Глава 14. Разлом

— …конечно же, Куп проспорил. — Боже, нет! — воскликнула Кендис. — Пришлось втягивать ноздрями целый стакан светлого нефильтрованного. — Меня б стошнило. — Через полчаса он, разумеется, проблевался, но сразу после заявил, что у него насморк прошёл, типа, пивные дрожжи помогли. — Купер легенда. И балда. — Легендарный балда. — Точно! Кендис расхохоталась искренне и громко, от всего сердца. Одно скверно — через экран ноутбука не получится обнять дорогую Джилл, с которой она не говорила уже чёрт знает сколько времени. Стыдно? Ещё бы! Но с момента приезда Метасебии в её жизни появилось столько магии и неразберихи, что разговоры с подругой превратились бы в сплошное враньё, а Кендис этого не хотелось. «Если бы только я могла тебе признаться, рассказать о магах и проклятиях! Чтобы ты, как раньше, разложила по полочкам всё, что меня так мучает и уничтожает. Купер временами отличный советчик, и мне повезло, что он знает о существовании магов, но мне всё равно не хватает тебя, Джилл». — Круто, что ты позвонила, — спрятав обиду за хрупкой улыбкой, произнесла Джилл. — Знаю, тебе там несладко, и ты не хочешь меня грузить… — Не начинай! — Я понимаю. — Изящно-пьяным движением она убрала за ухо короткую прядь чёрных волос и укрыла печаль миндалевидных глаз под тонким росчерком век. — Ты одна в чужой стране, ещё и папы нет. — Джилл поджала губы, чтобы сдержать эмоции. — Я и не прошу каждый день созваниваться в «скайпе», но хотя бы раз в неделю кидай смс, что у тебя всё хорошо. Или дерьмово. — Прости. — Кендис виновато потупила взгляд. — Молодец, что задала мне взбучку. — Она грустно усмехнулась. — Могла, кстати, и пожёстче отчитать, а то вообще не в твоём духе: жалкий детский уровень. — Вот засранка! — воскликнула Джилл. — Раз просишь, тогда приготовься. — Госпожа прокурор, раз пошла такая пьянка, можно мне госзащитника? — Обойдёшься. — Вообще-то, это законное право каждого американца! — Ты на танцы вернулась? — бросилась в атаку Джилл. — Куп сказал, ты всё ещё филонишь. — Виновна, — подыграла Кендис и тяжело вздохнула. — Ты как с этим своим Сатору рассталась, так и себя потеряла. — Просто он так сказал — «танцульки». А потом надменно обозвал меня и мои мечты скучными. — Сейчас бы из-за всяких претенциозных мудаков изменять себе. — Он не мудак, — внезапно ответила Кендис, удивив подругу. — Он дурак. Лежавший рядом с Джилл телефон зазвонил, и она, подняв вверх указательный палец, отвлеклась на несколько секунд, чтобы ответить. — Извини, — произнесла она после, — Алекс спрашивал, какой я буду кофе. — Как у вас? — поинтересовалась Кендис. Джилл начала встречаться со своим одноклассником Алексом ещё в младшей школе, и с тех пор неуклюжие детские отношения переросли в прочную, глубокую связь. — У нас ничего нового. Скучно, как сказал бы твой дурак! — Джилл издала смешок. — Через неделю идём в поход, остановимся в лесном фамильном домике его семьи. — А говорила, что больше ни ногой в эту развалину. — Да пофиг! Главное, вместе. Наконец-то только я, он и старющая кровать с балдахином, в которой бабуля и дедуля когда-то заделали его папулю. — Извращенцы, — прыснула Кендис. — Ещё какие, — поддержала Джилл. В гостиную вошёл Сатору и, увидев, что Кендис разговаривает, на цыпочках прошёлся до кухни. «Только я, он и две новомодные непорочные кровати», — с тоской подумала она, засмотревшись на заспанную годжову моську с недовольно оттопыренной нижней губой. Сатору разочарованно потряс пустой коробкой из-под хлопьев, а после сел за стол напротив Кендис и, понурив плечи, уставился в пол. — Ладно, мне пора, — боясь показаться навязчивой, сказала Джилл, — Алекс с минуты на минуту должен прийти. — Ага, — кивнула Кендис, обняв согнутую в колене ногу. — Созвонимся через пару дней. — На танцы возвращайся! Забей ты на этого Сатору и делай что душе угодно. Услышав своё имя, Сатору оживился и вопросительно уставился на Кендис. — Люблю тебя, — нежно произнесла Кендис. — Алексу передавай привет. Когда она захлопнула ноутбук, Годжо всё ещё сверлил её вопросительным взглядом. — Это твоя подруга была? — спросил он, кивнув на ноутбук. — Чё, рассказывала ей обо мне? Ломаная ухмылка едва ли могла утаить дрожь в голосе, и Сатору пришлось фальшиво прочистить горло, чтобы Кендис не дай бог не заметила. — Кое-что рассказывала, — ответила она. — Какая я свинья? — предположил Годжо. — В том числе. — О! Значит, хорошее тоже рассказывала? — не сдавался Сатору. — Что рассказывала? — Завертел головой, нетерпеливо затряс ногами. — Как влюблена в меня? Щёки Кендис зарделись, брови насупились, глаза яростно сверкнули, и Сатору приготовился к шторму. «Зря сказал», — отругал он себя мысленно. — Извини, — решил опередить надвигающуюся катастрофу Годжо. — Чересчур самодовольно звучало, да? — предположил он, вообразив за спиной призрачного Сугуру, который знал ответ на любой вопрос о человеческой душе. И как только ему это удавалось? Лицо Кендис смягчилось, погрустнело: «Чего завелась? — спросила она себя. — Сама ведь призывала его не прятаться от прошлого и называть вещи своими именами. Боже, когда уже воспоминания перестанут ранить меня?» — Нет, всё нормально, — ответила она. — Да, я рассказывала ей о моих чувствах к тебе. Говорила, что ты бесячий и приставучий и что редкостный дурачело, но без тебя невыносимо. — Она встала со стула, обошла стол, приземлилась к Сатору на колени и посмотрела ему в глаза. — А что чувствовал ты? — спросила она вдруг. — Я тебе много раз говорила, а ты ни разу не объяснился. Думаю, будет честно, если ты тоже расскажешь, что испытывал ко мне. Вот же он — идеальный момент для признания. «Не молчи ты, полуфабрикат, — ругался из-за плеча призрачный