Эти глаза были созданы, лишь для того, чтобы смотреть на тебя (только на тебя)

Он не считает себя героем.  Он сквернословит, обладает чувством юмора, что граничит между слишком сухим и слишком мрачным. На его руках так много крови, что он порой удивляется, обнаружив отсутствие красного цвета, когда снимает перчатки и опускает их под кипяток.  Не будет никаких парадов в его честь. Никаких маленьких мальчиков, подбегающих к нему на улице и заявляющих, что они хотят быть такими же, как он.  Никаких статуй, воздвигнутых в память о нем, когда он встретит конец на глубине шести футов*. Он, вероятно, даже не останется воспоминанием после смерти.  И он смирился со всем этим, конечно. Не то чтобы его это заботило — он не подписывался на это дерьмо ради славы или потому что хотел, чтобы его считали героем. Он сделал это, потому что кто-то должен стать человеком, готовым сделать все для улучшения жизни окружающих.  Может, это делает его героем в каком-то смысле; опять же, ему все равно.  Было до тебя.  До того, пока одна миссия не отправляет тебя прямо на его орбиту, сбивая все, что он когда-либо знал, со своего пути. Это дезориентирует, сбивает с толку — воодушевляет.  Ему больше не страшно, но есть что-то пугающее в желании разделить часть себя — часть своего существа, своей души — с кем-то. Он не совсем может определить эмоции, которые испытывает к тебе в первый раз, но чувствует достаточно, чтобы знать, что он должен спасти себя, что должен установить дистанцию между вами. Настолько, насколько это возможно.  (Оказывается, у лейтенанта не такое уж и сильное чувство самосохранения, как он заявляет.) Ты цепляешься за его руку, игнорируя то, как твоя ладонь впитывается и вжимается в его жесткую броню и тактическое снаряжение. Ты думаешь, что он может стряхнуть тебя насильно или оттащить от себя, но он не делает ни того, ни другого. Солдат застывает всего на секунду, затем поворачивается к тебе лицом.  И если так выглядит Мрачный Жнец, то, возможно, смерть не такой уж и неблагополучный финал.  Ты не можешь различить никаких физических черт своего спасителя, за исключением пары темных глаз, что таращатся прямо на тебя.  Маска с изображением черепа выполняет функцию защиты его личности, но ему следует подумать о том, чтобы надеть очки, проносится у тебя в голове. Ты не уверена, но думаешь, что его глаза должны быть самой компрометирующей чертой. И если бы он дал тебе надлежащую минуту на их рассмотрение, эта картинка бы запечатлелась в твоей памяти. Ты могла бы узнать его только по ним.  — Ты понимаешь меня? Должно быть, хриплый голос принадлежит ему, если судить по едва заметным движением под маской. Сейчас он смотрит прямо перед собой, наблюдая, как остальная часть его команды начинает осаждать других девушек, которые были украдены вместе с тобой, в большие грузовики. Ты не уверена, но, возможно это танки.  — Скорее всего не понимаешь, да? Когда он говорит, каждое слово кажется немного грубым. Его акцент, как ни странно, приятный; ты задаешься вопросом: действительно ли это так? Судя по тому, как он преподносит свои комментарии.  Он должен быть приятным. приятный мужчина позволил бы тебе продолжать держать его руку для поддержки, даже если ты способна стоять самостоятельно.  Приятный мужчина бы спас тебя из ада, в котором ты находилась… Месяцами? Прошло ли несколько месяцев? Может, меньше? Или больше? Время течет иначе, когда все, чего ты хочешь — умереть.  — Я понимаю, — ты наконец-то отвечаешь.  Думаешь, что твои слова тоже должны быть немного грубыми. Воздух в этом месте кажется тяжелым для дыхания, и ты не уверена, когда в последний раз вообще пила что-нибудь. Ты говоришь это так тихо, будто боишься, что придется заставлять себя говорить. Но он кивает. — С этого момента ты будешь в безопасности.  