Скверна и поэзия

Я полон поэзии. Скверны и поэзии. Скверной поэзии.

***

Имир приземлилась. Вдохнула… Сейчас было так тихо. На Путях всегда было тихо, но теперь ощущалось иначе — не так больно, как обычно. И определённо не так больно, как было при её жизни. — С силой титанов Элдия будет править миром! — повелевал Карл. Карл-Карл-Карл, какое дурацкое было имя. Она столько лет была под гнётом человека по имени «Карл». В ней смешались возмущение, стыд, предательство и боль в груди. «Карл ведь хотел, чтобы мне было больно», вспомнила она, поджала губы в попытке сдержаться, но теперь ей ведь можно было плакать. Ей можно было творить здесь всё, что пришло бы в голову, и гнев выместил из сердца любую печаль. Старый мир был уничтожен. Имир пнула песок, и тот облаком взмыл вверх, поймал на себе далёкое сияние, и задержался в воздухе, не падая вниз. Она могла бы этому посмеяться — она и посмеялась. Время растекалось вокруг неё, и она рассмеялась окружившей её спирали. Ха-ха-ха-ха-ха! Так приятно. Она была свободна. Теперь необязательно было оставаться здесь навсегда, она могла идти… …Она перешагнула свой маленький водоворот времени по диагонали. Это было плечо Эрена, но ещё шаг — и она была в его рту. Его неестественный длинный позвоночник крепился к челюсти, здесь было темно и липко, но у кого не было так же? Вот висела его милая маленькая головушка, с закрытыми глазами и полностью неподвижная. Он мог бы показаться мёртвым, но, ха-ха-ха-ха, неправда! Она подумала про его старшего брата, который пытался ею командовать — теперь уже мёртвого; маленький мужчина сделал с ним то, что маленькая девочка не смогла сделать с Эреном. Тот смог спасти свою голову, не умер — поэтому какая разница? Брат был ей больше не нужен. Эрен тоже принадлежал ей, и они смогли найти контакт безо всяких братьев. В Эрене не было крови её короля-Карла, но была её кровь. «В нём же и так кровь Карла!», возмутилась она. Эрен был рождён от родословной Розы и её единственного сына, но Роза никогда не была ни королевой, ни даже настоящей принцессой — хоть и являлась дочерью короля. Сейчас королей не было — нигде и никаких. Они с Эреном вдвоём были вольны делать всё, что захотят. И они сделали — правда, армия Эрена уже прекратила маршировать, и воцарилась тишина. В воздухе раздавалось шипение, как от старой злобной кошки, но было тепло. Последним был стёрт какой-то приморский городок. Не осталось ничего. Она вернулась на Пути, задрала голову к небу, где сияли полосы света. Многие оборвались навсегда — всех тех, кто когда-то не добрался до острова, и часть из тех, кто всё-таки там был, но оказался не в то время, не в том месте — но засияла и парочка новых. Её самая прямая по родословной многажды раз-правнучка родила дочку, хотя Имир не было интересно о них справляться. Мысль о младенцах возвращала её к другим своим прадетям, особенно тому крылатому мальчику. Один шаг — и она его видела, как и всех остальных на его спине. От вида их… побеждённого отчаяния становилось плохо. «Но ведь они живы», отмахнулась она, шатаясь по-детски на носочках. Она не причинила особого вреда потомкам своих дочерей. И не причинила Микасе. В застывшем вневременном измерении, где она обитала, в пространстве между циклами дыхания, она отправилась к сердечной любви Эрена. Она была такая бледная, но Имир чувствовала и знала, когда в воздухе воняет приближающейся смертью — обессиленное лицо Микасы перекосило от боли, вины и страха, но она будет жить. Она будет жить... а остальное не важно. Сложив руки, Имир покачалась на отбитых от постоянной работы ногах. Всё было в порядке. Микаса не умрёт, и Эрен не будет злиться. Она ведь даже не захлопнула челюсть-капкан до конца и не оставила Микасу без ноги вовсе — просто в тот момент она была немного злая и позавидовала, а Эрен и сам хорошо знал, что такое «срывать эмоции». Тем более, что на самой Микасе он не раз их срывал. Он бы понял Имир и не стал злиться. Оглянувшись на них напоследок, она прошла через искажённое пространство обратно в рот Эрена. Лицо на свисающей голове выглядело таким уставшим. Она знала, что прямо сейчас он расколол сознание на несколько кусочков, и что большая их часть в конце собиралась в его финальной, не до конца завершённой мечте. Для окончания он ожидал там Микасу, и та была слишком занята своей болью, чтобы отозваться. Имир было так жаль. Она вправду надеялась, что Микаса даст ей ответ — она тоже любила кого-то очень плохого больше собственной жизни, она могла бы научить Имир, что с этим делать. Микаса была сильной, была красивой, была любимой Эреном в ответ. Имир просто знала, что они должны принести ей решение на блюдечке, но… они не принесут. А почему — пойди и догадайся. Ну и плевать тогда. На этой парочке свет клином не сошёлся. Эрен и Микаса не закончили ни одного урока, который могли бы преподать Имир — ну и ладно. Карл говорил, что его племя будет «править этим миром» силой её титанов; Эрен пообещал, что положит «этому миру» конец. Он положил. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. Можно было закрыть книжку, поставить на полку. Накрыть любимых детей тёплым одеялом, поцеловать в лобик и задуть на ночь свечу. Имир повела плечами, возвращаясь на Пути. Песчинки висели в воздухе, а вокруг звучало эхо её собственного смеха. Сейчас она не смеялась. Вот она, её счастливая концовка. Злиться теперь было не на что, Карл умер — ещё две тысячи лет назад — а они с Эреном вдвоём растоптали и перемололи мир, который он так долго строил. А теперь… А что теперь? Имир подняла глаза — светящиеся ветви вовсе не застыли в небесах, а сияли и переливались, как обычно. Если проследить до самого основания, она видела основу из трёх лучей — Марии, Розы и Сины. Их Пути оказались слишком короткими, и в этом не было вины ничьей, кроме их матери. Имир предпочла умереть за не-супруга, а не жить ради их общих детей, и этим подписала им смертный приговор. Она хотела к своим деткам. В груди тянуло сильнее и неприятнее, чем когда-либо. Перетруждённые мышцы ныли от усталости, испачканные ноги болели в тесных тканевых сандалиях. Ей так и не дали новой обуви. Она чувствовала себя такой же маленькой, как и в день налёта элдийцев, когда на неё свалились осознания боли и пределов человеческого насилия. Тогда ей это не понравилось — но не нравилось и сейчас. Она была искренне благодарна Эрену за то, что он встал рядом с ней и бок о бок стирал мир Карла с лица земли — но её ненависть утихла, закончилась. Во время марша её ещё подпитывала ярость самого Эрена, но Имир никогда не была похожей на него. При всей сладости победы, послевкусие осталось слишком горькое, и ощущать его не хотелось. Имир вернулась к друзьям на летающем мальчике, и при виде их лиц на ум пришли лица всех бесконечных тех, кто пытался убегать от колоссов, и… Она заткнула уши в попытке заглушить эхо криков умирающих людей, перемешанное с её смехом. Ей больше не было смешно. Имир вернулась на Пути, огни мерцали резче, словно в такт её сердцебиению, и ей было как угодно, но только не смешно. Пусть это место не причиняло боли само по себе, но сердечные спазмы это не облегчало. Звук её смеха причинял боль. Итак, конец. Можно было отсюда менять будущее, но не прошлое — назад дороги уже не было. Она не могла вернуться сквозь время и выбрать своих детей вместо короля. Она не могла вернуться на пять дней назад и проигнорировать любые душевные речи и обещания Эрена. Она не могла вернуться во вчерашний день и оставить Микасу невредимой. От падения коленями на песок её обожгло тупой болью, под кожей наверняка расцвели новые синяки — но она уже была на мягком языке. Имир, подняв голову, видела всё так же уныло висящую голову Эрена. Он знал, чего хочет в жизни. Он умел распоряжаться своей свободой, и наверняка поймёт, что делать с миром, который подмял под себя. Имир же не знала. Она тоже была свободна, была благодарна, но чем оно обернулось? Она помогла ему по своей воле и желанию, и… больше не хотела здесь оставаться, разбираться с последствиями. Да и, если честно, не обязана она была. Имир вытерла нос костлявыми пальцами, прежде чем подняться и пойти к голове Эрена. Она взяла его за покрытые почти трупными шрамами щёки; тепло ещё не угасло. Он умел приспосабливаться по жизни, они с Имир победили, и ему придётся нести эту победу на своих плечах. Он говорил, она вольна выбирать? Что ж, вот её выбор. Если Эрен настолько свободен… Монстр, когда-то спасший ей жизнь, уже отцепился от её спины и сейчас служил надёжным хребтом Эрену. Удерживая его лицо, она вернулась на Пути. Эрен внезапно распахнул глаза, падая перед ней на колени, сияя недоумённым взглядом. Он открыл рот, но не смог чего-либо сказать — так и хлопал губами и смотрел на неё, как на новые ворота. Его ботинки погрузились в песок глубже, чем её слабые ножки — он был настолько тяжелее её и больше. Наверное, у него никогда ноги не болели. Она попыталась сглотнуть, но от вечной сухости в горле это никогда не помогало. Продолжая его придерживать, они переносились между её миром, его миром, и Эрен вскинул руки, накрывая её ладони своими. Они были такие горячие на её иссушенной коже, и возможно, это должно было ощущаться чем-то приятным, но на самом деле его прикосновения обжигали. И не только руки — жгло всё её тело, но только от осознания, что Имир могла больше не подвергать себя этим пыткам ни единой лишней секунды. Заглянув Эрену в глаза, она увидела огонь, который горел в нём с самого рождения. Может, она ошибётся снова, но теперь по своей воле и ведомая только своим выбором. Её мира больше не было, остался мир Эрена. Имир выдохнула. Было чем-то похоже на её первую смерть — никакого умиротворения или сонного расслабления, только понимание, что здесь ей больше места не было. Пришло время уходить в другое место и искать покой уже там. Яркий свет Путей вспыхнул, касаясь её, но она этого уже не почувствовала. Даже боль ушла. Имир закрыла глаза, отпустила Эрена, и он потянулся к ней навстречу, но… …Её уже не было. До его ушей дошла дрожь по земле от последних шагов колоссов. А сам Эрен, с горящим огнём глазами, остался тупо стоять на коленях посреди рта титана — шокированный, живой и совершенно одинокий.

