Эпилог

Комната, казалось, замерла во времени. Массивная кровать с вычурными резными столбами занимала почти весь центр. В прошлом её покрывало блестело насыщенным бордовым бархатом, вышитым золотой нитью. Однако сейчас оно приобрело выцветший и потёртый вид, как и сама история, заточённая в стенах этого поместья. На стене, где когда-то гордо висели мечи и кинжалы, остались лишь пустые стойки, словно напоминание о том, что оружие нашло своё истинное призвание в руках, а не в прошлом. В комнате витал запах старого дерева, воска и легкий аромат муската — привкус, с которым Луканис вырос. Ему почти не нужно было вглядываться в детали, чтобы вспомнить, как в этой комнате он и Иларио в детстве устраивали сражения манекенам, ставя их друг напротив друга. Теперь же манекены стояли безжизненно, исполнившись немоты. Избитые деревянные формы покрывали трещины, делая их уставшими свидетелями того, что произошло между двумя братьями. Гордый герб Делламорте величественно возвышался над кроватью, указывая каждому вошедшему на могущество и влияние этой семьи. И лишь немногие знали о пятнах запекшейся крови на пурпурном атласе, скрытых где-то в глубине, у самой кромки — постоянное напоминание о проклятии предательства, которое рука об руку шло со славой величественного Антиванского Дома. Предательства, исходившего от самых близких людей. Из поколения в поколение, смерть шла следом за теми, кто был её вестником. Такова была ирония судьбы… Илларио сидел у окна, слегка склонив голову. Свет утра падал на его лицо, подчеркивая усталость, залегшую в тенях под глазами, и линию губ, на которых не осталось ни следа улыбки. Он не повернулся, когда Луканис вошёл. Брат прекрасно знал, что тот придёт за ответами, когда вокруг не будет лишних глаз и ушей. — Здесь всё осталось, как и было, — тихо заметил Луканис, скользнув взглядом по комнате. — Даже стойка с оружием, которую ты всегда любил заполнять своим «набором лучшего бойца». Илларио едва приподнял уголок губ в слабой усмешке. Она была незначительна, как порыв ветра, что даже не успел затрепетать весёлые листья на дереве. — Лучший боец, — повторил тот, покачав головой. — Что ж, это явно не про меня. — Ты всегда стремился доказать это, — сказал Луканис, подходя ближе, но останавливаясь на расстоянии. — Вот только в этом не было необходимости; ведь я всегда верил в тебя. Верил тебе… Тишина повисла между ними, наполнив комнату атмосферой беспокойства и болезненности, словно что-то умирало, издавая предсмертные хрипы. Луканис медленно выдохнул. Его взгляд задержался на брате, который неотрывно смотрел на лучащийся солнцем залив. — Ты сам разбил медальон, почему? — Потому что понял, что никогда не смогу получить её. Неважно, что бы я ни делал, что бы ни планировал — она бы меня ненавидела. Даже больше, чем теперь, — его голос был тихим, с примесью горечи, обжигающей сознание. — Я бы уничтожил всё, что в ней есть. Луканис молчал, позволяя словам Илларио повиснуть в воздухе. — Хорошо, что ты осознал это до того, как совершил непоправимое. — А ты? — Илларио, наконец, оторвал взгляд от окна и посмотрел прямо на брата, пристально, дико, словно зверь, рыщущий в темноте, пытаясь найти выход из капкана. — Ты понял, почему я сделал это? — Мне было понятно всё с того момента, как мёртвое тело Зары произнесло твоё имя… — Я видел гораздо раньше! Видел больше! Молчание растянулось между ними, но на этот раз в нём не было ни обвинений, ни упреков, ни просьб о прощении. Только два брата, каждый из которых понимал другого слишком хорошо, чтобы что-либо объяснять. — Почему ты не убил меня? Каждый вдох стал для меня наказанием… Луканис сделал шаг вперёд, затем ещё один, пока не остановился на расстоянии, достаточном, чтобы положить руку на плечо брата. — Я не убил тебя, потому что нашёл между вами сходство, — произнёс он. — Ты и Злость… вы оба когда-то были совершенно другими. Тебя изменила боль, непонимание со стороны самых близких, его — человеческие пороки. И, несмотря на это, в вас осталось нечто возвращающее вас обоих к истине, желание… нет, острая необходимость защищать. Даже если цена — это вы сами. — И ты думаешь, этого достаточно для твоего прощения? — Нет, — ответил Луканис с тяжелым вздохом. — Но кровь Делламорте больше не прольётся от рук члена семьи. Мужчина развернулся, собираясь выйти. Но прежде, чем он успел сделать последний шаг к двери, голос Илларио остановил его. — Я видел тьму, — произнёс тот, еле слышно. — Она обволокла меня, убаюкала, как старого друга. И когда я думал, что утону в ней, свет ярким лучом обжёг моё сердце… Луканис замер на месте, не оборачиваясь. В его груди что-то сжалось. Спустя столько лет, несмотря на всё пережитое, он всё равно чувствовал боль брата, как свою собственную. — Береги её, — сказал Илларио, и горечь в его голосе была ощутима, — береги её, потому что я не смог… Мужчина не ответил. Выходя за порог комнаты, он услышал глухой, почти шепчущий голос в своём сознании: — Dictum factum…