Оглядываясь назад, ты понимаешь, что эти слова были сказаны лишь ради утешения, но ты доверяешь человеку в маске. Ты не знаешь его (пока), но то, как он говорит это, звучит, будто он правда серьезен.  (Он серьезен.) *** Его позывной — Призрак.  Он не говорит почему, и ты не суешься не в свое дело.  Он даже не называет тебе своего имени; ты слышишь его от других офицеров, других людей, которые помогли спасти тебя и остальных.  Человек, что забрал тебя — тот, кто отвечал за торговлю и доставку девушек — больше не побеспокоит. Он не сделает никому больно, он больше не способен даже коснуться тебя.  Этим Призрак тебя успокаивает, и ты киваешь, веря ему.  В конце концов, ты была свидетелем того, как он перерезал этому ублюдку горло. Ты смотрела на вытекающую кровь из его тела.  Тебя уводили оттуда, но ты нашла в себе силы повернуться и увидеть, как он умирает.  Ты все еще не можешь оторвать глаз от этого, а он не нашел в себе силы встряхнуть тебя. Твои пальцы выглядят изящно в сравнении с его огромной рукой, и униформа, что он носит, только добавляет ему общей массы.  Тебе следует держаться подальше от него; ты знаешь, какими могут быть мужчины. Знаешь, что им не требуется многого, чтобы сорваться и изменить свое поведение в мгновение ока. С их силой и огромными размерами ты прекрасно знаешь, что сражаться с ними не представляется реальным.  Но ты все еще отказываешься оставить его, как будто дьявол, что был уничтожен им, вернется к жизни и начнет тебя преследовать в тот момент, когда спаситель уйдет.  Поэтому ты находишься в машине, отдельной от остальных спасенных девушек. Сзади вы только вдвоем, и единственный шум, который можно услышать — громкий рев двигателя и звуки шин, мчащихся по неровной местности.  — Когда мы вернемся, там будут люди. Они приедут забрать тебя и остальных, отмоют вас и помогут встать на ноги. Вы сможете начать новую жизнь.  Новая жизнь? Эта мысль звучит волнующе.  Ты не знаешь, что ждет тебя снаружи. Когда ты была маленькой девочкой, тебе еще разрешалось греться на открытом воздухе. Солнечное тепло, ощущение мягкого ветерка на коже — иногда, когда ты была прикована цепями в своей камере, съежившись в темноте, ты жалела, что не использовала возможность ощутить эти короткие излишества.   — В этой жизни… Я смогу почувствовать солнце? Он слышит невинность в голосе, твой вопрос наполнен тоской и возможно даже волнением. Когда вас спасли, только наступили сумерки; сейчас ночь, и он чувствует, что хочет обладать силой, которая способна вернуть солнце на небо, чтобы показать тебе.  — В этой жизни ты сможешь делать все, что захочешь.  Он лично позаботится об этом, если понадобится.  *** Ты уснула к моменту прибытия на место назначения. После успешного завершения одной миссии, Призрак почти сразу же приступает к другой. Зная, что это учреждение является одним из самых безопасных зданий в мире, он оставляет тебя.  Только чтобы вернуться обратно в это учреждение чуть дольше, чем на две недели.  Не то чтобы его кто-то ждал в пустом месте, которое он называет домом. Кроме того, это естественно — человечно, даже — поинтересоваться, как у тебя дела. Хоть он и верит, что ты в безопасности, обнаруживает, что между затишьями на миссиях, задается вопросом о том, как ты приспосабливаешься.  (В редкие моменты, когда он понимает, что борется с истощением — единственным признаком того, что он все еще живая плоть и кровь, а не призрак, за которого его держат враги, — обнаруживает, что спрашивает себя, думаешь ли ты о нем тоже.) Что ты видела, когда уставилась на него в тот день? Он убил человека, многих людей, на самом деле — без какой либо жалости, без колебаний. Он делал это так много раз в своей жизни, что ношение оружия стало его второй природой.  Иногда он даже чувствует, будто сам является оружием.  