дел на две минуты, — он машет рукой и идет обратно к выходу. — Пошли, Сугуру, по-быстрому разберемся и пойдем в магазин, — Рен эта беспечность показалась слегка забавной. Он явно знает, о чем говорит, пусть девушке и не хотелось ему доверять, особого выбора не представлялось. — Мы же в петле, она сейчас не сможет выйти, — этот Сугуру, видимо, беспокоился за Рен гораздо больше белого. — Ну и что? Там проклятие где-то предпервого уровня, если не меньше, а мы какого? Особого. Убъем его, она даже глазом моргнуть не успеет, — он повернулся в ожидании своего друга. Рен удивилась, что все эти названия уровней всë ещë хранились в еë памяти. Удивилась и тому, что помнила: предпервый уровень сильнее Хонды, потому что тот — полувторого. Он признался ей в этом с некой грустью, сказав, что это что-то среднее и тихо добавив, что у какого-то Такао, вообще-то, был бы особый, учись он техникуме. Сугуру тяжело вздыхает и вновь поворачивается к Рен, белый на фоне возмущенно цокает. — Тебя как зовут? — кажется, будто он вот-вот возьмется за голову, не вынеся характера своего друга. Она улыбнулась. — Рен Ëсимура, — на автомате ответила, будто в школе спросили. В ответ увидела несколько ошарашенные взгляды обоих, решила не обращать внимания. — Ясно, — зевнул белый. — Так, может, пойдем, Сугуру? Я устал уже ждать, — его тон напоминает маленького ребенка. — Подождите, — снова уставились на неë. — Я слышала крики, перед тем, как отключилась, — хочется спать. Взгляд белобрысого становится чуть серьезнее, в бесконечной синеве озера виднеются нотки металла, хоть Рен и не может разглядеть на таком расстоянии (да и близко бы не смогла), слышит по голосу. — Понятно, — првернулся и пошел. Сугуру в последний раз обратился к Рен: — Зови, если что-то случится. Если нет, то через десять минут, может, раньше, можешь идти. Мы справимся, — Рен было плевать, справятся они или нет. У Рен болела голова и глаза. — Подожди, Сатору, куда побежал-то, — и Рен осталась одна. Оперлась на покоцанную стену, присела на корточки. Вспомнила о своëм рюкзаке, оставленном ещë на улице, и понадеялась, что добропорядочные японцы просто прошли мимо, не посчитав нужным лезть в чужие вещи. Ебаное проклятие напомнило ей о главном кошмаре — это показалось Рен хуже любой боли и моментально свело ощущения от текущего дня к нулю. Ещë и к окулисту идти придется, чтоб не ослепнуть к чертям собачьим. Ну что за день. Благим чудом еë не задели ни непонятные взрывы, ни прочие разрушения, звуки от которых раздавались в дальней части злополучного здания. Рен решилась встать и пойти минут через пять после того, как всë утихло. Она выглянула из окна и увидела лишь спокойную улицу, посреди которой стоял рюкзак. Ëсимура мвсленно поблагодарила ранее встреченных парней и неспешно (упавшее зрение всë ещë давало о себе знать) направилась к выходу. Состояние было дерьмовым.

***

— Как думаешь, та самая? — Сатору сидел на деревянных ступенях общежития и пялил в небо, болтая ногой и перебирая во рту леденец. — Если действительно она, то мы, по-хорошему, должны сказать об этом директору, — Гето сидел рядом, выбирал, какую пачку чипсов открыть сейчас, а какую оставить на вечер. — Тем более, мало ли Рен Ëсимур в Токио. — Сугуру, не прикидывайся тупым, ты же тоже это почувствовал, — Годжо сощурился от выглянувшего из-за облаков солнца, придвинул темные очки к глазам и перекатил леденец на другую сторону. — Тем более, да, Рен Ëсимур довольно мало. — Считал? — Сугуру насмешливо посмотрел на друга, заталкивая в пакет пачку сырных, и открыл чипсы с зеленью, тут же вдыхая заполнивший воздух аромат специй. — В любом случае, сомневаюсь, что она может принести какие-либо проблемы, она же обычная школьница. — Да, — задумчиво ответил Сатору, причмокивая, и констатировал: — Слабачка. — Цистит — дело серьезное, вам не говорили? — бросила только что вышедшая из здания Сëко и чуть дрогнула от окутывающего холода. — Что это у тебя тут? — она заглянула за плечо Сугуру, пытаясь увидеть вкус чипсов и, как только увилела, воскликнула: — О! Делись, — и выставила ладонь. — Перекур решила устроить? — Сатору сквозь оинзы очков покосился на одноклассницу. — Ага, — захрустела чипсами. — Мне этой теории до изжоги хватило.