Сугуру. — Скажи что ты не «чувствовал», а все ещё «чувствуешь». Тотчас отправишь её дружка в нокаут». — Я… Вредная память воскресила очертания сплетённых в страстном объятии тел, и под рёбра вонзилась невидимая игла. Какой смысл в дурацком и несвоевременном признании? Оно не вернёт ему Конфетку: она его больше не любит. Разве можно воскресить утраченные чувства, от которых осталось лишь эхо? — Я был в тебя страшно влюблён, Кенди, — негромко, но отчётливо ответил Сатору. Будто с обрыва упал. Пугающая, но сладчайшая дрожь поднялась с низа живота и растеклась по всему телу. — Поэтому ты меня уничтожил? — надломленно прошептала Кендис и невесомо коснулась его щеки. — Да. — Сатору прикрыл веки, притёрся щекой к её горячей чуть влажной ладони. — Мне очень… На столе завибрировал телефон, и Кендис, вздрогнув, поднялась с колен Сатору, чтобы ответить на звонок. «Если это Санторо, я его убью!» — пронеслось в голове Годжо, а на губах заиграла жуткая улыбка. На коже отпечаталось тепло бёдер Кендис, но оно неумолимо исчезало с каждой секундой. — Извини, я побегу, — бросила она, прикрыв динамик телефона, — Марко заждался. «Точно убью». — Угум, — булькнул в ответ Сатору, нахохлившись голубем, у которого из клюва выхватил крошку хлеба предприимчивый воробей. Пускай Годжо и ненавидел рутину, зато она могла ненадолго притупить сердечную боль. Метро, электричка, колледж, вереница однотипных, но изматывающих миссий — бесконечный круг. Будто застрял в чистилище: ни ада тебе, ни рая — лишь забытье. Сгорбившись и сунув руки в карманы, Сатору брёл под палящим солнцем по каменной дорожке, ведущей к одноэтажной постройке, которую занимал директор Яга: там он встречал гостей, делал игрушки, и там же располагался его рабочий кабинет. Сатору поднялся по ступенькам и уже занёс ногу над порогом, но донёсшиеся с улицы голоса привлекли его внимание. Он огляделся по сторонам, а затем прислушался — звук доносился из-за угла: мужской и женский нервозные голоса, переходившие с шёпота на недовольный бубнёж. Не разобрав ни слова, Сатору подкрался как можно ближе, но заглядывать за угол не стал, положившись на инстинкты и свою технику. «Метасебия и… Уилл? — Он изумлённо приподнял брови и приоткрыл рот. — Как он тут очутился?!» Они говорили на причудливой смеси из незнакомых Годжо языков, бойко переходя с одного на другой, пока, наконец, не остановились на японском: — Проваливай, Гуилиельмус, — отчеканила Метасебия, — я сама разберусь. — Ты погубишь их всех! — не унимался Уилл. — И мир погубишь! Может, перестанешь плясать под Её дудку и позволишь всему идти своим чередом? Катастрофы уже не избежать, но так у них и у нас хотя бы будет время немного пожить… — Не смей! — взорвалась Тысячеликая и злобно впечатала Уилла в стену. — Не бездельнику, допустившему закат, меня попрекать и поучать! — прошипела она. — Я знаю, что делаю. — О, ну конечно! — Уилл не сопротивлялся и лишь насмешливо фыркнул. — Думаешь, твой «гениальный» план сработает? Очнись, Себи, они всего-навсего несмышлёные дети, а Сатору ещё и упрямый. — Никакие они не дети, — заявила она, отпрянув от Уилла. — А Сатору своим упрямством уже подавился. Всё складывается, поверь. И сложится, если не будешь путаться под ногами: ведь это из-за тебя я упустила… — Метасебия внезапно умолкла и резко повернула голову. — Похоже, у нас гость. Раззадоренный Сатору вышел из укрытия и, нагло встряв между Метасебией и Уиллом, состроил театрально-насмешливую мину: — Так-так, и чего это мы тут замышляем, м-м-м? — протянул он. — Предоставлю вам редчайшую возможность пошевелить мозгами, господин Годжо, — парировала Метасебия и, сдержав усмешку, демонстративно ушла. Сатору возмущённо развёл руками и вопросительно уставился на Уилла: — Может, хоть вы объясните? Или мне лучше доложить обо всём руководству? — решил он перейти на угрозы. Гуилиельмус — побритый, причёсанный, прилично одетый, но болезненно бледный и потный — с тяжёлым вздохом склонил голову и опустил руку на плечо Сатору. — Делай что хочешь, — погребальным тоном произнёс он, — всё равно в этом нет смысла. Щурясь от солнца, Уилл смахнул со лба испарину и поковылял вслед за Провидицей. — И это всё, больше сказать нечего?! — прогорланил ему в спину Сатору. — Слабак! Уилл на миг остановился, поглядел из-за плеча стыдливо и жалобно. «Задел», — обрадовался Сатору и приготовился к словесной атаке. Однако Уилл молча отвернулся и зашагал прочь. Броситься следом, начать допытываться? «Бессмысленно, — решил Годжо. — Будут молчать как рыбы, проходили уже. Да и руководство наплюёт на мои слова, они доверяют Метасебии и пророчество воспринимают всерьёз. Со мной они считаются исключительно из-за силы, но доверия мне нет. Даже учитель не на моей стороне. Выходит, у меня осталась одна только Кенди? — Сатору задумчиво уставился в вышину, на размазанные по голубому небу перистые облака. — Вот умора! В самом деле: жена и есть жена, хах!» Жена, которая целует другого. С чего вдруг Сугуру решил, что она только и ждёт, когда Сатору признается ей в чувствах? Словно не от Кендис зависит конечное решение. «Не попробуешь, не узнаешь, дурень», — тотчас нашёлся призрачный Гето. Легко ему говорить! Он никогда не разбил бы сердце девчонке, которую любит, Сатору был в этом твёрдо уверен. У Сугуру вообще были девчонки? Чёрт его знает. Сатору не слышал ни об одной и никогда не видел лучшего друга увлечённым хоть кем-то. Зато он точно знал, как нужно любить: господин и госпожа Гето были образцом счастливой и крепко любящей пары. По крайней мере в глазах Сатору, изредка гостившего в доме Сугуру и украдкой поглядывающего на мимолётные, но многозначительные прикосновения и взгляды родителей друга.