И снова, его не волнует, считают ли его хорошим человеком или героем. Но он не хочет быть ночным кошмаром для тебя. Он все еще может чувствовать твое призрачное прикосновение, что задержалось на его левой руке. На руке, которую ты сжимала в день, когда он спас тебя.  Если бы сотрудники не подтвердили твое присутствие и не привели его в твою комнату, он был бы почти уверен, что ты — сон, который он сам себе придумал.  — Бедная девочка, — говорит ему женщина, ведущая вперед. — Она пережила худшее время в сравнении с другими. Я не была удивлена, услышав, через что они проходили все это время. Но дорогуша даже не может уснуть, если мы не дадим ей успокоительное. — Что? Низкий тембр его голоса заставляет это слово звучать больше как рычание.  Видимо, шокированная его реакцией, женщина почти останавливается, прежде чем продолжить.  — Да, ей снились кошмары. Дико металась во сне, даже кричала первые несколько ночей.  Затем, будто пытаясь исправит ситуацию, добавляет: — Но сейчас ей намного лучше. За исключением нескольких всхлипов время от времени.  Он не знает, что с этим делать. Если бы кто-то терзал тебя физически, он бы мог без проблем избавить тебя от источника боли. Но демоны, что появляются только в ночных кошмарах — то, с чем даже он не может бороться.  Когда они добираются до твоей двери, женщина осторожно стучится и тихо зовет тебя по имени. Как будто любое резкое движение может сломать тебя.  — Я привела сюда кое-кого, кто хочет тебя увидеть, дорогая. Я зайду, хорошо? Женщина смотрит на него почти настороженно, будто впервые видит. Он не потрудился сменить свою обычную униформу, сказав пилоту вертолета, который подобрал его после последней миссии, чтобы тот отвез его напрямую сюда. В свое оправдание, он даже не ожидал увидеть тебя здесь.  Но ты здесь.  Он прекрасно понимает, что он скорее всего выглядит не самым лучшим образом: маска все еще скрывает его личность, делая совершенно нечитаемым. И если ты так напугана, как утверждает эта женщина, то ему лучше уйти прямо сейчас.  Но уже слишком поздно. Она открывает дверь, и он входит без колебаний. Женщина не следует за ним; вместо этого она закрывает дверь, скорее всего, готовая позвать на помощь, если с тобой что-то случится.  Ты смотришь на него, затем секунду спустя в твоих глазах загорается осознание.  Теперь, когда уже не так темно, он может рассмотреть каждую черту твоего лица. Начиная с цвета глаз, изгиба носа и формы красивых губ. Твой облик врезается в память.  — Это ты, — ты выдыхаешь, выпрямляясь, пока сидишь на кровати. — Мужчина, который спас меня.  И если почтительного способа поприветствовать его недостаточно, чтобы заставить его пошатнуться, то следующее твои слова заставляют его сердце замереть: — Ты мой герой. Ты говоришь с ним так сладко, таким мягким тоном, что произносимые слова окутывают его, будто теплое одеяло. Никто и никогда не говорил ему подобного. Никто не говорил с ним так, как ты.  Он тяжело сглатывает и впервые в жизни не понимает, что делать.  — Ты в порядке? — спрашивает, и твое выражение лица почти сразу рушится.  Ты отвечаешь через пару секунд тишины.  — Да. Маленькая лгунья.  — Мне здесь очень комфортно, но я видела, как остальные готовятся к отъезду в другие места. Люди тут добрые, и они рассказали, что у них здесь много домов, и я могу выбрать любой. Мне помогут найти работу и… Голос затихает, и он смотрит, как твои руки сжимают простыни.  — Я буду нормальной. Найду мужа, создам семью и забуду все это.  — Ты хочешь этого? — Да.  Скоро ты поймешь, что ему не нравится ложь.  Он движется быстрее, чем кто-либо его размера. Еще и скрытно.  Ты не замечаешь его движений, но моргаешь, и вдруг он оказывается прямо перед тобой, присев так, чтобы смотреть тебе в глаза.  