***

Июнь 1996 г.

Она, честно, была уверена, что никогда оттуда не выйдет, по крайней мере, без Хонды. Поэтому когда пришёл Джеро, один, без Шина (или как его там звали?), она больше испугалась. Обычно изменения чего-либо были не к добру, но на что она вообще может повлиять? Сказали встать — встаёт. — Выходи. Ничего не видно. — Осторожно, ступеньки. Шершавые и холодные, как будто мокрые. — Сейчас нужно будет кое-куда сходить, ты, главное, не бойся. Пауза. — Я буду рядом. Рука дрожит. Мокрая. Как ступеньки. — Меня можешь не бояться. Сжимает пальцы, спазм переходит на сердце. — Я тебя не обижу. Ступеньки кончились. — Ты помнишь, как меня зовут? Идут по коридору. Она босая. — Я Джеро. А ты… ведьма. — Рен, так ведь? Нет. Начался ковёр. Мягкий, тёплый. — Почти дошли. Там ведь что-то ужасное, наверняка. — Не бойся. Глупая мышца всё сокращается и сокращается. — Всё будет хорошо.

Насколько это возможно

здесь.

Заводит её в какую-то комнату. В ней тепло. Аккуратно подталкивает вглубь. — Рен, — молчание. — Сможешь сама переодеться? — Что? — первое, что сказала ему. — Ты, конечно, не видишь, но, когда я выйду… — он тщательно подбирает слова. Конечно, не каждый день говоришь с девочкой, к мучениям которой сам причастен. — Убедишься. Платье очень красивое, — врёт. Оно отвратительно. — Наденешь его, и мы сходим на одно мероприятие, — она слушает, глаз не видно, но удивление на маленьком личике — очень даже. — Хонда ведь рассказывал тебе о чём-то таком? — ну и дурак, зачем вообще о нём заговорил. Рен утвердительно кивнула. — Хорошо. Тогда я развяжу твою… Повязку, а, когда уйду, ты снимешь её, — ей не было обидно, разве что, самую малость. Она понимала, что плохими люди не были — просто любили жить. Ей так Хонда говорил. И когда она ещё раз об этом вспомнила, несколько порадовалась за Джеро. Её оставили одну, и, когда она оторвала от многострадальной кожи тряпку, перед ней предстала небывалой красоты комната. Сравнивала она, конечно, со своей. На кровати покоилось то самое платье. Рен видела их в жизни не так много, лишь на картинках, которые показывал Хонда, когда рассказывал очередную сказку. Оно было простым и, что больше всего ей не нравилось, — черным, как и всё вокруг, но всё же красивым. Рен осторожно надела его и, не удержавшись, покрутилась перед зеркалом. Красиво. Из-под подола виднелись ножки-палочки, все в тёмных пятнах и рубцах, руки же были скрыты тонкими рукавами, волосы спадали на выраженные квадратные плечи. Рен нравилось, она не хотела вновь погружаться в темноту, но, уже подойдя к оставленной на кровати тряпке, увидела очки, которые всегда приносил ей Хонда. Решила, что, наверное, это он их оставил для неё, и надела. В дверь постучали, и сердечко отчего-то тоже забеспокоилось. Вроде, это называлось плохим предчувствием, по крайней мере, иначе Рен это назвать не могла. Она до упора придвинула очки к глазам, чтобы точно-точно случайно не задеть кого-то взглядом, и открыла дверь. Инстинктивно все-таки зажмурила глаза, открыв, встретилась с удивлённым взглядом Джеро. Тот был напуган, но, казалось, не только видом её глаз, а, скорее, всем сразу: тонкостью и искалеченностью детского тельца, предстоящим мероприятием и, конечно, вавками на веках, которые он видел впервые (и надеялся — последний раз). Он ведь взгляда этой девочки больше огня боялся: тот хотя бы шанс на выживание оставлял, а тут, как выразился бы Шин, — «без смазки в жопу». Берёт Рен за ручку слишком резко, за что сразу же тихонько извиняется. Она разжимает глаза, но смотреть куда-либо, кроме как вперёд, не решается. Джеро ведёт её дальше, по коридору. Стены в серых ромбиках, ковёр с серыми ворсинками, но Рен рада видеть что-то кроме глаз да трупов, рада чувствовать под ногами что-то помимо бетона. Они шли долго, за это время девочка успела привыкнуть к обстановке и иногда поглядывала на руку Ëкоты с перекатывающимися под кожей костяшками, слабо пульсирующими венами и мазолями. Такую живую руку, которой он старается как можно нежнее держать её. По Джеро видно — волнуется. Движения резкие и глаза, в которые девочка так боялась взглянуть, выражали глубокое беспокойство происходящим. Вскоре