Глава 6. Нити заговора

Жизнь в театре «Золотой ключик» подчинялась строгому, выверенному до секунды распорядку, который напоминал Буратино сложный часовой механизм. Подъем на рассвете, скудный завтрак из остывшей каши, затем многочасовые репетиции, прерываемые лишь на обед и краткий отдых, а вечером — само представление, где каждый артист был шестеренкой, обязанной крутиться в строго отведенном направлении. Любой сбой карался щелчком плети-девятихвостки по плечам или едким замечанием Алисы. Для Буратино этот ритм стал новой клеткой, но только той, где прутья которой он изучал с маниакальной тщательностью. Днем он был идеальным реквизитором: бесшумным, быстрым и незаметным. Он появлялся именно тогда, когда требовалось подвинуть тяжелый задник, поправить покосившуюся декорацию или подать нужный предмет актеру, не привлекая к себе внимания. Карабас, удовлетворенный его покорностью, почти перестал обращать на него внимание, что было лучшей похвалой для демона. Ночи же принадлежали только ему. В первую же ночь после официального принятия в труппу Буратино начал методичное исследование театра. Его сверхъестественные чувства позволяли ему видеть то, что было скрыто от человеческих глаз. Он мог слышать биение сердец спящих артистов через толстые деревянные перекрытия, чувствовать запахи, впитавшиеся в доски пола за десятилетия, и ощущать вибрацию самой конструкции здания. Он обнаружил тайные ходы, предназначенные для ассистентов режиссера, чтобы незаметно перемещаться по сцене во время представления. Он нашел скрытые ниши за тяжелыми портьерами, где можно было спрятать тело человека средних размеров. Но самое главное открытие ждало его в кабинете директора. Днем кабинет Карабаса был неприступной крепостью. Дверь всегда заперта, а внутри постоянно находился либо сам хозяин, либо его верные псы — Базилио и Алиса. Они проверяли кассу, изучали бухгалтерские книги и строили планы гастролей, попивая дешевый коньяк. Пробраться туда незамеченным днем было невозможно. Но ночью... Ночью всё менялось. Буратино просачивался сквозь замочную скважину, словно струйка дыма. Воздух в кабинете был спертым, пропитанным тяжелым запахом одеколона Карабаса, смесь мускуса и чего-то сладковато-гнилого, и дешевого табака. Демон двигался беззвучно, как тень. Его целью был массивный дубовый стол, занимавший центр комнаты. В ящиках стола лежала вся грязная бухгалтерия театра: расписки, долговые обязательства, взятки чиновникам. Это была финансовая паутина, которая держала Карабаса на плаву и защищала от закона. Но Буратино искал другое. Он положил бледную ладонь на гладкую поверхность столешницы. Закрыл свои черные глаза. Дерево заговорило с ним. Оно хранило память о каждом документе, который когда-либо лежал здесь, о каждой капле пролитого алкоголя, о каждом ударе кулаком в припадке ярости. И оно указывало ему путь. Под одним из нижних ящиков, там, где дерево казалось цельным и старым, находилась полость. Тайник был сделан мастерски, но для существа, способного менять плотность своей плоти, это не было преградой. Буратино просто погрузил руку в твердое дерево, как в воду, и вытащил наружу небольшую кожаную папку, перевязанную черной лентой. Внутри были не драгоценности. Внутри были списки. Аккуратным почерком Алисы были выведены имена. Напротив каждого имени стояла дата и сумма. «Артемий, жонглер. Дата: 15 мая. Сумма: 300 монет». «Роза, певица. Дата: 2 июня. Сумма: 450 монет». Это был прайс-лист. Прейскурант на исчезновение людей. «Сумма», вероятно, означала выплату родственникам за молчание или долю самого Карабаса от продажи артиста в рабство. Рядом с некоторыми именами стояли пометки: «Сопротивлялся», «Требовал аванс», «Склонен к побегу». Буратино запомнил каждое имя, каждую дату. Эти люди заслуживали правосудия не меньше, чем те, чьи тела уже гнили в подвале. Он аккуратно вернул папку на место и так же плавно извлек руку из древесины. Следующей остановкой был подвал. Запах крови здесь был невыносимым даже для привычного обоняния демона. Старая кровь, запекшаяся в щелях между половицами, смешивалась со свежими следами недавних побоев. Здесь пахло отчаянием, унижением и смертью. Кандалы, прикрученные к стене, были покрыты глубокими царапинами — следы отчаянных попыток пленников вырваться на свободу. На полу валялись ржавые инструменты: клещи, иглы, крючья. Не для ремонта. Для причинения боли. Буратино провел пальцем по лезвию одного из ножей. Оно было тупым. Тупым специально, чтобы рвать плоть, а не резать её, продлевая мучения жертвы. Демон выпрямился, сжимая кулаки. Багровое свечение в его глазах вспыхнуло ярче, освещая сырую темноту подвала. Ярость поднималась изнутри горячей волной, грозя смести хрупкий контроль, который он выстраивал месяцами. «Не убивать без приказа», — эхом прозвучал в сознании голос Карло. Буратино сделал глубокий вдох, хотя его легким воздух был не нужен. Контроль. Ему нужен полный контроль. Он закрыл глаза и заставил багровое пламя внутри себя угаснуть, сменившись холодной, мертвой чернотой. Убийство сейчас будет ошибкой. Слишком рано. Нужно узнать больше. Найти главный узел этого клубка зла и разрубить его одним