Ты была права. Ты можешь узнать его только по одним глазам.  — Тебе не нужно лгать мне, знаешь.  Когда он говорит, ты ничего не можешь сделать, кроме как цепляться за каждое слово. Ты обнаруживаешь, что киваешь.  — Тогда ответишь мне честно? Снова киваешь, на этот раз немного быстрее.  — Хорошая девочка.  Слышишь одобрение в его глубоком голосе и почти жалеешь, что сделала это. Ты не знала, какого это — получать подобную похвалу, чувствуя себя изголодавшейся по ней.  — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Я рада быть здесь. но я— Твой голос надламывается, и что-то внутри него тоже. Ты опускаешь взгляд вниз, внезапно более заинтересованная своими ногами в носках, чем его глазами.  — Все здесь могут двигаться дальше так быстро, или же их кто-то ждет. У меня никого нет. Никто меня не ищет и не ждет.  Осознание твоей реальности наконец-то оседает в твоей голове вместе с признанием. Ты родилась с такой судьбой; другие девушки, которые раньше занимали с тобой камеры, были украдены. Значит, тебе было суждено там умереть. У тебя нет будущего, потому что вселенная не ожидала, что ты так закончишь.  Никто меня не ждет. Он понимает, какого это. По этой причине он здесь, потому что впервые за все время, что кажется вечностью, у него наконец-то есть кто-то, кого бы ему хотелось увидеть после миссии.  — Ты можешь найти кого-то за пределами этого места.  — А если я уйду отсюда, и никто не выберет меня? Эти слова звучат неуверенно, и ты смотришь на него блестящими глазами с мокрыми ресницами.  Ты даже красивее, чем он помнит.  Он с трудом сглатывает, пытаясь подобрать правильные слов.  (Соуп утверждает, что у него плохая привычка говорить самые ужасные вещи в самый неподходящий момент.) — Этого не случится.  — Как ты можешь быть уверен? Потому что после первой встречи, он — человек, не заботащийся о своем собственном состоянии и обладающий максимальным самоконтролем — обнаруживает, что жаждет быть рядом с тобой. Он должен был снова увидеть тебя; разве ты не видишь, как укореняешься в самом его существе? — Я здесь, не так ли? — Тогда ты вернешься? Когда ты смотришь на него так, с широко раскрытыми глазами, слегка надувая красивые губы, он думает, что может совершить что-то глупое, как— — Когда захочешь.  —дать обещание, которое он может не сдержать. *** Он дает тебе одноразовый телефон, который, по его словам, невозможно отследить (о крошечном персональном трекере, который он прикрепляет к устройству, он тебе не сообщает; не волнуйся, он единственный, кто может получить доступ к информации о твоем местоположении.) И хотя он не дает тебе никаких четких инструкций, единственный номер в списке контактов — его. (Тебя это устраивает. Не то чтобы у тебя было много тех, с кем можно поговорить.) Ты знаешь, что он, скорее всего, занятой человек. Тебе интересно, считают ли его спасителем другие люди, такие же, как ты. Затем подобные невинные мысли перерастают в нечто ревностное. Он обычно навещает людей, которых спасает? Есть ли другие девушки, которым он тоже подарил такой телефон? Он не пишет тебе сообщения, и ты слишком боишься побеспокоить его, поэтому не пытаешься связаться.  Каждую ночь с тех пор, как он отдал тебе телефон, ты лежала в кровати, большие пальцы парят над клавиатурой в размышлении о том, что сказать, если когда-нибудь хватит смелости написать ему. Каждую ночь ты так и не решаешься нажать на кнопку «отправить» и впадаешь в неспокойный сон, как правило, после десятой попытки прислать сообщение.  Сон — самое худшее.  Ночные кошмары не могут добраться до тебя, когда ты в безопасности бодрствующего мира, но в тот момент, когда глаза закрываются, каждое темное воспоминание, которое ты подавляла, выходит из тени и начинает свою долгожданную пытку.  