***

Сатору и не подозревал, как одиноко может быть в шумном многомиллионном Токио. В городской сутолоке, среди товарищей по колледжу и учителей не было одной лишь Кендис, существовавшей теперь, казалось, где-то на другой планете, — и Сатору умирал от тоски. Кендис будто нарочно начала вставать на полтора часа раньше, чтобы не пересекаться с ним даже утром, а после занятий проводила время либо с Марко, либо со школьными подругами, которые у неё наконец появились. Сатору не злился, он был рад, что она нашла общий язык с одноклассницами. Но он злился, что не может сказать ей об этом. Не может, как бывало прежде, поболтать часок-другой. Он скучал по её подколам и грубым шуточкам — скучал невыносимо. «Ещё немного и начну, как извращенец, её шмотки нюхать», — пронеслось в его голове, когда ранним утром захлопнулась входная дверь, и он понял, что сегодня Кендис ушла ещё раньше обычного. Сегодня Сатору впервые злился на саму Кендис: сидел надутый за обеденным столом и нервно стучал палочками по дну тарелки. Психанул, отбросил палочки, скинул тарелку на пол — наелся. По горло был сыт конфеткиным игнорированием. За что она его наказывает? Чего сторонится как прокажённого? Сатору оделся наспех и кое-как, забыв помыться и причесаться. До железнодорожной станции он дошёл пешком и на автомате, запрыгнул в вагон, плюхнулся на сидение и злобно уставился перед собой в одну точку. Мысли лихорадило, непослушное тело тоже. Он бы посмеялся, что «небось, давно не дрочил», но ему не смеялось — ведь «дрочить» тоже стало грустно. Нелепость какая-то. Когда Сатору приехал в колледж, то оказалось, что занятия отменили — снова. — Мы сегодня с тобой, — голос Саюри донёсся до Сатору будто с поверхности глубокого водоёма, в котором он тонул с момента пробуждения. — Напарник, — добавила она и многозначительно улыбнулась. Сатору натянул самодовольную ухмылку и обернулся: — Уверена? — он вопросительно склонил голову к плечу. — Я хожу на задания один. — Не переживай, ты мне не помешаешь, — заявила Саюри, вскинув подбородок. — А-а-а?! — Годжо скривил возмущённую гримасу. — Я тебе?! — Если не согласен, можем на камень-ножницы-бумага поспорить, — не меняя тона, ответила Саюри. — А можем поступить по-взрослому: отдай мне задание и делай один, что захочешь. Она что, решила поиграть в язву? У Сатору от предвкушения задрожало в груди, а в глазах полыхнул азарт — как ему этого не хватало! — У нас же задание, так? Вот на задании и решим, кто из нас второй номер, — нашёлся Годжо и шкодливо подмигнул горделивой наследнице Хара. — Идёт, — пожала плечами Саюри. «Разумеется, она не Кенди, — с печальным вздохом подумал Сатору. — Но она красивая и остроумная, к тому же маг особого первого уровня — для невинного флирта самое то! В конце концов, сколько можно убиваться и стучаться в закрытую дверь? Так и жизнь пройдёт». — А что у тебя за техника? — выйдя из задумчивости, поинтересовался он, поравнявшись с ушедшей вперёд Саюри. — Я зову её незамысловато — Техника Ртути. Она и по сути незамысловатая, но крайне эффектная и смертоносная. Тебе понравится, — заверила Саюри ласкающим слух медовым голосом и с королевским изяществом расправила плечи. И не соврала. Сатору заворожённо наблюдал за нечеловеческой пластичностью Саюри, жидким металлом стекавшей по земле и вновь собиравшейся за спиной проклятого духа. Казалось, ну вот сейчас ей не поздоровится, а она возьми — да и раствори грудную клетку, в которую прилетел кулак противника. И никакого ущерба внутренним органам! Ещё мгновение — и вот уже её грудь застыла, не оставив проклятому духу шанса освободиться. Саюри навалилась на предплечье врага всем весом, разломав пополам, а после отскочила и без труда вынула из груди оторванную руку. Может, техника и была незамысловатой, зато в зрелищности ей было не занимать. Отточенные, гладкие, пугающие неестественностью движения и ни одного пропущенного удара: «Идеальная машина для борьбы с проклятиями любого уровня», — вспомнил Сатору обращённые к нему слова Метасебии и болезненно усмехнулся. Когда Саюри расправилась с противником и недовольно поправила растрепавшуюся причёску, будто лишь это её и беспокоило, Сатору зашёлся звонкими аплодисментами. — Чему аплодируешь? — спросила она, мгновенно очутившись подле. — Я даже разогреться не успела. Скучный соперник, — брезгливо фыркнула, — как и большинство поверженных до него. Кстати, формально ты продул, — вспомнила об уговоре Саюри, — так что отныне будешь вторым номером. — Т-800 всё равно в итоге победил Т-1000! — Не поняла? — Ну, робот Т-1000, — с надеждой повторил Сатору, — из второго «Терминатора». — Э-э-м… — Во втором фильме главный злодей, как ты, тоже в жидкий металл превращался! Он типа более совершенная модель был, чем терминатор Т-800, которого Шварценеггер играл. — Извини, я не смотрела, — неловко приулыбнувшись, ответила Саюри. «Кенди сразу бы поняла отсылку», — Сатору сконфуженно почесал затылок и на миг снова загрустил.

***

— Люблю, когда ты надеваешь это платье. Тебе очень идёт. Кендис, стоявшая перед высоким зеркалом и увлечённая макияжем, удивлённо посмотрела через плечо на Сатору: он сидел за обеденным столом вполоборота и мечтательно подпирал ладонью голову. — Правда? — она издала добродушный смешок. — Это же просто чёрное летнее платье, в нём ничего такого. Скучное, — уколола она как бы невзначай. Сатору беззлобно усмехнулся, а после встал, неспешно подошёл и остановился за конфеткиной спиной. Ладони зудели от невыносимого желания прикоснуться к загорелым плечам, сладко пахнущим карамелью и ультрафиолетом. Солнечные лучи разрезали сияющими полосками тёплую девичью кожу, щекотали шею и путались в медовых паутинках заметно отросших волос. — Хах, глянь, какие мы молодые и красивые, Кенди-Кенди! — натянув улыбку до ушей, громко произнёс Сатору и кокетливо подмигнул их отражению. — Ты красивый, верно, — тихо ответила Кендис, уставившись в зеркало. Шумно выдохнув, Годжо отрицательно помотал головой: — Не, Конфетка, — мы с тобой. Захмелел, разомлел от долгожданной близости и робко припал лбом к её затылку. — Я соскучился, — сдавленно пробормотал он. Если зажмуриться и не смотреть ей в глаза, то не так уж и страшно. — Сходи с ребятами в центр, развейся. — По тебе соскучился, — тотчас перебив её, прогнусавил Сатору. Он алчно вдыхал запах её кожи и волос, бесился из-за