ударом. Вернувшись в свою каморку перед самым рассветом, он ждал Карло. Сыщик пришел, как обычно, спустя час после того, как первые артисты начали просыпаться. Он принес свежий хлеб и молоко для Мурзика, который теперь жил в мансарде и стал их молчаливым компаньоном. — Докладывай, — коротко бросил Карло, присаживаясь на край топчана. Буратино изложил всё, что узнал. Про финансовые документы, про список будущих жертв, про пыточную в подвале. Когда он закончил, лицо старого детектива стало серым, как пепел. — Значит, это конвейер, — выдохнул Карло. — Он не просто избавляется от неугодных. Он планирует это. Продумывает. У него есть график. Следующая жертва... пятнадцатое число. Осталось десять дней. — Мы должны действовать быстрее, — прошипел демон. Его голос был похож на шипение змеи. — Я могу спуститься туда сегодня же ночью и разорвать его голыми руками. Раздавить череп, как гнилой орех. Карло покачал головой: — Нет. Если ты убьешь его сейчас, мы никогда не узнаем имена всех его покровителей. Кто в мэрии закрывает глаза на пропажи? Кто получает долю? Театр — это лишь верхушка айсберга. Нам нужно найти корень проблемы. Кроме того, если Карабас просто исчезнет, его место займет кто-то другой, возможно, еще более жестокий. Или театр просто переедет в другой город, продолжая свое дело. Мы должны уничтожить всю систему. — Тогда какой план? — Ждать. Продолжать собирать информацию. Ты должен стать его доверенным лицом. Пусть он привыкнет к тебе. Покажи ему, что ты абсолютно безопасен. Безобиден, как старый башмак. А тем временем... — Карло достал из кармана потрепанный блокнот и огрызок карандаша. — Тем временем мы будем искать связи. Я займусь этим снаружи. Ты — изнутри. Вместе мы найдем ту нить, дернув за которую, мы обрушим всё это прогнившее здание им на головы. Буратино посмотрел на старика. Впервые за все время он увидел в нем не просто создателя-тюремщика, а равного партнера. Союзника в этой войне против тьмы. — Хорошо, Плотник Карло, — медленно произнес он. — Я буду ждать твоего сигнала. Я сыграю роль идеальной куклы. Но знай: мое терпение имеет предел. Как и моя ненависть. Тем временем, в стенах театра происходили изменения иного рода. Дружба Буратино с Пьеро и Арлекином становилась крепче, превращаясь в настоящий щит. Арлекин, видя усердие новенького, проникся к нему искренней симпатией. — Знаешь, Буратино, — сказал он однажды во время перерыва, жуя яблоко, — сначала я думал, что ты просто бревно ходячее. Но у тебя талант! Талант быть невидимым. Ты умеешь слушать. А это в нашем балагане редкость. Пьеро же делился с Буратино своими самыми сокровенными страхами. Однажды поздно вечером, когда они вдвоем таскали тяжелые декорации на склад, поэт остановился, опершись о стену, и тихо спросил: — Тебе ведь тоже снятся кошмары? О том, что мы всего лишь вещи? Игрушки, которые сломают и выбросят? Буратино посмотрел на него своим непроницаемым взглядом. Для него сон был странным состоянием, пограничьем реальности, которое он не совсем понимал. Но боль друга он чувствовал остро. — Мы не игрушки, Пьеро, — ответил он. — Мы те, кем сами хотим быть. Карабас может владеть нашими телами, но наши души принадлежат нам. Эти слова глубоко запали в душу поэта, став для него опорой в самые темные моменты. А вот сближение с Мальвиной шло своим, медленным и осторожным путем. Она всё ещё держала дистанцию, сохраняя образ холодной красавицы, но лед давал трещины. Их общение происходило в основном в тишине. Во время долгих часов ожидания своего выхода она часто сидела одна в углу гримерки, полируя ногти или читая затертую книгу стихов. Однажды Буратино вошел к ней, неся две чашки с горячим травяным отваром — единственным напитком, который Карабас разрешал брать бесплатно. — Спасибо, — сказала она, принимая чашку. Её пальцы на мгновение коснулись его руки. Кожа девушки была теплой, живой, в отличие от его собственной, прохладной плоти. Они долго сидели в тишине, слушая шум города за стенами шатра и приглушенные звуки репетиций. — Почему ты мне помогаешь? — наконец спросила она, не глядя на него. — Все остальные пытаются использовать друг друга. Выслуживаются перед директором. А ты... ты приносишь чай той, кто называл тебя деревяшкой. Буратино помолчал, подбирая слова. Говорить правду было нельзя, но лгать ей он почему-то не хотел. — Потому что ты настоящая, — наконец ответил он. — В этом мире масок и притворства ты единственная, кто не боится показывать свой характер. Даже если он колючий и холодный. Мне это... понятно. Мальвина повернулась к нему. В её взгляде впервые не было холода. Было удивление и что-то еще. Тепло? — Ты странный, Буратино. Очень странный. Иногда мне кажется, что ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Она улыбнулась. Легко, едва заметно. Но для демона, чье сердце раньше знало лишь голод и ярость, эта улыбка была подобна первому лучу солнца после вечной полярной ночи. В тот момент он почувствовал нечто новое. Желание защитить. Не убить врага, а укрыть живое существо от любой угрозы. Это чувство было настолько мощным, что на секунду ему показалось, будто его деревянная грудь действительно стала теплее.