Ощущение наручников на лодыжках, что впитываются в плоть, кажется слишком грубым и реальным, чтобы быть просто воспоминанием. Мужчины, проходящие мимо твоей камеры, смотрящие так невыносимо долго, издевающиеся и называющие грубыми именами. Они всегда так откровенно говорят о своих планах на тебя, но торговец никогда не откажется от тебя. Пока не найдет того, кто готов заплатить высокую цену, что названа за твою голову.  Ты нетронутый, неповрежденный товар. Об этом он тебе напоминает. Он сделает большие деньги.  Но затем ты чувствуешь его холодную, липкую хватку на твоей руке и дыхание на шее. И ты кричишь, кричишь, кричишь.  В комнате должны стоять камеры, потому что после первой недели ночных кошмаров добрые работники перестают спешить туда. Если ты не замолчишь в течение нескольких минут, придет медбрат с жалостливым взглядом и шприцем, чтобы ввести в вены седативные препараты.  Искусственный сон — единственное, что непрерывный отдых, который ты получаешь в последние дни.  Ты просыпаешься в поту и с саднящим от криков горлом. Тебе нужно несколько минут, чтобы сердцебиение вернулось к нормальному ритму, но картинки из последнего кошмара все еще проносятся в памяти. Ты хватаешь телефон, который держишь под подушкой. Должно быть, делаешь это из-за состояния паники, но обнаруживаешь, что нажимаешь на его контакт.  Звук гудка возвращает тебя в реальность, но прежде чем ты успеваешь прийти в себя и положить трубку, он отвечает.  — Алло? Его голос тебя успокаивает еще больше, несмотря на легкий треск, который слышно из динамика.  — Призрак? Ты шепчешь, хотя уверена, что стены достаточно толстые, чтобы ты могла говорить нормально, никому не мешая. Кроме того, любой, у кого есть уши, уже наверняка настрадался от твоего припадка.  — Т/И. Ты не помнишь, когда назвала ему свое имя, но имеет смысл, что он его знает. В конце концов, он навещал тебя пару дней назад.  Мысль о том, что ему придется приложить усилия, чтобы найти тебя и узнать больше о тебе, гораздо более комфортна, чем ты думаешь.  — иИ-извини за беспокойство. Наверное, уже поздно— — Ты в порядке? — В порядке ли… Я? — Да. Он добавляет, немного подумав:   — И не пытайся соврать.  — Ты занят? Он в убежище в десяти минутах от учреждения; скажи слово, и он доберется туда за три.  — Ты не ответила на мой вопрос.  — Ты не ответил на мой.  — Нет, я не занят. теперь твоя очередь: как ты себя чувствуешь? — Страшно. Признаться легче, когда ты не можешь видеть его. Ты нервничаешь, смотря на него, ведь думаешь, что он может все прочитать на твоем лице. Уязвимость никогда не бывает легкой.  — Тебе приснился кошмар? Может быть это усталость мешает твоему разуму, но кажется, что его голос звучит мягче. Совсем немного. — Да. Он молчит. но тебе кажешься, что ты слышишь легкое движение на его конце. — Призрак? — Да? — Что ты делаешь? — Собираюсь тебя навестить. Или ты не хочешь? Ты боишься ответить, слишком боишься, что твое уставшее состояние все скажет за тебя.  Ты думаешь, что всегда будешь хотеть.  *** Он может навещать тебя только между миссиями.  (К сожалению, у него редко бывают перерывы.) Он приходит к тебе, иногда с небольшими синяками, иногда более разбитый, чем перед уходом. Но он всегда держит свое обещание.  Каждый раз, когда ты хочешь, чтобы он был рядом, он рядом.  Со временем ночные кошмары становится легче переносить, но ты всегда спишь лучше, когда он с тобой. Сначала он просто сидел в углу комнаты, его было почти невозможно увидеть, если не сосредотачиваться на нем. (Да и если бы ты не знала, что он тут, вероятно, никогда бы не заметила.) Со временем он стал садиться ближе, где-то у края кровати. В самые тяжкие ночи ты ловила себя на том, что тянешься к его руке.  