В последний раз

Можно ли испугаться до чувства страха на языке? Саймон Райли задается этим вопросом, делая шаг вглубь своего дома — вашего дома, пустого жилища, которое никогда не знало тепла в этих стенах, пока ты впервые не почтила их своим присутствием — в вестибюле жутко тихо. Обычно, когда его нет, на заднем плане работает телевизор. Может быть, ни одно из шоу, транслируемых в эфире, не пришлось тебе по душе; это нормально, рассуждает он. Не нужно паниковать. Его сердцу не нужно колотиться о грудную клетку, словно оно само пытается вырваться на свободу, чтобы найти тебя. В доме темно, но после многих лет тактических операций, проводимых в худших местах, его глаза легко привыкают к этой знакомой обстановке. Взгляд мечется по комнате, выискивая любые признаки неприятностей. Он не знает, должен ли он радоваться или нет, не найдя ничего необычного. Он быстро перемещается по дому, ища любой знак твоего присутствия, который может. Ты не тихий человек — не когда ты находишься в комфорте вашего общего дома, не когда ты знаешь, что можешь жить так свободно, как хочешь, потому что Призрак всегда будет следить за этим. Когда он надел кольцо на твой палец, пообещал всегда защищать тебя. Даже до этого ты всегда будешь под его защитой, и как честный солдат (и влюбленный дурак) он намерен сдержать это обещание. Когда он не слышит знакомых звуков твоего напева на кухне или журчания воды в горячем душе, он начинает чувствовать, как в его груди нарастает паника. Все в порядке. С тобой все в порядке. Он мыслит рационально, быстро и спокойно в битве. Он не теряет хладнокровия, никогда не теряет истинного видения своей миссии. Он найдет тебя, успокаивает он себя. Он найдет тебя, потому что потерять тебя — значит потерять себя, потерять последнюю крупицу человечности, которая у него осталась. Сожженный, преданный, брошенный — каждый момент страдания, который он пережил на протяжении всей своей жизни, сделал его грубым и холодным. Возможно, вселенная — милосердная вещь; в конце концов, она дала ему тебя. Ты, которой нужно только подарить ему улыбку, предназначенную только для того, чтобы он избавился от всей боли, которую накопил за эти годы. Он никогда не думал, что сможет снова чувствовать. И теперь из-за тебя он чувствует слишком сильно. Он направляется в последнюю оставшуюся комнату: спальню. Он найдет тебя там. Ты будешь мирно спать, укутанная в простыни, которые будут липнуть к телу с ароматом твоего геля для душа, в блаженном неведении о глупом беспокойстве мужа. С тобой ничего не может случиться — никто даже не знает о твоем существовании, за исключением немногих избранных, которым Призрак доверяет. Он поворачивает ручку, медленно и осторожно открывая дверь из страха нарушить твой сон, и тут его встречает зрелище, которое преследует его в каждом сне. Ты лежишь на кровати, закрыв глаза, но по твоему лицу — лицу, которое он прекрасно помнит, до каждой ресницы и крошечной отметины — стекают тонкие красные струйки, и вместо ровного подъема и опускания твоей груди… … Нет никакого движения. Кислотное чувство желчи, поднимающейся по его сухому горлу, обжигает, но он сглатывает ее обратно, игнорируя едкий вкус для того, чтобы заставить себя приблизиться к твоему неподвижному телу. Он тянется к тебе, замечая беспорядочные, дрожащие движения своих рук. Когда в последний раз он был так взволнован, так напуган, что его руки начинали дрожать? Он не хочет в это верить. Твое тело холодное на ощупь, и он обнаруживает, что осмеливается сжать тебя крепче. Он не хочет оставлять синяков, дорогая, обещает он. Он извинится в десять раз, когда ты проснешься. Он трясет тебя, не так нежно, как хотелось бы, потому что ему нужно, чтобы ты проснулась. Ты должна проснуться. — Любимая? — его горло так сдавлено, что он удивляется, что вообще может говорить. Он снова трясет твое тело, его колени почти подгибаются под тяжестью безмерного горя. Твоя кровь пачкает в остальном хрустящие, белые простыни кровати. Он больше никогда не уснет, если ты не проснешься. Он кладет руку на твой живот, отчаянно желая почувствовать знакомый толчок сына, ощущающего присутствие отца. — Давай, малой, — он умоляет и просит, но в ответ слышит только тишину. Вместо этого он выбирает погладить твое лицо, вглядываясь в милые черты и отчаянно пытаясь сделать вид, что не видит, как проливается кровь, портя в остальном идеальный облик. Слоги в твоем имени распадаются, когда он пытается произнести его, но обнаруживает, что ему трудно говорить правильно. Ты знала, что Саймон редко плачет? Конечно, знаешь — ты знаешь все, что нужно, вплоть до каждого травмирующего опыта, который сформировал его в того человека, которым он является сегодня. Ты знаешь, что последний раз Саймон плакал из-за своего отца, и это было в самом раннем детстве. Даже в младенчестве Саймон считался очень тихим ребенком. Но теперь он чувствует, как уголки его глаз слезятся, и он не стыдится слез — он стыдится себя. Ты не дышишь, твое тело остыло, и он никогда не встретится с мальчиком, которому суждено стать его сыном. Вот почему вселенная так чертовски старалась удержать его от привязанностей Разве судьба знала, что он не заслуживает иметь семью? Он не смог защитить тебя, никого из вас. Приходит гнев — он выследит того, кто является причиной этого, и убьет каждого вовлеченного, зная, что этого никогда не будет достаточно, даже если улицы навсегда окрасятся в красный цвет от количества пролитой им крови. Но даже эти мысли не могут прогнать