Время, мистическое время (разрезающее, а затем исцеляющее)

Его мать всегда говорила, что в младенчестве он всегда был довольно тихим. Пугал ее до полусмерти, говорила она, потому что редко плакал. Даже врач забеспокоился, когда он появился на свет. Оглядываясь на свое детство — возможно, на его отсутствие — Саймон предполагает, что это, вероятно, инстинктивно. С отцом-туниядцем, вооруженным тяжелой рукой, умение быть тихим, вероятно, спасало жизнь Саймону больше раз, чем он хочет признать. Его били по голове по малейшему поводу, на него кричали еще по наименьшему.  Я — мужчина в доме. Невнятные оправдания отца за несправедливые наказания разносятся по темным коридорам дома его детства. Саймон слышит это, пока съеживается в своем шкафу. Его комната темная, потому что его отец не верит в ночники, а маму сильно ударил за то, что она осмелилась пойти против его желаний и попыталась тайком пронести один Саймону. Она думает, что он этого не видел, но Саймон видит гораздо больше, чем должен. С тех пор он спит в темноте. Это уже не так страшно. В любом случае, на свету таятся более страшные вещи. В шкафу душно, и он знает, что глупо прятаться здесь, потому что папа найдет его в любую секунду. Наказание становится суровым, когда он начинает пить, и ухудшается каждый раз, когда Саймон пытается спрятаться. Громкий стук в дверь заставляет Саймона затаить дыхание. Затем дверь распахивается под тяжестью. *** Открывать двери пинком — вторая природа   лейтенанта Райли. Громкий грохот двери, выскакивающей из ржавых петель, шокирует бедных девушек, которые ранее были заперты за ними. Все они остаются сбившись в кучу, со страхом глядя на громких, больших мужчин, таскающих еще более громкие, большие пушки. Впалые щеки, глаза, лишенные надежды и множество синяков на их коже вызывают у него тошноту. Это жаркий летний день, и Саймон ненавидит, что после всего этого времени его наблюдение из детства все еще остается верным:  В любом случае, на свету таятся более страшные вещи. Немного лицемерно, полагает он. В конце концов, он ходит среди бела дня, и он, определено, не святой. С помощью остальной части своей команды по эвакуации Призрак быстро выводит всех девушек из этой гнетущей подземной тюрьмы в свободный мир. Он старается использовать нежные прикосновения, не более чем нежной направляющей рукой. Даже в перчатках он не может быть уверен, что не вредит им. Грехи не смываются так легко, как кровь. Он уходит последним, но он уходит не один. Какое-то время он чувствовал, как его крепко держат за руку. Кто-то все это время цеплялся за него, и со всем, что произошло, он не может найти в своем сердце силы, чтобы стряхнуть это. Не имея других отвлекающих факторов, он наконец поворачивается, чтобы посмотреть, кто так к нему привязался. Это оно. Вот момент, когда Саймон Райли утверждает, что его жизнь начинается. *** Это такое детское чувство, думает он. Ждать, когда зазвонит его телефон, удивляться, почему ты не написала и не позвонила. Это так глупо. И что, что он спас тебе жизнь? Ты же ничего ему не должна. Это его работа. У него был долг. Ни больше, ни меньше. К тому же он урод. Не тот урод, который думает, что имеет право на твою компанию, так как он спас тебя, а тот, где Соуп и остальная команда не слишком удивлены, что ему не к кому вернуться домой. Он не может спать. Прошли недели с тех пор, как он дал тебе этот одноразовый телефон. Ты бы наверняка позвонила, хотя бы просто прислала «привет», если бы действительно хотела. Он знает, что в этом учреждении особо нечего делать. Он знает, что ты плохо спала. Он знает, что ему нужно пойти спать; ему нужно успеть на ранний рейс в активную зону боевых