Когда одного его присутствия становится недостаточно, чтобы сдержать кошмары, и ты просыпаешься от очередного, он не заставляет рассказать, что тебе снится. Вместо этого он говорит. Несмотря на грубый голос, его рассказы о повседневных аспектах его дня — самая утешающая вещь в мире. Будто твоя личная колыбельная.  Он рассказывает о своей жизни до этого. Ты говоришь о своей. Его рука в перчатке касается твоей щеки, когда он заправляет прядь волос тебе за ухо. Ты кладешь свою руку на его, чувствуя тепло через толстую кожу.  Ты рассказываешь ему о своих кошмарах, во всех темных деталях, что заставляют тебя ненавидеть само твое существо. Он называет тебе свое имя.  Ты шепчешь его в ответ.  Саймон. Саймон Райли. Ты произносишь его несколько раз. Иногда медленно, проверяя, как слоги ложатся на кончик твоего языка.  Ему больше нравится собственное имя, когда его произносишь ты.  Учреждение начинает наполняться другими спасенными жертвами из миссий. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько хочешь, но однажды Саймон вкладывает ключ в твои руки. Тебе не нужно, чтобы он что-то говорил; умоляющий взгляд его глаз, твоя любимая черта, задает вопрос вместо него.  Теперь вы двое делите кровать. Его зубная щетка стоит прямо рядом с твоей, а ранее пустое место, которое Саймон избегал в свободное время — теперь дом. Он беспокоится о себе, потому что каждый раз, когда он уходит на миссию, ты провожаешь его с мягким “скоро увидимся!” Он знает, что удержание его сердца холодным гарантирует, что он пойдет на многое, лишь бы добиться успеха на миссиях, но бежать на встречу смерти — такая глупость. Почему он должен был согласен на погоню за ней, когда знает, что может вернуться в свое убежище, спрятанное в лесу, и найти тебя, напевающую, на кухне? Если что, теперь он выполняет свои миссии даже быстрее. Ты сказала, что будешь ждать его, и он не из тех, кто разочарует тебя.  Саймон Райли знает, что у него все плохо. Он не может спокойно спать, пока его простыни не пахнут тобой. Он спрашивает, можно ли ему искупать тебя, просто чтобы провести мыло по гладкой коже, потому что он полностью одержим тобой, каждым шрамом и родинкой.  Он знает — это опасно. Но он держит твое фото-полароид в кармане своей униформы.  Однажды утром, почти через год после того, как он спас тебя, ты говоришь, что любишь его.  Он позволяет тебе снять с него маску.  Ты улыбаешься ему, глаза сияют, когда ты рассматриваешь каждую деталь. Не можешь поверить, что он прячет это лицо от мира. Эгоистично, но ты немного довольна, зная, что ты одна из немногих, кто видит его таким, полностью обнаженным.  Чтобы сделать момент лучше, он говорит в ответ.  Он любит тебя.  — Я знаю, — ты говоришь ему; это очевидно. в конце концов, его маска покоится у тебя в руках.  *** Саймон спешит домой после каждой миссии, чтобы увидеть тебя — свою первую любовь, свою единственную любовь.  Он любит возвращаться к тебе, когда ты стоишь босиком на кухне или умываешься в ванной, но больше всего ему нравится, когда ты ведешь его к вашей общей спальне, и из-за большого расстояния между вами твое желание становится еще сильнее.  Он любит тебя все время. Особенно, когда ты лежишь под ним совершенно голая, а твои руки (намного меньше его собственных) жадно касаются каждого дюйма его тела, до которого могут дотянуться. Он только вернулся; его униформа частично снята, все оружие оставлено висеть у двери. На нем нет ничего, кроме защитной брони и толстой ткани. Судя по тому, как твое тело практически зовет его, он не думает, что ты дашь ему достаточно времени, чтобы снять с себя одежду.  — Саймон, я так скучала по тебе, — то, что ты выдыхаешь. Он знает. Тебе не нужно хныкать ему об этом, потому что твои действия (и реакции тела) не оставляют места для предположений. Ты стараешься подняться изо всех сил, чтобы тщательно покрыть все его лицо поцелуями, пока на нем нет маски, изящные руки тянут его за рукава.  