1. Митя

…Наверное, всё же – декабрь. Хотя… бывали на моей памяти и октябри с морозом и снегопадом. В декабре, даже в его первых числах, витрина магазина уже светилась бы ёлочными огнями. И листья… они вряд ли сохранились бы. Жёлтый ворох берёзовых листьев на нетронутом снегу. Тёпло-жёлтый – на пронзительном, до голубизны белом. Морозный воздух по-особенному чист, как будто его отстирали с хозяйственным мылом и развесили на ветках берёзы сушиться сто весёлых румяных прачек. – Тётенька! – прозвучал за спиной детский голос. Мальчик лет одиннадцати – отметила я. Не малыш, но и не подросток, не началась ещё эта юношеская ломка с хрипотцой. Сипение, правда, какое-то прослушивается, но это, наверное, от простуды. Может быть, одет не по сезону. Знаем мы таких ребят – снег на нос падает, а они всё лето празднуют. – Ну, тётенька же! – негромко, но нетерпеливо и требовательно повторил мальчишка. Интересно, к кому он обращался? Улица пуста. Только старик в ватной телогрейке, тяжело и медленно ступая усталыми ногами в валенках с калошами, двигался в сторону магазина. Уж он-то точно «дяденька» или «дедушка»! Значит, окликнули меня. Странно, никак не могу к этому привыкнуть. Пф, «тётенька»! Наверное, ещё пару лет назад этот пацан мог запросто сказать мне: «Эй, ты!» – и я бы даже не обиделась. Ну, то есть, обиделась бы, конечно, но не удивилась. Это было бы в порядке вещей. А тут, понимаете ли, – «тётенька»! Хорошо хоть не «бабушка»… – Ты мне, мальчик? Подошёл ближе. Одет он был и впрямь легко. Из-под рыжей ветровки торчал полосатый ворот невесть какого тёплого свитера. Тонкие штаны от спортивного костюма топорщились на коленках. Кроссовки тоже не были похожи на зимние, скорее это сменная обувь для школы, чем те башмаки, в которых нормальная мать выпустит пацана бегать по первому снегу. Без шапки, соломенная чёлка падала на лоб, мальчик встряхивал головой – и волосы разлетались. В моё время такие живописно взлохмаченные ребятишки чаще встречались в фильмах про старину, чем просто так на улице: школа требовала коротких стрижек. Сейчас нравы проще, строгостей меньше. Правда, насекомых в волосах современных гаврошей меньше не стало… Ну, что-то я разворчалась, пусть и про себя. Вживаюсь в роль видавшей виды тётки, что ли? Мальчонка, несмотря на свою нестриженость и некоторую неухоженность, вовсе не напоминал бродяжку. Лицо чистое, глаза светло-карие – ясные. С такими ясными глазами не просят денег или сигарету. Тут что-то другое, конечно. – Что молчишь? Хочешь о чём-то спросить? – Да, спросить. Он сморщил не по-осеннему веснушчатый нос, собираясь с мыслями, и, наконец, выпалил: – Тут не пробегала девчонка… то есть девочка? Такая… из шестого класса, выше меня, почти с вас ростом… с кошкой на голове. Я представила – и ужаснулась. Не росту разыскиваемой школьницы – быть выше меня способна даже пятиклашка; сама я считалась довольно высокой в начальной школе, а потом просто почему-то прекратила расти… и все бывшие пигалицы меня в этом обогнали. Нет, мне показалась страшной судьба несчастного животного, привязанного каким-то негодяем к голове ребёнка. И судьба самого ребёнка – ведь свободолюбивая киса, пытаясь избавиться от пут, непременно будет царапаться. – Нет, не видела. А что с ней… что с вами случилось? – Да… тут с утра, темно ещё было, за нами гнался один тип, и мы с Ташкой от него двинули в разные стороны. Ну, чтобы если уж попадётся, так хотя бы кто-то один. Договорились встретиться здесь, у магазина. В смысле, не договорились… как договариваться, когда так несёшься? Просто я почему-то думаю, что она должна прийти сюда. Если ничего не случится. – Но – не пришла, значит, что-то случилось, так? – проговорила я. Закружилась голова, тошнота подступила к горлу – знакомое ощущение. Можно было, конечно, просто уйти, я не хотела становиться участницей какой-то новой истории, ещё не стряхнув с себя остатки прежней, но, кажется, эта история сама тянула ко мне нетерпеливые лапы. Правда, может быть, я навыдумывала себе невесть что… – Тот, кто вас преследовал, он… из какого класса? – Он не из класса. Это длинная история. – Замечательно, люблю длинные истории. Ты не думай, что я из любопытства спрашиваю. Мне кажется, я могла бы помочь. Знаешь что? Зайдём-ка, братец, в магазин. Там тепло, там есть чайная, хлебнём горяченького, по пирожку сжуём. Заодно и поговорим обо всём. – Я есть не хочу, я сегодня завтракал! – запротестовал мальчик. – Так я же тебе не манную кашу предлагаю, а всего лишь чай… или какао. А сама я очень кофе хочу. Дело в том, что, – я вынула из кармана мобильный телефон, раскрыла перед ним на экране сообщение. – Видишь? Смс-ка