невозможности дать рукам волю и ненавидел дурацкий приступ нерешительности, из-за которого никак не мог признаться Кендис в чувствах. — Не выдумывай, — со снисходительным смешком отозвалась она, набрав на безымянный палец немного помады и распределив её по нижней губе. — Сугуру позвони: ты вроде собирался до него достучаться, если я правильно помню. Вот и совмести приятное с полезным. Сугуру. Ну конечно! Разговор с лучшим другом точно придал бы ему решительности. К тому же Сатору действительно по нему соскучился, пускай даже сердце ещё хранило неприятный осадок от последней встречи. «Он давно не писал, хотя раньше строчил постоянно. Надо бы вытащить его на свет белый, а то сидит там, небось, в своей магической берлоге с табличкой «не-магам вход воспрещён» и бесконечно варится в ядовитом презрении». Вот бы легко и непринуждённо поцеловать конфеткину щёку в знак благодарности — как мужья целуют своих жён. Но то настоящие мужья и жёны, а не слепленные на коленке под прессом идиотского пророчества и перепуганной магической верхушки. — В качестве временной замены сойдёт! — вымученно рассмеялся Сатору. — Мы с ним и впрямь давно не говорили. — Он приблизился к уху Кендис и добавил негромко, но отчётливо: — Только по тебе я всё равно меньше скучать не стану. — Не нуди, — резко оборвала она его и отошла от зеркала. «Соскучился он, как же, — рассердилась она вдруг, — просто он, как кошак: ему надо, чтобы все его «человеки» были дома, но не потому что он хочет ласки, а потому что ему так спокойнее». Сатору смотрел, как Кендис уходит. Опять. Может, заколотить, в конце концов, чёртову входную дверь? «Но ведь ты сам разбазарил тех, кто тебе дорог, — подумал он. — Чего теперь скулишь? Раз любишь — люби, а не требуй взаимности». Сатору достал из кармана телефон, откинул крышку и написал смс Сугуру. Во второй половине дня Годжо прибыл к назначенному месту. К его удивлению, Сугуру предложил встретиться недалеко от колледжа, рядом с железнодорожной станцией. С их встречи прошло чуть больше двух недель, а Гето словно стал ещё мрачнее и… осунулся? По спине Сатору пробежал неприятный холодок, воскресив в памяти прошлое роковое лето. — У тебя изжога или чё-т случилось? — поспешил он спрятать беспокойство за дурацкой шуткой. — Хм… — Сугуру выдавил квёлую усмешку и покачал головой. — Ты хотел о чём-то поговорить… О Кендис и её дружке небось? Он вдруг достал из кармана брюк пачку сигарет и закурил. Сугуру ни разу не взглянул на Сатору с той секунды, как тот пришёл. — Хах, прямо так, без прелюдий? — Сатору ощутил неловкость. — Вообще, я типа это… соскучился, короче. — Он глуповато усмехнулся и почесал затылок. — Может, пойдём куда-нибудь в кафе? Ноги гудят, сесть хочу, — добавил капризно. — Предварительные ласки иногда убивают весь накал, — пошутил Сугуру с ничего не выражающим лицом. — Мне хочется… отвести тебя в одно место… Посидеть там можно, — опередил он возможный вопрос. — А ещё там спокойно и уединённо: можешь даже орать, как свинюшка, и громко ржать. — Так чего мы ждём? — приободрился Сатору. — И, кстати, откуда тебе знать, убивают ли предварительные ласки накал? — добавил он в спину другу, а после тотчас поравнялся с ним — хотел видеть его лицо. Неужели Сугуру знает, о чём говорит? Сатору смотрел на него с предвкушением и нескрываемым нетерпением, словно прозрел: он столько времени варился в собственных проблемах и собственной же изматывающей ревности, что забыл, как на самом деле велик мир вокруг. Сугуру выпустил дымное облачко, и ветер унёс его в сторону саторового вопрошающего лица. Сатору поморщился и нарочито зажал нос пальцами. — Давай вещай, что у тебя там, — проигнорировал его вопрос Сугуру. — Видел, как Кенди сидит верхом на этом своём Марко, целует да обнимает, и чуть с ума не сошёл, — открыто и честно произнёс он. — В гостиной нашей с ней квартиры! Понимаешь? — проголосил Годжо. — Вот тебе и «семейное гнёздышко», хах. Но хуже этого только трусливый я. Но не потому, что не прервал их. А потому, что так и не смог сказать Кенди, что люблю. — Выхватил у Сугуру сигарету, деловито затянулся, воображая себя нуарным героем с разбитым сердцем, но тотчас зашёлся жутким кашлем. — Мерзость-то какая, буэ! — он высунул в приступе отвращения язык. Неужели лица Сугуру наконец коснулась нежность? — Полуфабрикат, блин, — с доброй, но усталой улыбкой произнёс он, похлопав Сатору по спине. Вдохнув густой, влажный, горячий воздух, пронизанный ароматами цветов, Гето сунул свободную руку в карман и уставился в небо. — Ты прав, такое зрелище кого угодно с ума сведёт. Ещё этот гнилостный душок собственной слабости, обманутости, беспомощности, не способности повлиять на то, что видишь. Хотя как бы сейчас ни прозвучало, это занятный опыт, который может открыть тебе банальную и важную вещь: глаза зачастую видят то, чего нет в действительности. Или то, что всегда было страшно увидеть. И это не обязательно будет правдой. — Он выдержал паузу и продолжил: — Почему не смог сказать, что любишь? Испугался или уверился, что это больше не имеет смысла? — Наверное, всего понемногу, — Сатору сунул руки в карманы брюк и вслед за Сугуру уставился в небо, которое понемногу затягивали тучи. — Она как никогда близко, но словно за стеклянной стеной, и я могу лишь наблюдать её со стороны. Ужасно бесит! — Но в Рио же всё по-другому было. Сам говорил, что ощущал себя по-настоящему женатым. Может, она отгородилась как раз из-за того, что ни хрена ещё не кончено? Однажды обжёгшись, руку в огонь не суют. Кендис не глупая и не станет вновь связывать себя с тем, кто отверг её после того, как она отдала ему всё. — Теперь-то всё иначе, — смутившись сугуровой высокопарщины, но ощутив кожей всю её силу, ответил Сатору. — Я не собираюсь причинять ей боль. — Но знать ей об этом неоткуда: ты не признался в чувствах и не давал никаких гарантий. Сугуру вдруг свернул на обочину дороги и нырнул под раскидистую крону крепкого дерева. Покопавшись в спутанной траве у его корней, достал керамическую пепельницу в форме кота и потушил об неё окурок. Сатору же с детским восторгом облюбовал старые качели из канатных верёвок и огромной шины. Юркнул в кольцо, ловко оттолкнулся от земли, подставил ветру печальное лицо и задорно расхохотался. — И давно ты знаешь про это место? — прогорланил он другу, а после затормозил и добавил негромко: — Типа, твоё секретное? — Давненько, — ответил Сугуру. — Часто приходил сюда, когда было одиноко или чтобы упорядочить мысли. Затем, не вынимая из карманов рук, прицелился носком в краешек годжовой задницы и отправил качель в высокий полёт. Сатору едва не потерял равновесие, но удержался «в седле», и уже через мгновение довольно заухал, как филин, и замахал руками. — Ещё! Из груди Сугуру вырвался болезненный смех, похожий на реквием по юности. Он продолжал толкать шину, пока беспечность этого мгновения не вспорола ему лёгкие, лишив возможности дышать. Он перестал смеяться, сник и прислонился к уцелевшей части старой деревянной ограды. Качели замерли, и Сатору затих. Глаза слезились — от ветра, разумеется, от чего же ещё? Поперёк горла встал комок и не давал вздохнуть. В шуме нагретой листвы продолжал звенеть их оголтелый смех, разделённый на двоих. Но с каждой секундой он становился всё тише. Всё тише и тише. Сатору испуганно посмотрел на друга, и ломаная улыбка расчертила его рот. — Возвращайся, Сугуру, — выпалил он. — Возвращаться? Куда и зачем? — На «светлую сторону», блин! — Сатору всплеснул руками. — В колледж, ко всем нам. Ко мне. — На последних словах он сконфузился и потупил взор. — Мне нужен мой лучший друг, балда. — Набрался храбрости, вылез из шины и подошёл к Сугуру вплотную — хрен теперь улизнёт. — Хорош рядиться в стрёмные тряпки и заниматься фигнёй. Знаю, убедить старейшин отменить решение о твоей казни будет непросто, но у меня есть Бесконечный запас из целых Шести очень зорких аргументов! — Ты как ребёнок, Сатору — делишь мир на светлую и тёмную сторону, хотя прекрасно знаешь, что ни того, ни другого не существует. Я оставил колледж и расправился с прошлым не потому, что ты не понимал меня или не «поговорил по душам». Я ушёл, потому что не мог по-настоящему улыбаться в этом чёртовом мире, не мог быть собой, не мог выносить того, что должен «прибираться» за безобразными и слабыми не-магами. Сугуру оттолкнулся от ограды, прошёлся до качели и коснулся кончиками пальцев внутренней стороны шины. — Меня не нужно спасать. Я ушёл, потому что нашёл собственный путь. И ради него я избавился от всего, что могло мне помешать. Даже от того, что любил. И кого любил… Даже от неё. — Сугуру резко развернулся и вновь поглядел в лицо своего друга. — Ты меня и впрямь подловил: была одна девушка. Это место — наша с ней общая нелепая тайна. Сатору вопросительно повёл бровью и снова окинул взглядом сугурово секретное пристанище, будто наконец увидел его по-настоящему. Подавив жгучее желание вступить в словесный поединок, Годжо сделал глубокий вдох и сделал шаг вперёд — навстречу Сугуру. — Что за девушка? — Её зовут Лу. — Голос Сугуру стал тише и печальнее. — Как и твоя Конфетка, она родом не отсюда. Поэтому, наверно, и привлекла моё внимание… Бьюсь об заклад мы были единственными, кто ещё ходил по этой дороге, вдоль утыканной брошенными домами, как крестами на католическом кладбище. Поначалу даже не общались толком, но меня почему-то успокаивало наблюдать за ней… Не знаю, в какой-то момент прониклись нашим общим одиночеством и начали оставлять друг другу внутри шины всякую мелочёвку. А одним майским днём внезапно разговорились, и Лу пригласила меня к себе. Хах, чуднáя она, конечно! Лепит всё в лоб, но с какой-то виртуозной деликатностью. Я раньше ничего подобного не испытывал: ей было не страшно открыться, с самых неприглядных сторон. Не родителям, не лучшему другу — незнакомке! Хотя всё открыть было невозможно. Потому что Лу не-маг и ничего не знает о проклятиях. — Так давно, — задумчиво пробормотал Сатору. — И чего не рассказывал о ней раньше? — Тогда мне казалось, что в этом нет смысла. Ты был слишком занят собой, а я всё ждал, что ты прочтёшь мои мысли и начнёшь задавать вопросы, которые мне нужны. Тупо это всё. Да и длились наши с ней «отношения» каких-то одиннадцать дней, до тех пор, пока я не застал её вместе с бывшим. — Сугуру зажмурился и слегка покачал головой. — Между ними не происходило ничего криминального, но я был взвинчен после миссии и навыдумывал себе всякого. Даже не поговорил с ней. И лишь через несколько месяцев узнал правду из её писем, что она продолжала оставлять здесь… — Хах, дай-ка перефразирую: ты влюбился в офигенную девчонку и любишь её до сих пор, но отказался от неё потому, что у тебя крыша поехала?! Зря не сдержался, не нужно было так резко. Но внутри Сатору полыхал океан невысказанной боли. — Можешь называть это как хочешь. Всё равно никогда не сможешь меня понять. Как и Лу. Она и не обязана. И раз всё так… Я должен оставить позади вас обоих. Мои цели давно больше моего эгоизма! — Она знает? — тихо спросил Сатору. — Ну, про магов и всё остальное. — Теперь знает. И про то, что я убивал, знает. Всё-всё знает. Но больше мы с ней не увидимся. И с тобой, скорее всего, тоже. Надеюсь, это наш последний разговор. Не хочу, чтобы ты выдумывал о моих мотивах то, чего нет. Мы с тобой враги, Сатору, и если хочешь «вернуть меня на светлую сторону», лучше убей прямо сейчас. Потому что я не остановлюсь и превращусь в проблему. Похлеще даже Метасебии. Сатору смотрел на друга растерянно и с открытым ртом, будто его молнией ударило. Боль сожрала все слова и мысли, заглушила звуки и запахи. Хотелось упасть Сугуру на грудь и разрыдаться, как рыдает младенец на руках матери. Стиснув зубы, Сатору уставился в безжизненное лицо Гето и произнёс поникшим, но твёрдым голосом: — Ты навсегда останешься моим другом, Сугуру. Даже когда станешь настоящей проблемой и мне придётся убить тебя. — Значит, прощаемся, — нарочито сухо резюмировал Сугуру. — Что ж, посмотрим, кто из нас добьётся своего. Счастливо. И театрально махнув рукой, вышел на дорогу. Сатору долго стоял, не шелохнувшись, и смотрел вслед удаляющейся чёрной фигуре. Сугуру снова ушёл, оставив его с расколотым сердцем и погасив в нём огонёк надежды. Неужели всё кончено? Неужели Сугуру, как и Кендис, оставил его навсегда? Хлынул дождь, и Сатору промок до нитки в ту же минуту. Однако сил найти укрытие не осталось. Пофигистично надвинув очки, Сатору забрался обратно в шину и лениво отталкивался носками от размокшей земли, превратившейся в слякотную жижу. Ледяные капли хлестали по макушке, стекали за шиворот и забирали последнее тепло, ютившееся под одеждой, а противные горячие слёзы щипали обветренные щёки.