они пришли в просторный зал, украшенный в темных оттенках. Рен знала, что люди отмечают разные праздники, и на них принято украшать дом. Неужели, еë наконец-то взяли на один из таких? В помещении было много людей, некоторые из которых обернулись на Рен с Джеро, когда они вошли. Девочка тут же спряталась за Ëкоту, пугаясь взглядов и хватая его за руку. Джеро и сам был напуган. Последние года три, точно. Но из них двоих он — взрослый, поэтому аккуратно положил руку на медные волосы Рен, как бы защищая. Она не так уж сильно его боялась, это уже хороший знак. Он не похож на него, Джеро это радовало. Он прекрасно видел еë замешательство и прекрасно понимал, что рано или поздно этот разговор состоится. И всë же надеялся, что девочка сама обо всëм догадается, и ему не придется снова подбирать слова. Рен чуть тянет его за рукав, и Джеро сразу понимает — зря надеялся. Он смотрит не в еë глаза — чуть ниже, на ровный ряд родинок: под бровью, глазом и около носа. Поднимать взгляд парень боится, и сам же себя за это проклинает. Дибил, она сама тебя боится. Джеро не даëт девочке даже пискнуть, сразу предвещая вопрос. — Не волнуйся, это не на долго, я позже всë объясню, — он просто отсрачивал неизбежное, просто бежал от проблемы, как делал это всю свою жизнь. — А когда придëт Хонда? — точно, она же не может обо всëм догадаться. И, судя по ничего не понимающему бегающему взгляду, он неудосужился рассказать малышке о том, что такое похороны. Джеро всë ещë, даже после объяснения, не мог понять, что ребенку делать на похоронах заместителя босса. Последнее желание? При всëм его уважении, довольно эгоистично. Девочка всю жизнь смотрела на трупы, а тут вдруг увидит ещë один, только того, кто еë всë это время выхаживал? Смешно. Смешно и страшно. Как, впрочем, и всë тут. Он сам не особо-то хотел идти, и сильно сомневался, что Рен это мероприятие понравится после того, как она узнает главный его повод. — Понимаешь... — мнется и садится на корточки напротив девчонки. — Хонда ведь рассказывал тебе, что такое день рождения? — дурак, нужно было сразу сказать, как пластырь отклеить. Что такое смерть Рен точно знает, не может не знать. — Да. — Чудно! — совсем дурак, ну точно. — Так вот, у него сегодня день рождения, только... — она не глупая, догадается как-нибудь, — наоборот. — В смысле? — Джеро пора уже понять и принять, что все его надежды раноили поздно посыпятся прахом. Ëкота уже открыл рот, стараясь захватить побольше воздуха и надеясь, что вместе с ним внутрь залетит откуда-то взявшаяся храбрость. Но он безнадежный слабак, да и церемония уже началась. Пора. Но врать ребенку, глядя в эти не по-детски, отеровенно говоря, заебаные глаза, не хотелось. Она ведь ждет ответ, ждет именно от него, ибо в этой толпе (он и представить не мог, каким стрессом представилась для девочки незнакомая обстановка) Джеро казался ей добрее и безобиднее всех. Два главных события жизни шестилетней девочки сошлись вплоть до секунды: в зал вошел вылизанный до ниточки босс, смотря в свои золотые часы, поправляя воротничек шелковой рубашки, и Джеро скомканно выпалил: — Хонда умер, — тихо и громко одновременно, не оставляя надежды. Сразу же отводит взгляд, снова ненавидя себя. Вот и сорвал тряпку с еë наивных глаз, сейчас по избитому сценарию должны политься кровь и слезы, зазвенеть металлические крики и истошные цепи. Но слез, как и крови, как и криков, не было. Она как будто вообще не услышала сказанного, только смотрела вперед сквозь толстые линзы очков, разделяющих жизнь и смерть, на Такао. Рен смотрела на Такао Судзуки, и ей безумно хотелось плакать и умирать. Не умереть — умирать, долго и пронзительно. Ëкота уже видит вот-вот проступающие слезы и поворащивает девичью голову на себя, мягко, как только ей, улыбается. Хочет притянуть в объятия, но уже действительно поздно. Если он заметит, Джеро ждет нечто похуже самоуничижения. Хорошо относиться к Рен можно было только Хонде, да и он в конечном итоге поплатился. По крайней мере, в этом был уверен босс. А Джеро ему верил. С оговорками, но верил. Ëкота тихо шепчет ей, чтоб взяла себя в руки, не ревела, иначе будет гораздо-гораздо хуже. Она и