Твои щеки горят, и ты пытаешься потереться об него, чтобы получить немного трения, дабы насытиться.  Ты уже вся влажная для него, и он может почувствовать это через ткань униформы.  — Я знаю детка. Я держу тебя.  Это твой Саймон. Всегда успокаивающий, всегда рядом, когда ты в нем нуждаешься. И прямо сейчас ты отчаянно в нем нуждаешься, так сильно, что простыни под тобой промокают.  Он верен своему слову, и ты чувствуешь, как рука в перчатке дразнит твои скользкие складочки, размазывая твое возбуждение повсюду.  — Блять, — он выдыхает, любуясь твоими блестящими склада и с каким-то больным очарованием. Его голова может проводить часы между твоих бедер, пока твои руки хватаются за его волосы. Он не собирается оставлять тебя так скоро. У него будет столько времени, сколько он захочет, чтобы довести тебя до вершины наслаждения лишь одним языком; этой ночью он хочет дать тебе все, в чем ты нуждаешься.  Ощущение двух его толстых пальцев, входящих и выходящих из твоей крошечной дырочки, заставляет тебя стонать и извиваться под ним. Ты всегда прекрасна в его глазах, но есть что-то иное в твоих растрепанных волосах и закрытых от удовольствия глазах. Что-то, что делает тебя неотразимой для него.  Все в Саймоне больше, чем жизнь, и ощущение того, что ты такая маленькая в сравнении с его неповоротливой фигурой должно быть пугающим. Но когда он над тобой, его крупные пальцы играют с твоей киской так, как тебе нравится, ты чувствуешь себя защищенной.  Как будто он твой щит от сурового внешнего мира. Внутри вашей общей спальни существуете только вы.  Твоя спина выгибается, заставляя его пальцы проникнуть еще глубже. Текстура его перчаток только добавляет тебе удовольствия, и в попытке подготовить тебя к его члену, Саймон добавляет еще один палец, чтобы немного растянуть твою узкую киску.  — Давай, милая. Будь хорошей девочкой и кончи для меня, ладно?   Его слова звучат через стиснутые зубы, будто он использует всю свою волю, чтобы не заменить пальцы на член. Его терпение висит на волоске, но он отказывается трахнуть тебя как следует, пока он не будет уверен, что ты готова принять его. Только когда твой оргазм покроет кожу его перчаток, он поймет.  Ты киваешь, время от времени покачивая бедрами в такт его толчкам, преследуя удовольствие. Тебе становится жарче, киска — мокрее, и никто из вас не может разобрать слова, которые ты хнычешь. Возможно, твои всхлипы — мольбы о большем, может, даже о пощаде.  Ты больше не можешь терпеть, и когда его пальцы сгибаются у твоих чувствительных стенок, ты почти кричишь его имя, изливаясь вокруг его пальцев. Он ухмыляется результату своей тяжелой работы, вынимая пальцы, только чтобы поднести их к себе. Его рука в перчатке блестит в лунном свете, и ты можешь только смотреть, как он подносит пальцы ко рту, прежде чем слизать твои соки с кожи, эффективно очищая ее.  Он не отводит взгляд от тебя.   — Может, мне стоит попробовать прямо из источника? — Его ухмылка дразнит, в глазах стоит озорной блеск.  Ты слабо трясешь головой, уже слишком, черт возьми, измотанная, чтобы нормально ответить.  — Нет? я изголодался по тебе за все те недели, что меня не было, любимая. Ты не хочешь быть хорошей девочкой и позволить мне утолить голод? Ты знаешь, что он просто дразнит, но все равно расстраиваешься из-за перспективы разочаровать его.  — Не сейчас, — Ты дуешься, раздвигая для него ноги. — Я хочу почувствовать твой член. Его ухмылка становится только шире.  — Похоже, моя девочка тоже успела изголодаться.  Он наклоняется, чтобы поцеловать тебя, и ты можешь почувствовать намек на вкус своего возбуждения на его языке.  — Не волнуйся, дорогая. я дам тебе все, что ты хочешь. И даже больше.  Все в Саймоне больше, чем жизнь.  