***

2008-й год, начало июля Свирепый ветер перекатывал по увядшей траве сухие листья, серое небо прибивало к земле, холод скользил по коже и настырно забирался под одежду. Над головой хороводили и мерзко горланили вороны, будто ждали чего-то. Но перед ним раскинула руки лежавшая на траве Кендис, развела в стороны ноги и воздела глаза к свинцовым небесам. Умиротворённая, убаюканная буйством природы. — Знаешь, я так люблю тебя, Сатору, — искренне и просто произнесла она, — но скоро будет дождь, — она перевела взгляд на его лицо, — и если не поторопишься, то мы можем не успеть. — Не успеть что? — Это… — Кендис разнузданно провела руками по шее, груди и животу, смяла край подола короткого чёрного платья и задрала его до самого лобка. — Ну же, Сатору, не спи! Иди ко мне. И он рухнул на неё, будто небоскрёб, сграбастал в жадное объятие и самозабвенно целовал: куда придётся, докуда дотянется. Целовал ненасытно и отчаянно, словно впервые. Словно в последний раз. — В богатстве и в бедности… только с тобой, — тяжело дыша, бормотала Кендис. — Слышишь, Сатору? Только не спи. Проснись, Сатору. Сатору, проснись! — …проснись, Сатору! Бескрайнее поле растворилось в темноте классной комнаты, наполненной удушающим влажным воздухом. Разлепив тяжёлые веки, Сатору отнял усталую макушку от сложенных перед собой рук и увидел лицо учителя Яги — напряжённое и тревожное. — У тебя пять минут на сборы, — произнёс он с какой-то мягкой, почти отцовской интонацией, как показалось Годжо, — жду в машине. Сатору звонко зевнул и как следует потянулся, чтобы скорее проснуться. Слова учителя не сулили ничего приятного, а это значило, что голова должна быть ясной. — Что за срочность? — встав из-за парты и продев пуговицу на пиджаке в петельку, спросил он. — Что-то серьёзное? Яга остановился в дверях, но головы не повернул. — Хорошо, если просто серьёзное, — мрачно ответил он и вышел в коридор. «Любит он нагнетать», — успокоил себя Сатору и потёр ладонями отёкшее из-за недосыпа и казавшееся резиновым лицо. Задеревеневшие мышцы никак не хотели слушаться, ещё и в желудке заныло от пустоты — одно расстройство, а не пробуждение. Поспать бы подольше, а то реальность в последнее время совсем не радовала. На ходу взял в автомате шоколадный батончик и сел в машину к учителю. — Так что случилось? — переспросил он с набитым ртом. — В Санъя произошёл большой разрыв пространства: разрушились сразу две печати на соседних улицах, пошла трещина, которая соединила два мелких разрыва… Ну, а потом трещина превратилась в разлом, из которого повылезало чёрт знает что. — Завесу… — Опустили, — перебил Яга. — Сейчас мы собираем все доступные силы и направляем к разлому. У нас уже есть первые раненые, — мрачно добавил директор. — Случилось ровно то, о чём предупреждала госпожа Метасебия: странные проклятые духи прорвались в нашу реальность из межпространства, и мы понятия не имеем, как с ними справиться. — Она там? — спросил Сатору, и отчего-то внутри него поднялась тревога. — Провидица Метасебия. — Разумеется, — ответил Яга. — Прибыла одна из первых. Кендис, кстати, тоже там. С Марко, — добавил он многозначительно. — Что? — Глаза Сатору в испуге округлились. — Кендис там?! — Как я понял из её невнятного бормотания, они навещали какого-то друга Санторо — из тамошних байкеров. Но ты, полагаю, и так об этом знаешь, — деликатно произнёс Яга. — Я не знал, — буркнул Сатору, отбросив ширму учтивости. — И что, Санторо тоже сражается? — Собирался. Всё не так просто. — Учитель скрестил на груди руки и шумно выдохнул. — В месте разлома образовалась аномальная зона, в которой, похоже, не действуют физические законы, и техники магов дают сбои. Санторо отличный маг, но у него небольшой запас проклятой энергии, а техника целиком и полностью завязана на трении — рискованно отправлять его на бой, пока мы не получим больше сведений о разломе. — Кенди в безопасности? — голос Сатору предательски дрогнул. — Насколько это возможно. Нет уж, такой ответ его ни за что не устроит. Сатору сидел как на иголках всю дорогу, готовый в любую секунду сорваться с места. Под пальцами пружинило, внутренности скручивало до тошноты. Когда прибыли к разлому, Сатору заметил, что к завесе стянули полицейские бригады и больше десятка машин скорой помощи — значит, среди гражданских много пострадавших. «Выходит, учитель нагнетал не в пустую, — осознал Годжо, — дело и впрямь дрянь». Он убедился в этом тотчас, как оказался под завесой. Посреди улицы был самый настоящий разлом — не порез и не царапина, которую с трудом могли уловить Шесть Глаз. Он начинался где-то на высоте десятиэтажного дома и спускался полумесяцем вниз, рассекая воздух и асфальт, а внутри — тёмное ледяное пространство, одновременно испускавшее мощный энергетический поток и утягивающее внутрь себя магов, что пытались стянуть края расселины. Жуткие твари вылезали наружу, набрасывались и на гражданских, и на шаманов, что пытались защитить людей. — Годжо, помогай Саюри отбиваться от проклятых духов! — приказал директор Яга. — Я буду запечатывать разлом вместе с остальными. Чёртово сердце клокотало от ужаса, и первое, что сделал Сатору, — попытался отыскать в толпе Кендис. «Без паники, контролируй страх», — приговаривал он, на бегу всматриваясь в лица. Конфетки нигде не было. Зато по дороге он увидел замученную Сёко, шнырявшую между носилок с телами. Сигарета, зажатая в её зубах, давно отломилась, усталое лицо покрыла пыль, а на щеке грязным узором алела кровь. Путь преградила уродливая громадина, похожая на склеенных друг с другом волосатых гусениц, и быстро понеслась на Сатору. Оттолкнувшись от вздутого куска асфальта, он перелетел через духа и атаковал того при помощи Синего: собрал в смертоносный комок обломки скамеек и куски бетона и направил в туловище двуглавой гусеницы. Сработало! Дух разлетелся на куски и пролился фиолетовым склизким дождём. «Этот обыкновенный, — заключил Сатору с облегчением, — не должен снова собраться». Раздался гром, и рядом с Годжо обрушилась стена малоэтажного дома. Когда пыль рассеялась, в проломе показалась разодетая Мей-Мей, державшая за рукоять здоровенную секиру. — Хах, не великовата ли? — крикнул ей Сатору, — Меня не пугают большие! — заявила ему в ответ Мей-Мей, хитро улыбнувшись. — Пригнись! Над головой Мей-Мей пролетело крылатое нечто, но не успело атаковать: Сатору налетел на зубастую морду, оторвал похожую на рыбью голову и отбросил её в противоположную сторону. — Будешь должен, — уязвлено произнесла Мей, — за такого можно выторговать неплохую прибавку. Хмыкнув, Сатору отыскал взглядом Саюри и поспешил ей на подмогу. Хара сражалась в самом эпицентре, стоя на небольшом островке земли посреди бездонной пропасти. Она была на пределе — тело не слушалось её. Ртутные пули, которые она посылала из пальцев в тела врагов, застывали в полёте, не достигая цели. Расплавляться целиком у неё тоже не получалось, и Саюри то и дело пропускала удары, получая