действий, и нет никаких шансов, что он получит хоть какое-то подобие отдыха из-за этого. Вместо того чтобы спать, он хватает свой собственный одноразовый телефон с тумбочки и смотрит на экран. Это достаточно простая задача, на самом деле. Он может просто перейти к своему списку контактов и нажать на единственный, который там есть. Разве это не традиция, когда парень звонит первым? Или он просто обманывает себя, думая, что ты ждешь, когда он сделает первый шаг? Ты хочешь, чтобы он сделал первый шаг? Он никогда не испытывал этого раньше. Это новообретенное, мальчишеское беспокойство. Равная смесь безнадежности и надежды, бурлящая в его животе каждый раз, когда он видит тебя; думаешь ли ты о нем так же много, как он думает о тебе? За вопросом следует решительное «нет». Он не прожил так долго из-за слепого оптимизма, чтобы потакать ему сейчас. Ты вернешься потом? Ты посмотрела на него, задавая этот вопрос, и выглядела как ангел, несправедливо наказанный, чтобы идти рядом с человеком. Он хотел провести остаток своей жизни, строя лестницу на небеса, по которой ты могла бы вернуться в свой законный дом. Когда ты выглядишь такой красивой, а затем продолжаешь задавать ему вопрос, что еще он должен был сказать, кроме:  Когда захочешь. Возможно, Бог действительно столько же милостив, сколько и всевидящ, потому что после минуты размышлений и тоскливого взгляда на твой контакт, на экране его телефона загорается уведомление, о котором он молился (единственное, о чем он когда-либо молился, правда). Ты звонишь ему.  И, верный своему слову, он уже в пути. *** Он никогда раньше не говорил «Я люблю тебя», и в результате он слишком напуган, чтобы сделать свою первую попытку, хотя ты только что сама сказала ему эти три слова. (Он может возвышаться над тобой, но внешность обманчива. Саймон думает, что ты намного сильнее и храбрее его, во всех отношениях.) Я люблю тебя. Он сопротивляется желанию умолять тебя сказать это снова, снова и снова, повторяя это до конца ваших жизней. Он не отвечает сразу взаимностью, но впервые позволяет тебе снять с себя маску. Он не понимает, что широко раскрытые, ошеломленные, мягкие отблески в твоих глазах, когда ты впервые полностью его рассматриваешь, — это тот же самый взгляд, который он получает всякий раз, когда смотрит на тебя. У него есть чувство, что ты это прекрасно знаешь, но теперь он находит в себе смелость подтвердить это. — Я люблю тебя. И с улыбкой, которая могла бы вернуть его к жизни, все, что тебе нужно сказать: — Я знаю. В конце концов, его маска у тебя в руках. *** — Ты никогда не перерастаешь, да? — Томми держит руки в карманах, но Саймон все еще может представить обручальное кольцо на пальце своего младшего брата. Он был счастлив, когда Томми связал себя узами брака с Бет, хотя и немного ревновал. Но теперь у Саймона есть собственное обручальное кольцо. Оно спрятано под его униформой, висит на той же цепочке, что и его жетоны. Оно покоится на его груди, в месте, самом близком к его сердцу, там, где оно — ты — и должно быть Смерть отца. Томми говорит, что мама плакала, но он не мог понять почему. В конце концов, она та, кто дольше всех сталкивалась с его гневом. Она была объектом всей его жестокости. Она та, кто приняла на себя больше всего ударов, самые сильные удары. Саймон кивает в знак согласия, но не говорит брату, что, по его мнению, он может знать почему. Саймон знает, что его мать — хорошая женщина. Давным-давно его отец был не тем человеком, которого он знал в детстве. Он не знает, когда произошла перемена в его личности, и Саймон почему-то чувствует, что это его вина. Он был катализатором, спусковым кольцом. Когда она была беременна им, вот