так знает. Пытается, до боли, до полумесяцев от ногтей сжимает маленькие кулачки. Такие же маленькие, как и еë бьющееся от этого бесконечного ощущения Жизни набатом сердечко. Джеро встает, поправляет висящую тряпкой на костлявых плечах блузку — черную, как и платье, как и его глаза. Черные и пустые, но такие при этом живые, что до изнемождения захотелось блевать. Рен всю свою короткую жизнь была уверена — он страшнее любых монстров, страшнее всех остальных боссов самых могущественных организаций вместе взятых. Детская фантазия рисовала картины откровенно отвратные: кривой нос, раскосые, красные, как у разъяренного быка, глаза, растянутый в бешеном крике рот и свисающие с подбородка слюни. Но он был до жути красивым: нос ровен, губы аккуратные не слишком тонкие, не толстые. И толька глаза черны. Но кому здесь, кроме Рен и Джеро — эдаких придурков — было не плевать на человеческие глаза? Особенно красива была женщина, гордым шагом идущая рядом с ним. Прямой стан, задранная в бесчеловечном высокомерии голова, бархатные перчатки на руках с такой же бархатной кожей. Если бы не еë собственнический взгляд на него, Рен даже могла бы подумать, что она ей нравится. Красивая. Рен тоже хотела быть красивой, но так уж случилось, что Смерть безобразна всегда. И именно в этот момент Рен окончательно решила — она будет его ненавидеть. Что бы ни случилось, он во всем виноват. Рен отчего-то была уверена — Хонду убил он и никто другой. Но, ах, как же это было глупо! Наивная, за всë время, все рассказанные сказки, так и не усвоила — всему виной она и еë жалкое существование. Он влетел в подвал так быстро, что Рен и осознать не успела. Схватил за всë ещë мокрые после вечернего дождя волосы. Потянул. Кожу головы обдало жаром, и девочка разинула рот в немом крике, так и не решившись хотя бы пискнуть. Она, слава богу, его в тот момент не видела — предоставленные на время мероприятия очки вновь сменились привычной вонючей тряпкой, — иначе эта картина высеклась бы на подкорке мозга. Ведь тогда он выглядел именно так, как она себе его и представляла — злой, бесчеловечный, готовый убить в сию секунду всë живое. Но все ещë пах жизнью, потому что и был ею. Он поднимает девчонку за волосы, а та лишь хватается за пол. Удивительно: еë всю жизнь бесила ребристость бетона, а сейчас он показался удивительно гладким, выскальзывающим из рук. Осталось лишь хвататься за воздух, что сейчас стал невероятно твердым. И бил сильно. Не воздух, конечно, — Он. Ставит еë на ноги. Слова эхом бьются о стены и летают туда-сюда. — Ты знаешь, что случилось с Хондой? — говорит сипло. Слизывает в губ стекающие дождевые капли. Или не их, но сейчас не важно. Во рту солоно, как в море. Девочка молчит. То ли слова забыла, то ли не посчитала нужным отвечать. — Отвечай. — Он умер? — детский голосок дрогнул, и в по правому уху тут же пришелся оглушающий удар. — Да, — смотрит свысока на распластавшуюся по полу малышку. — Из-за тебя, — без подготовки, без прелюдий — как пластырь оторвать, хотя скорее как всю руку разом. Она даже не знает, за что ухватиться: рассеченное ухо или щеку, не меньше пострадавшую при встрече с полом. Или за маленькое сердечко, в миг распавшееся на атомы и собравшееся обратно? Хонда действительно умер из-за неë? Думать не хотелось. Впрочем, существовать тоже. Что она успела сделать? Или это результат его частого премяпрепровождения с ней? Из-за того, что он о ней заботился? Он садится на корточки, чтобы Рен даже сквозь оглушаюший звон услышала, и щакатывпет рукава — марать о неë он их не хочет. — А знаешь, почему? — знать не хочет. — Потому что ты не умеешь ничего, кроме как убивать, — неправда. Она ведь видела, видела еë, и она осталась жива! — Вся в своего уродца папашу, — в его голосе читается искренняя ненависть. — Зря я тебя тогда оставил, нужно было сразу убить, — Рен впервые с ним согласна. И чего же не убил? Он встает, пинает еë в костлявенький бочок и поворачивается к выходу. — Но спасибо тебе за помощь с должниками, мразь. Улыбается. Как зверь, честное слово. Самый опасный и красивый зверь. На пол падает крупная соленая капля, отделившись от моря в его бездонных черных глазах.