мучительное горе, которое давит на него изнутри; оно пускает корни в его сердце, и он чувствует, как часть его самого ломается. Ярость и агония смешиваются, когда реальность ситуации разрывает его на части. Он больше никогда не полюбит; ты забрала все, что он мог предложить, прямо в могилу. Несмотря на постоянное биение, он отказывается признавать, что у него есть сердце, холодное или нет. Ничего нет. Его жизнь больше не имеет смысла, если он не может разделить ее с тобой. Его болезненные крики, кажется, отражаются от четырех стен вашей спальни, и его глаза мгновенно открываются. Он садится, хватая ртом воздух, холодный пот покрывает его тело. Ему нужно несколько секунд, чтобы успокоиться, и неровное биение его сердца только ускоряется, когда он понимает, что все это было всего лишь кошмаром. Но если это был всего лишь плохой сон, почему он поворачивает голову и обнаруживает, что твоя сторона кровати пуста? — [Имя]? — он зовет тебя, сбрасывая одеяло со своего тела и покидая теплую постель — [Имя]? Он звучит отчаянно и испуганно — чувства, которые он обычно не показывает, потому что обычно не испытывает их. Он прожил большую часть своей взрослой жизни, зная, что ему все равно, что с ним случится, но теперь — теперь у него действительно есть ради чего жить, есть, что терять. Он отдал так много частей себя, все ради выживания или ради миссии. Все, что он не отдал, было у него украдено (детство всегда было недолговечным понятием в его доме; отец позаботился об этом). А потом в его жизнь вошла ты — или, скорее, он проник в здание, в котором тебя держали в плену, и внезапно мир снова обрел цвет. Он не просил тебя исправить его, и ты никогда не видела в нем того, кто в этом нуждается. Ты всегда говоришь ему, что он спас тебе жизнь, даже заходя так далеко, чтобы называть его своим героем. Ты знаешь о нем все; все, кроме того факта, что ты спасла ему жизнь. Точнее: ты вернула его к жизни. И теперь его жизнь снова станет ничем иным, как статичными и самоотверженными мотивациями. Он зовет тебя по имени в темноте дома, но его встречает звук собственного сердца, бьющегося у него в груди. Он пробирается через дом, но обнаруживает, что ты роешься на кухне, свет внутри нее светится на твоей коже и делает тебя похожей на ангела. Теперь ему становится значительно легче дышать. Ему требуется совсем немного времени, чтобы стереть расстояние между вами, и знакомое ощущение сильных рук твоего мужа, обнимающих твое тело, окутывает. Его объятия успокаивают, хотя и немного удушают, и ты решаешь наклониться к его теплу, позволяя ему зарыться лицом в беспорядок твоих волос. Аромат шампуня, смешивающийся с твоим собственным естественным запахом, ошеломляет его, и он только пытается приблизить тебя к себе как можно ближе. — Саймон? — звук твоего голоса — его любимая вещь; тем более, когда ты произносишь его имя так сладко и нежно. — Саймон, что происходит? — ты не кажешься испуганной, но берешь его руку, чтобы положить ее на его, массируя костяшки пальцев. Уже почти час ночи, и хотя ты знаешь, что Саймон втайне липкий, особенно когда вы двое спите, то, как он обнимает тебя... Он словно боится, что ты испаришься в тот момент, когда он перестанет тебя касаться. — …Тебя там не было, — ты чувствуешь движение его рта и челюсти, его голова все еще глубоко зарыта между твоими шеей и плечом. — Меня не было… Оу. Поворотным моментом ваших отношений стал тот факт, что Саймон всегда был рядом, когда тебе снились кошмары. Только когда вы стали жить вместе, ты поняла, что он тоже страдает от своих собственных кошмаров. Сейчас их мало, но иногда он дергается во сне, и его тихие, мучительные стоны будят тебя. Ты знаешь, что воспоминания о том, как его бывшие товарищи по команде умирают у него на глазах, преследуют его в подсознании, когда истощение оставляет его разум беззащитным. Эти плохие сны давно перестали приходить. Он отказывается рассказывать тебе о своем новом кошмаре, который его мучает, но либо он открытая книга, либо ты просто слишком хорошо его читаешь, потому что думаешь, что у тебя есть скрытое подозрение относительно того, что его пугает. — Я никуда не уйду, — ты тихо шепчешь, и это должно быть невозможным, но его хватка только крепче от твоих слов утешения.  — Со мной ничего плохого не случится, — ты берешь его руку, и он позволяет тебе поправить ее там, где она покоится на твоем животе. — Ничего плохого с нами не случится. Он отказывается возвращаться к тому унылому, жалкому существованию, которое было его жизнью до тебя. Нормально голодать, когда ты не знаешь, чего ты жаждешь; это пытка, когда ты знаешь, что у тебя никогда не будет того, что действительно нужно для выживания. — Давай вернемся в кровать, Саймон. Пожалуйста? — умоляешь ты его, и через минуту чувствуешь, как он кивает в знак согласия. — Ты будешь рядом, когда я проснусь? — его слова звучат грубо, потому что он не говорил несколько часов, но в его голосе есть что-то, что напоминает тебе, что все еще есть остатки того маленького, убитого горем мальчика, которого Саймону пришлось уничтожить, чтобы выжить в детстве. Эти фрагменты его самого глубоко погребены под слоями грубой кожи и псевдобессердечности, выходя наружу только в самые уязвимые моменты. Пока что ты единственная, кто это видит. Если он сделает все по-своему, ты будешь единственной, кто это сделает. — Я обещаю. Я всегда буду рядом. Верная своему слову, пока он спит в безопасности стен вашего дома, Саймон Райли больше никогда не должен просыпаться один.