тогда и началось насилие, пьянство и гнев. Он знает, что мама не плачет, оплакивая человека, которым он стал; она просто наконец-то может спокойно скорбеть о человеке, которого любила и потеряла. Саймон уже давно не мог смотреть ей в глаза, так как пришел к выводу, что его рождение стало причиной всего ужасного, что с ней произошло. — Нет, полагаю, нет, — говорит Симона. Дом кажется меньше, чем он помнит, но когда он заходит в свою детскую спальню, переносится в более темные времена. Комната снова такая же большая, как весь мир. Эта комната, этот чертов дом — его единственный мир. Ему девять, и он снова съежился от страха. Он снова маленький. Он снова напуган. Он хочет убежать, но его тощие ножки не позволяют ему. Папа не позволяет. Затем он моргает и понимает, что комната не так уж и изменилась. В течение следующей недели Саймон добивается сноса дома и продажи земли. *** — Та-да! — ты даришь ему вязаное нежно-голубое одеяло. Начальная вышивка в лучшем случае неряшливая, но чем дальше он смотрит, тем лучше становится. Между каждой нитью Саймон практически чувствует любовь, которая в него вшита — Тебе нравится? — спрашиваешь, глядя на него выжидающе.  — Это идеально. — Лгун! — твой смех разносится по комнате, и Саймон чувствует, будто его купают в солнечном свете от одного только тепла звука. Он определенно твой, и он не хочет быть варваром, который просто берет и берет, но он хочет все это себе. Он хочет поймать это из воздуха, набить карманы и сохранить на случай, когда он будет в чужой стране и не сможет спать по ночам. — Зачем мне врать? Оно идеально.  Ты идеальна. — Я облажалась, наверное, раз пять, пытаясь запустить эту чертову штуку! И было так трудно войти в колею, потому что Саймон-младший думает, что он маленький футболист. Он пинается как сумасшедший! Чтобы доказать свою правоту, ты приближаешься к Саймону и берешь одну из его больших рук, кладя ее на свой растущий живот. Он сидит, окруженный инструментами и деталями детской кроватки, которую пытается собрать, и все, что он может сделать, это с восхищением смотреть на тебя, самую прекрасную девушку, которая когда-либо ходила по этой земле, ангела, слишком хорошего для этого мира, мать его ребенка, его жены, тебя. Твоя рука поверх его, и ты нежно сжимаешь ее, и ему нравится, как бриллиант на твоем обручальном кольце сверкает на солнце. — Он сильный, хорошо, — Саймон усмехается, чувствуя, как его сын толкается о твой живот.  — Тогда это от тебя.  Забавно. Саймон как раз собирался сказать, что он уверен, это от тебя. *** Когда он с тобой, Саймон любит не торопиться. Иногда он может быть грубым, требуя и завоевывая тебя только грубой силой и вульгарными комплиментами. Как настоящий солдат, ты принимаешь все его проступки как должное. Сегодня одна из ночей, когда Саймон будет баловать себя и наконец не будет торопиться. Ему нравится наслаждаться каждым мгновением, которое он получает от тебя, потому что независимо от того, сколько времени прошло, пессимист в нем не перестает напоминать ему, что время непостоянно, а будущее никогда не обещано.  Но Саймон хочет построить будущее с тобой. Саймон построил будущее, но он жадный. Очень, очень жадный. Он хочет большего, хочет всю тебя, хочет все, что ты готова ему дать. То, как ты раздвигаешь для него ноги, как ты охотно — любя — впускаешь его, хотя природа сопротивляется. Неважно, сколько раз он раскалывал тебя на своем члене, даже учитывая скользкость предыдущих двух оргазмов, которые он так счастливо выжал из тебя, все еще есть сопротивление, поскольку ширина и длина его члена изо всех сил пытаются проскользнуть в твою киску.  — Все в порядке, любимая, впусти меня, — его шепот успокоения едва слышен сквозь твои тихие всхлипы. Ты киваешь, пытаясь быть хорошей девочкой для него, но факт в том, что Саймон Райли слишком большой. Он Бог среди мужчин, и ты обнаруживаешь, что крепко сжимаешь его руку, когда первые несколько дюймов* его члена прокладывают себе путь в твое тепло. — Я знаю, дорогая, — он бормочет, но нежные слова произнесены грубо. Желание покрывает каждый слог, и его голос хриплый. Он сдерживается, удерживаясь от того, чтобы сдаться и дать его тебе грубо. Его рука, намного больше твоей, сжимает ее в ответ. Он медленно проталкивает большую часть своей длины в твою нуждающуюся киску, и ты стонешь от ощущения завершенности. Ты не замечаешь слез, которые наворачиваются в уголках глаз, когда он полностью входит в тебя, кончик его члена идеально прижат к твоей шейке матки*. Саймон всегда хорошо смешивал боль и удовольствие, и сегодняшняя ночь — тому подтверждение. — Больше, пожалуйста, — это звучит как слабый, тихий вой, и Саймон — пластилин в твоих руках. Полностью податливый на все твои прихоти и желания. Его любовь хочет больше? Он даст тебе все. Твои ресницы мокрые от слез, и он наблюдает, как крошечные струйки слез стекают по твоим разгоряченным щекам. Твое лицо кажется теплым на ощупь, Саймон понимает это, когда наклоняется, чтобы поцеловать твои слезы. Бедняжка. Ты, должно быть, слишком напряглась, когда металась, поскольку он отказывался оторвать свои губы от твоей драгоценной киски, пока ты не кончила ему в рот. Тебе не сравниться с чистой силой и мощью Саймона, который сложен как греческий Бог и, вероятно, столь же силен. Ты поддаешься всепоглощающему ощущению его члена, входящего и выходящего из твоей киски, и ты чертовски бесстыдна в своей жадности и желании большего. — Кончи в меня. Я хочу, чтобы ты дал мне еще одного ребенка, хочу вырастить нашу семью вместе с тобой, — ты откидываешь голову назад от удовольствия, чувствуя, как его хватка на твоей руке крепнет от твоих слов. Вы двое идеально двигаетесь вместе; ты обхватываешь его талию ногами, а его свободная рука сжимает твое бедро, чтобы ты оставалась неподвижной. — Да? Моя жена хочет, чтобы я втрахал в нее еще одного ребенка? — Саймон ворчит, удваивая усилия, чтобы его член вошел достаточно глубоко, чтобы надавить на все точки, которые заставляют твои стенки сжиматься вокруг него. Пульсация его члена и соблазн расширить вашу семьи с Саймоном, с тем, чтобы быть его частью всегда, даже после того, как вы двое покинете эту землю, достаточно, чтобы отправить тебя за край. Экстаз всепоглощающий; все, что ты знаешь — это Саймон. Ты чувствуешь его до глубины своей сердцевины, его жар прижимается к твоему собственному, общая спальня полна похоти и любви.  Ему нравится, как твое тело расслабляется от интенсивности оргазма. Это дает понять, что он трахнул тебя именно так, как ты заслуживала, наполнив до краев его членом, семенем и всей любовью. Он крепко целует тебя, наслаждаясь естественной сладостью твоих губ, прижатых к его собственным. Он заглушает твои стоны, когда ты чувствуешь, как бесконечный поток его семени льется внутрь тебя, и тепло всего этого становится почти невыносимым. — Мммф, — ты отстраняешься от поцелуя, просто чтобы посмотреть ему в глаза, давая ему самое любимое напоминание в мире. — Я люблю тебя. Он отвечает еще одним глубоким поцелуем. Это говорит достаточно. Это говорит «я тоже люблю тебя, и мы идем на второй раунд».  У него есть все время в мире. **** Он не чувствует никакой боли. Это странно.  