из банка. Мне только что гонорар перевели, большую сумму. Есть такая примета: непременно получку нужно «обмыть», то есть угостить кого-нибудь, чтобы деньги водились. А у меня в этом городе нет знакомых… – Ну, если примета… – неуверенно сказал он. Мы сели за один из трёх небольших круглых столиков, стоявших в стороне от прилавков и кассы. По соседству устроился давешний старичок в телогрейке с таким же по возрасту приятелем в серо-коричневой камуфляжной куртке. Судя по раскрасневшимся лицам, в их пластиковых стаканчиках был вовсе не чай. Ничего, тихие пожилые люди не помешают нашему разговору. Если же что-то услышат… вероятно, подумают: сестра с братишкой обсуждают любимый приключенческий сериал. Ладно, пусть! Кофе был не идеальный, зато горячий. Пирожки с капустой – тёплые, золотистые на вид и удивительно домашние на вкус. Из салфетницы дерзко торчал настоящий засушенный кленовый лист. – Так как, ты сказал, зовут твою знакомую? Ташка? – Да, она – Наташка Осташкова, и от имени, и от фамилии такое сокращение получается. Смешно, правда? – Ясно, – я коротко вздохнула, понемногу успокаиваясь. – А мне показалось… – Что показалось? – Нет, ничего. Ташка – это ведь сумка такая военная? – Да, у гусар. Не совсем сумка, а что-то вроде кармана на ремешках. На ней герб вышивали серебряными нитками или вензель, это такие буквы от имени и фамилии, красивые очень. – Ты где видел? В музее? Он замотал лохматой головой: – Не, в интернете, там много картинок. Я люблю про всякое такое узнавать… ну, про разные старинные войны. – Видимо, историком хочешь быть? – заинтересовалась я. – Или военным? – Только не военным! – мальчик дёрнул плечом под рыжей курткой и потянул за ворот свитера, словно хотел освободиться от чего-то невидимого, но давящего. – Что ж так? – Просто… не люблю, когда убивают, – хмуро сказал он. – А историком… да, наверное. Но у меня не получится. Это надо по истории пять иметь, а у меня трояк. Потому что… даты эти, не получается у меня цифры запоминать. И ещё, как их… – Определения? – Да, и выводы. Ольга Петровна – она очень хорошая. Но она тройки ставит, если нет выводов, и всё время говорит: «История, Митя, – это тебе не истории рассказывать». Хотя сама так рассказывает, что мы про перемену забываем! Смешно, правда? – Тебя, значит, Митей зовут, любитель историй про историю? – уточнила я. – Ага. – А почему не Димой? – Сначала звали, пока маленький был, а когда я в школу пошёл, сразу в Митю переделался. Димок много, у нас в классе два Дмитрия, кроме меня. И потом… его ведь тоже Митей называли… – Царевича? – догадалась я. Он кивнул. Прожевал кусок пирога, отхлебнул какао и спросил как бы между прочим: – Вы ведь знаете, что он у нас в городе жил? Царевич? – Это, наверное, все знают, – я улыбнулась. – Ну, я думал, вдруг забыли – раз вы нездешняя. Вот из-за него-то мы с Ольгой Петровной и поссорились. – С учительницей? Из-за царевича Димитрия? – я удивилась: не ожидала, что разговор в эту сторону повернёт. – А чего она… – Митя шмыгнул носом. – Если я точно знаю, что его убили, а она говорит – может быть, сам убился, из-за эпилепсии… – Мить, ну, это одна из версий его гибели. – Ага, как же! Эту версию сам Годунов, наверное, и придумал. Который убийцу посылал. – Ты так уверен, что именно он посылал? – А то! Он сам говорил. – Сам? – Ну, в книжке, у Пушкина. «…И мальчики кровавые в глазах…». Я читал. – Осилил, значит, «Бориса Годунова»? – честное слово, я прониклась к пацану уважением. – Осилил… не совсем, правда. Пропускал некоторые места, где тяжело читается. – Молодец! Но всё-таки… знаешь, Пушкин ведь написал драму, это художественное произведение, а не научный труд. – Что же – Пушкин, думаете, соврал? – с горячностью выпалил Митя. – Не соврал, а… применил авторскую фантазию. На самом деле никто же не видел, как погиб царевич. – А если видел? – со звоном в голосе (такой бывает от близких слёз) проговорил он. – Кто видел? Пушкин? – не поняла я. – Если я видел… сам? Я протянула руку через стол и дотронулась до его лба. Температура высокая у ребёнка, не иначе. – Вот и вы не верите, – вздохнул он. – А говорили, сможете помочь. – Говорила… о несколько других вещах. Не о научных спорах с учителем. – Так это же всё одно с другим… как это… вза-имо-связано! – Так!.. Расскажи-ка, братец, всё по порядку. С самого начала. – Ну… если с самого начала, то… Это в прошлом году было. Я въехал в кремль на велике, а она – сразу кричать. …С трудом следя за нитью сбивчивого рассказа, я пыталась вникнуть в его смысл, и поняла, что история мальчишки не менее странная и запутанная, чем моя. Да и не сплетены ли эти две истории воедино?