урон. — Сильнейший спешит на помощь! — с ухмылкой прокричал Сатору. Саюри обернулась на его голос и выдавила в ответ дрожащую улыбку. Годжо притянул Синим разлетевшиеся по воздуху капельки ртути и запустил их шрапнелью по проклятиям. Изрешечённые духи разлетелись на куски, а затем вновь собрались, однако Саюри выиграла время и вышла из окружения. Постепенно стали прибывать другие представители великих родов: часть присоединилась к группе, запечатывавшей разлом, остальные были направлены сражаться вместе с Годжо и Хара. — Изгонять только агрессивных, остальных не трогайте — впустую потратите силы! — давал указание всем вновь прибывшим директор Гакуганджи. — Разберёмся с ними, когда запечатаем разлом! В первые часы казалось, что преимущество на стороне магов: разрез постепенно сужался, а проклятых духов высвобождалось всё меньше. «Нужно продержаться ещё немного! Совсем чуть-чуть!» — мысленно твердил Сатору, приняв на себя основной удар. Вдруг края расселины задрожали, заискрились, а кусок земли, на котором сражались маги, начал разъезжаться на несколько частей. Из ледяного небытия, раздвинув края пространства, выбрался исполинский проклятый дух — бестелесный, похожий на чёрную тучу, из которой торчали две длинные руки. Схватив горсткой первых попавшихся на пути магов, он раздавил их в кулаке и засунул внутрь себя, издав звук, напоминающий сглатывание. На головы Сатору, Саюри и стоявшему неподалёку Наойе Дзенину пролился водопад из крови и внутренностей их товарищей. — Всем назад! — проорал директор Яга. — Сейчас же назад! «Назад? — Сатору, утерев кровь с лица, вопросительно огляделся. — Куда назад? С этим обжорой никто, кроме меня, и не справится. Что ж, видимо, настала самая весёлая часть представления!» Подбодрив себя, Годжо собрал весь остаток сил и запустил во врага свой козырь — технику Фиолетовый. Яркая пурпурная вспышка, взрыв. Когда свет погас и рассеялась пыль, чёрное нечто с гулким «У-у-у!» повалилось вниз, размахивая руками. «Получилось!» — обрадовался Сатору и победно сжал кулак. Кулак ли? Скорее его половину, раскуроченную в мясо. Плевать, сейчас он восстановится обратной проклятой… Восстановится? К его удивлению, техника не сработала, а покалеченную руку пронзила невыносимая боль. Сатору немо открыл рот и прижал к груди ослабевшую культю. — Годжо, уходи оттуда! — эхом донёсся до него голос учителя Яги. Боль в грудной клетке, кровавый кашель. Ещё немного и Сатору потерял бы сознание, но разъехавшийся под ногами клочок земли привёл его в чувство. «Неужели и Бесконечность не сработала?» — в ужасе осознал он, едва держась на ногах. Края разлома, наконец, начали смыкаться, но ледяной воздушный поток засасывал внутрь себя всё, что было вокруг: дома, деревья, фонарные столбы и людей. И Сатору, сидевший на обломке асфальта, неумолимо двигался в сторону чернеющей бездны. — Никому не подходить! — кричали Яга с Гакуганджи. — Вы что, оставите его там?! — взвизгнула вырвавшаяся из железных объятий Марко Кендис и подбежала к группе, что запечатывала разлом. Но директор Яга проигнорировал её крик. — Марко! — в отчаянии прокричала она, но Санторо отрицательно покачал головой. Утерев грязным предплечьем слёзы, Кендис бросилась по обломкам прямо к эпицентру разлома. — Назад! — заорал Яга и бросился за ней вдогонку. Но прямо перед ним возникла Метасебия и с силой оттолкнула директора. — Вы с ума сошли?! — взбешённо прорычал он. — Какого чёрта?! — Оставьте её, — холодно отрезала Провидица, — наш долг — закрыть разлом. На подкашивающихся ногах, уворачиваясь от проклятий и летящих с неба обломков, Кендис стремглав неслась к Сатору. Визжа и прикрывая голову, она кое-как добралась до центра разлома. Балансируя руками, как циркачка, она пробежалась по парящим в невесомости обломкам земли и с разбега прыгнула на островок, с края которого свисал на одной руке Сатору. — Держись! — крикнула Кендис, схватив его за рукав. — Конфетка? — не веря своим глазам, промямлил Сатору и вымученно улыбнулся. — Не конфеткай мне, дурак! — гаркнула она. — Тянись! Зажмурившись, Сатору из последних сил подтянулся — и схватился покалеченной рукой за предплечье Кендис. Вспышка. Головокружение. И снова вспышка. В ушах раздался оглушающий шум автомагистрали. Живот скрутило спазмом, и Сатору вырвало на проезжую часть. Однако не успел он разогнуться и прийти в себя, как его ослепила новая вспышка. Снова головокружение. Снова вспышка. И отвратительный рвотный позыв. — Чё за адские карусельки? — сплюнув горечь, с усмешкой произнёс Годжо и вытер рукавом рот — изуродованная рука восстановилась. Лишь тёмный шрам напоминал об увечии. Сатору с трудом разогнулся и поглядел перед собой мутным взором: покрытая ссадинами и пылью Кендис трясла его за плечи, звала по имени, а когда убедилась, что он в порядке, рухнула ему на грудь и завыла белугой. Разлом был запечатан, а на изгнание остатков проклятых духов отправили свежие силы из низкоуровневых шаманов. Будто пришибленный, Сатору молча сидел на поваленном фонаре, а на его испачканном лице играла загадочная, пугающая неестественностью полуулыбка. Кендис сидела рядом, гладила его по спине, но заговорить не решалась. — Вы свободны, — раздалось над их головами. Сатору и Кендис посмотрели вверх — перед ними стояла Метасебия в перемазанном чужой кровью белом платье с эфиопским узором. — А? — Сатору сощурился и сделал козырёк из ладони, будто его слепило солнце. — Можете разводиться, расходиться — что хотите, — продолжила Провидица. — Время безвозвратно упущено. — Она поглядела в сторону — на бесчисленные ряды из носилок, на которых лежали раненые и убитые маги и обычные люди. — Надеюсь, вы оба необычайно довольны тем, как ловко водили всех нас за нос! Метасебия приподняла подол и, спотыкаясь об обломки и камни, поспешила к машущей рукой Сёко, нуждавшейся в помощи. Оставшись наедине, Сатору и Кендис переглянулись, но так и не заговорили. По грязному лицу Кендис заструились слёзы, и она отвернулась. Вдалеке показался Марко — искал Кендис. Шмыгнув носом, она достала из годжова кармана телефон, наскоро настучала по кнопкам сообщение, а затем встала и крепко сжала ладонь Сатору. — Идём домой, — прогнусавила она и потянула его за собой. Он послушно последовал за ней. В квартире они оказались далеко за полночь. Разулись и, не включая свет, отправились в спальню Сатору. Сели по бокам кровати и пялились в темноту, разбавленную белёсым лунным светом. Кровь струилась по лицу Кендис проворной алой змейкой — по лбу, вдоль кромки волос, ниже по виску — и, будто полноводная река, расходилась рукавами по челюсти. Рвано дыша, она обнимала себя трясущимися руками за грязные плечи и беспомощно глядела в окно, на платиновый лунный шар. На подрагивающих от усталости и перенапряжения ногах Сатору поднялся с кровати, ненадолго скрылся в ванной комнате и вернулся с мокрым полотенцем. Встал перед Кендис на колени, будто верный слуга, и промокнул кровоточащий порез. Она вышла из