Он оглядывается в последнюю минуту. Он услышал отчетливый звук выстрела и немного споткнулся, поскольку судьба жестоко пошутила и позволила пуле чудесным образом попасть в ту часть, которую его пуленепробиваемый костюм просто пропустил. Каковы шансы? Он смотрит вниз. На его форме появляется темное пятно, и оно только продолжает расти. Он проводит рукой вниз к пятну — оно мокрое. Свежая рана. Блять. Этим чувством он делится с Соупом, который впервые в жизни не может произнести ничего умного. Призрак хочет сказать что-нибудь дерзкое. Просто чтобы успокоить его. С Томми это сработало.  В чем дело? Не беспокойся обо мне. Надо было видеть другого парня. Почти прикончил его в последнем раунде. Слова, понимает Призрак с растущим ужасом, не так-то легко даются. Как будто его мозг знает, что он хочет сделать, но все идет не так, как планировалось. Соуп что-то говорит, но он просто не может разобрать слова. Джонни, говори на правильном, черт возьми, английском, почему бы тебе не попробовать? Нет. Проблема не в этом. Призрак хмурится, но он не думает, что Соуп замечает это из-за своей чертовой маски. Он ни хрена не может говорить, и не может слышать. На самом деле, теперь, когда он действительно пытается охватить взглядом округу, все немного размыто. Как будто кто-то наложил какую-то чертову пленку. Просто вне фокуса, просто вне досягаемости. — Доставлю тебя домой, ладно? — слова звучат неразборчиво, и Призрак улавливает только последнюю часть того, о чем болтает Соуп. Он хороший ребенок. Отличный солдат. Звездный человек. Он что-то упомянул о возвращении домой, но это просто глупость. Миссия еще не закончена, понимаешь? Они не могут вернуться домой, пока миссия не будет завершена. — Не закрывай глаза. Дом звучит приятно. Теплая ваниль в холодное время года, жасмин с  нотками чего-то фруктового и цветочного — в теплое. Ты наполняешь дом этими ароматами, даже подбираешь к ним свой ежедневный парфюм. Хотя для него это не имеет большого значения. Он прижимает тебя к своему телу и глубоко вдыхает, и все еще чувствует только твой запах. Никакие духи не сравнятся. О, и занятая кухня. Ты вся в муке, его сын сидит на столешнице, его дочь — на высоком стульчике. Вся кухня оживает, и каждый раз, когда он видит, как вы трое хихикаете в унисон, его любимый звук из всех, эта кухня становится всем миром. Это то, за что он отправляется на войну, чтобы защитить.  Нежно-голубые стены и детская кроватка. Рисунки семьи из палочек. Наблюдать за первыми шагами своей дочери и сыном, цепляющимся за твои ноги.  Может, Соуп прав. Забудь о миссии. Ему просто стоит отправиться домой.  Но сначала он чертовски устал. Он закроет глаза всего на минуту.  *** Он моргает несколько раз, глаза пытаются привыкнуть к свету. Причиной пробуждения стали легкие шлепки по лицу. Чертовски стыдно, честно говоря. Он редко видит сны, но когда это происходит, это о тебе, и ему снилось что-то, что определенно стоит запомнить для следующего раза, когда он вернется к тебе.  Он переворачивается, чтобы встретиться с тем, кто осмелился испортить ему единственный хороший отдых за долгое время, и сталкивается лицом к лицу с яркими, невинными глазами того же оттенка, что и его собственные.  — Доброе утро, — говорит его сын, слова все еще неуклюжи на языке двухлетнего ребенка. Когда Саймон не отвечает немедленно, он продолжает бить отца по лицу. — Я проснулся, приятель.  Малыш хлопает своими пухлыми маленькими ладошками от чистой радости. — Папа дома? Как услада для глаз, ты появляешься в дверном проеме, осторожно открываешь дверь и толкаешь ее. Ты держишь свою дочь на руках и выглядишь готовыми отругать маленького мальчика за то, что он потревожил Саймона, пока не понимаешь, что он уже проснулся. Вот та твоя улыбка, которую Саймон так любит, та, которая, как он клянется, может вернуть его к жизни.  — Я дома.