***

Вокруг темно. Не понять — то ли дело в позднем времени суток, то ли в зловещем предзнаменовании. Человек сидит на деревянном стуле за деревянным столом. Человек больше не видит собственного смысла жизни — как и ничего боле уже около полугода, — хотя и не уверен, что он когда-либо был. Человек очень хочет убить себя. Он зачесывает свои волосы назад, на секунду засматривает а-ха-ха на кроватку своей малютки дочери. Как он здесь вообще оказался? Всю жизнь мечтал о великой любви и счастливом будущем. Первое выполнено, второе — невозможно из-за первого. Для него невозможно. Для неё, он надеется, ещё настанет. Человек смотрит прозрачным взглядом на поблескивающий в его руках нож. Руки чешутся. Просто решиться. Он ведь взрослый и смелый. Узловатые пальцы водят по острию. Ребёнок истошно кричит в своей люльке. Это — то счастливое будущее, к которому он так стремился? Впрочем, уже не важно. За ним скоро придут, он уже чувствует приближающуюся смерть, хотя как? Он всегда был к ней ближе всех. Человек знает, что совершает главную ошибку своей жизни — заканчивает её. Человек ненавидит себя за слабость и всё, что привело к этому моменту. И всё же человек уверен, что совершает благо. Он тяжело всхлипывает. Смотрит прямо вперёд, словно бы не боится. Словно бы что-то видит. Врёт. Поворачивает лезвие на себя и приподнимает руки. Дрожит весь, с головы до ног, и слышит пропахший плесенью голос. Нет, он не виноват. Он всего лишь жертва обстоятельств. Обстоятельство — рождение. Человек не хочет медлить, но руки против. Этим тёмным злополучным вечером смерть не хотела умирать. Брыкалась, извивалась вся. Он усмехнулся ей. Через полчаса всё было готово: верёвка, табурет, спички, он сам. Мыло было не нужно — оно ускоряло процесс. Он хотел насладиться последний раз. Человек встаёт на табурет, тянет руки чуть вверх. Надевает свой эдакий шарф, взгляд всё так же вперёд. Он слышит шаги в подъезде, не медлит ни секунды. Вариантов нет — за ним за ним за ним. Человек сам вынес приговор и несёт его. Напоследок возникло абсурдное желание написать что-нибудь свежей льющейся градом кровью. Только что? «Простите»? «Рот ваш ебал»? Мысль прервана приближающимися шагами. Они стараются быть тихими, но в таком волнении не получается. Вечер действительно судьбоносен для всех. Человек достаёт треморными руками пачку спичек и зажигает три. Нос опаляет горячий воздух. Ребёнок, казалось, сейчас вынет из себя все свои крошечные органы в сумашедшем визге. Человек бросает спички на пол, ковёр охватывает пламенем. Он заходится сардоническим смехом и шагает по направлению взгляда — в Ад. Человек отринул все мысли, желания, мечты и захотел вершить свою судьбу сам. Человек повесился, но самоубийство произошло не сейчас — задолго до этого. Самоубийство человек совершил, как только родился.

«…прости, родная, ошибки нужно исправлять…»