оцепенения, чуть поморщилась, посмотрела в измождённое лицо Сатору, покрытое пылью и ссадинами, и сдавленно всхлипнула. — Рано ревёшь, Конфетка, — произнёс он с вымученной ухмылкой и утёр большим пальцем горячую слезу, — придумаем что-нибудь ещё! Ситуация отстой, но мы обязательно… — Да ничего мы не придумаем! Всё из-за нас, понимаешь? Всё это. — Кендис на мгновение отвернулась, а затем вновь посмотрела на него. — Она ведь предупреждала, что будут последствия, если начнём упираться. А мы? Из-за нас столько жизней загублено… Сатору порывисто сгрёб её в небрежное объятие, сжал с такой силищей, что её сердце заколотилось о его собственное. Громко-прегромко. Быстро-пребыстро. Быстрее, чем нужно. — Чего заладила, а?! — возмутился он. — Забыла, что это была моя идея? Если так хочется кого-то винить, то вини меня. — Раз ты преступник, то я соучастница, — ответила Кендис. — В богатстве и в бедности, в болезни и в здравии… — произнесла она вдруг и болезненно усмехнулась. — Одна на двоих фамилия и грехи — на двоих. Да, Сатору? — А я-то думал, наш брак — фикция! И он засмеялся. Как делал всегда, по привычке, а не потому, что было весело. Сатору смеялся от безысходности, заглушал ненавистную, уничтожающую печаль. Нездоровый, вынужденный смех. Кендис это понимала и на сей раз не смела обвинять его в беспечности. Заключила в холодных ладонях его горячее лицо, заглянула в глаза и, насупившись, прошептала: — Ты же понимаешь, что мы должны сделать? Сатору смиренно кивнул ей в ответ. Разошлись по ванным комнатам. Они не договаривались, но каждый потратил на душ полчаса. Полчаса одиночества, чтобы осознать всё до конца, отдать себе отчёт в принятом решении. Последняя возможность сдать назад. Вот только они не собирались ей воспользоваться. Когда Сатору вернулся в спальню, Кендис ещё не было: в её ванной комнате вовсю шумел фен. Сдёрнув полотенце, Годжо уставился в зеркало. Он хотел было самовлюблённо подмигнуть себе, убедиться, что владеет собой, но в отражении на него растерянно глядел испуганный мальчишка с вытаращенными глазами — голый и уязвимый. Он сунулся в комод, достал футболку с домашними трениками и спешно оделся. Лишняя суета, всё равно раздеваться. Но Сатору был уверен, что так нужно. На сей раз он всё сделает правильно. Послышался скрип, и в спальню вошла Кендис. Она прислонилась к закрытой двери и не решалась подойти к стоявшему у окна Сатору: машинально оттягивала край безразмерной футболки — укрывала беззащитные голые ноги. — Я тебя не обижу, — тихо произнёс Сатору, увидев, как она мнётся у двери. — В этот раз всё будет иначе, Кенди. Обещаю. Немного помедлив, Кендис подошла к нему, и её ладонь скользнула в его ладонь. Сатору мгновенно переплёл её пальцы со своими, словно только этого и ждал. «Это ничего не значит, просто так нужно», — увещевала себя Кендис, сжав посильнее бёдра и стиснув пальцы Сатору в ответ. Между ног насмешливо проступила липкая влага. «Отчего дрожь? Отчего я такая послушная? Слишком быстро подошла, едва он позвал. Глупая, глупая Кендис! Ничему жизнь не учит. Я неправильная, испорченная? Так упиралась, спорила до хрипоты, сражалась за свою свободу. А в итоге? Стою тут и млею, как идиотка, все ляжки мокрые». Лунный свет вонзился в голубую радужку светящегося голубизной глаза Сатору, посеребрил белёсые ресницы, и Кендис задержала дыхание: «Будто лунный свет в ледяном океане, берег которого укрыт пушистым снегом… Как же ты мучительно и бессмысленно красив, Сатору». Сатору робко притянул к себе Кендис, сплёл истосковавшиеся руки вокруг её талии и осторожно припал к приоткрытым губам, будто извиняясь. Неуместно громкий, сладостный стон. Внизу свело мучительно-приятным спазмом, в голове пульсировало со страшной силой. Да чего там голова! Всё тело Сатору пульсировало, источая жар. Голодные, пронырливые ручонки улучили момент, когда их хозяин потерял контроль, и, сминая прохладную ткань футболки, взметнулись вверх по загорелой тёплой коже, сжали мягкую пышную грудь, оттянули мгновенно напрягшиеся соски. Кендис безотчётно простонала, податливо прогнувшись в пояснице, и вжалась в Сатору всем существом. Гадкие, бесчувственные! Как они смеют получать удовольствие? Как смеют испытывать желание, когда всё внутри них должно скорбеть и восставать против происходящего? Но Сатору и Кендис смели. И желали. Призраки прошлого шныряли по тёмным углам, карабкались по кровати и растекались на белом пододеяльнике тенями-кляксами. Но едва Сатору и Кендис легли поверх одеяла, как коварные призраки прошлого любезно приняли их в свои бесстыжие объятия. Сатору стянул с Кендис футболку, и она смущённо прикрыла грудь. — Не смотрю, не смотрю, — со снисходительным смешком произнёс Сатору, осыпая её лицо и плечи нежными поцелуями. — Сначала ты, — ответила Кендис, опустив взор. — Хочу посмотреть на тебя. Я не успела в прошлый раз. Сатору тотчас распрямился и спустил треники — вздыбленный член покачнулся пружинкой и устремился к животу. Кендис приподнялась, боязливо протянула руку, а затем крепко сжала подрагивающий влажный ствол. — Ты очень красивый, Сатору, — восхищённо прошептала она и провела рукой вверх и вниз. Бесстыдно подавшись ей навстречу, Сатору запрокинул голову и снова простонал. — Иди ко мне, — тихо позвала его Кендис и, разведя колени, легла обратно. Он долго и обстоятельно растягивал её пальцами, пока она отрывисто дышала в его плечо и податливо подмахивала бёдрами. — Только не больно, — взмолилась она, — хорошо? Я после тебя так ни с кем и не смогла… Сатору сел, притянул её к себе, сжал в объятиях и стал утешающе гладить по голове. — Обещаю, — искренно пробормотал он, отрывисто целуя её не то в щёку, не то в уголок губы, — обещаю, Кенди… Чуть приподняв её и потерев мокрые складки головкой, Сатору осторожно опустил Кендис на член. Она испуганно упёрлась ладонями в его плечи и посмотрела вниз — туда, где соединились их тела. — Только медленно, ладно? — всё ещё переживала она. Сатору легонько протолкнулся внутрь. — Ай-ай! — не от боли, а от испуга вскрикнула Кендис. — Распирает так… Неловко, стыдно и страшно. Её щёки залило румянцем, на лбу проступила испарина. Сатору не шевелился, терпеливо ждал, когда снова будет можно. Подался вперёд, припал к её губам и подразнил их горячим языком. Кендис, прыснув, хихикнула и спрятала лицо у него на плече. — Я могу продолжить? — издав умильный смешок и погладив её по спине, спросил Сатору. — Или сама будешь садиться? — Давай ты, — прогнусавила она ему в плечо. Сатору неспешно усадил её на член до конца. — Не больно? — удостоверился он. — Нет, — помотала она головой. Тогда он задвигался увереннее и быстрее. Кендис обхватила его плечи, как спасательный круг, и мерно поскуливала от наслаждения, лаская Сатору слух. Горячо и сладко. До умопомрачения. «Так вот, чему слагают столько од!..» — вспыхнуло в её сознании за мгновение до того, как внизу живота взорвалась маленькая Сверхновая и разлилась по телу умиротворяющим теплом.