Когда он впервые трахал тебя, ты плакала от растяжения его массивного обхвата, вторгающегося в твою раннее нетронутую киску. Ощущение наполненности до краев было чуждым, но ты уверена, что только он может его обеспечить. Неважно, сколько раз он брал тебя, всегда кажется, что ты принимаешь его впервые.  Он шепчет слова утешения, направляя себя к твоему влажному входу. Несмотря на то, что он доводит тебя до пика, три пальца не идут ни в какое сравнение с его членом, и ты хнычешь от его похвалы.  — Ты прекрасно справляешься, любимая. Такая хорошая девочка. Моя хорошая девочка. Он целует тебя в лоб, заставляя каждый дюйм проникнуть внутрь, пока головка члена не целует шейку матки. Удовольствие от чувства наполненности перевешивает боль от растяжения, которое испытывает твоя киска, чтобы вместить его размеры.  Ты смотришь вниз. Туда, где вы соединяетесь, делая резкий вдох, поскольку безошибочная выпуклость на твоем животе служит доказательством того, насколько глубоко Саймон способен проникнуть. Всегда удивляет, как твоя крошечная киска способна принять его, и Саймон просто усмехается, когда замечает, куда ты смотришь.  Используя ту же руку, которой он довел тебя до первого оргазма, он нежно направляет твою ладонь, кладя ее на вершину выпуклости. Он улыбается, когда говорит: — Не отводи глаз, дорогая. Я хочу, чтобы ты смотрела, как я тебя трахаю.  Его толчки всегда мощные, истинный признак его силы. Ты не уверена, откуда берется его выносливость, потому что неважно, какими изнурительными бывают его миссии, он всегда находит энергию, чтобы хорошо трахать тебя всю ночь.  Твое тело инстинктивно сжимается вокруг него, и давление заставляет его рычать, когда он прилагает больше усилий, входя и выходя из тебя. Непристойные хлюпающие звуки, шлепки кожи о кожу — все это откровенно порнографично.  Твоя свободная рука находит опору на его покрытой одеждой спине, ногти впитываются ткань, пока он продолжает двигаться, чтобы довести вас обоих до финала.  — Блять, я так скучал по тебе, дорогая.  Он шипит, наслаждаясь теснотой твоей киски и как твое тело так хорошо принимает его каждый раз.   — Я больше никогда не хочу оставлять тебя одну.  Ты скулишь, нуждаясь в нем, желая притянуть его еще ближе. Настолько, насколько это возможно. с его непреклонными, сильными толчками и твоей повышенной чувствительностью, никто из вас не продержится дольше. Он смотрит вниз, чтобы полюбоваться отпечатком своего члена на твоем животе. Он любит тебя и считает каждую мелочь в твоем теле идеальной, но может представить, как твой живот растет, чтобы освободить место для его ребенка, а грудь набухает от молока. Блять.  — Хочу сделать тебе ребенка, любимая. Ты позволишь мне? Ты больше никогда не будешь одна, не когда мы создадим идеальную маленькую семью.  Он рычит, и ты киваешь, радуясь мысли, что он хочет чего-то столь интимного. Семью. Вашу семью, в которой у вас будет ребенок.  — Да! Ты кричишь, чувствуя, как спираль в твоем животе вот-вот лопнет, каждый толчок приближает тебя ближе и ближе к переломному моменту. — Хочу носить твоего ребенка, хочу всегда быть с тобой. Слова вырываются наружу, будто всхлипы, когда ты чувствуешь, как внутри тебя рвется напряжение.  — Блять, ты идеальна. я наполню эту киску до отказа, дорогая.  Его толчки становятся неустойчивее, когда он приближается к потере контроля. Обе его руки сжимают твои бедра, его хватка крепчает, когда он с глубоким рычанием изливается. Его семя густое и теплое, наполняющее тебя так сильно, что начинает вытекать, несмотря на то, что он еще внутри тебя.  Рваные вдохи, дикие глаза, красные щеки — вы оба в полном хаосе.  Ты проводишь дрожащей рукой по его волосам, влажным от пота, и он наклоняется навстречу твоему нежному прикосновению. Ты смотришь на него с почтением, которое он не заслуживает. По его мнению  — Мой герой.