***

По крайней мере, гроза в столице была не настолько сильной. Одну они застали ещё до того, как добрались до острова. На самом деле, сильный дождь был им на руку, иначе почти все могли пострадать от сильнейшего обезвоживания — но сам путь стал только тяжелее. Эрен с трудом мог это припомнить. Всю дорогу до дома его внимание не обращалось практически ни на что, кроме Микасы и её ровном, до ужаса неглубоком дыхании; иначе пришлось бы поднимать глаза и сталкиваться лицом к лицу с остальными выжившими. Пришлось бы выдерживать их взгляд (или терпеть, как они избегают на него смотреть), отвращение и слёзы. Он не смог бы заставить себя обратить на них достойное внимание, даже если бы того хотел — как его взгляд занимала поднимающаяся грудь Микасы, так его слух и осязание были посвящены её трепещущему пульсу. Он не видел перед собой Армина, красноречиво отвернувшегося, но держащего за руку Энни. Он не видел ни мук и скорби Жана, ни ярости Конни. Не видел толком Райнера и Пик, которые время от времени бросали на него нервные недоверчивые взгляды и перешёптывались между собой. И не обращал взгляда к Фалько, с лица которого медленно, но верно сходили титанические метки, или Габи, из карманов которой высыпались остатки тротуара — но те и без него, схватившись друг за друга, забылись беспокойным сном. Их отношение вызывало долю обиды, но ни на секунду это не укололо его сердце. Он заслужил куда худшего. Худшего он не получил. Эрен шумно вдохнул. За окном лил настолько плотный дождь, что внешний мир за мокрым стеклом превратился в абстракцию. Синяя черепица крыши упиралась в белый кирпич, река вышла из берегов и затопила выглядывающие корни зелёных деревьев. Статуи, обычно сияющие на солнце, теперь выглядели чем-то мрачным и давящим — присмотревшись ближе, он мог бы представить себе вместо дождя слёзы на их лицах. Культурная столица Парадиза, в другой день яркая и сияющая, под дождём погрузилась в серое уныние. Эрен решил, что так ей идёт больше. Он даже не пытался прикидываться, что понял какие-то пространные терминологии одного из добровольцев с континента, который когда-то преподавал погодные науки — бла-бла, тепло; водяной пар над океаном; с побережья остров окружали дождевые облака и грядёт сезон сильных гроз. На Парадизе никогда не было такой погоды. В самой Митре ветер был недостаточно сильным, чтобы начать рушить дома — Эрену было достаточно вида разрушенных зданий на ближайшие навсегда — но деревья всё-таки вырывало, а ландшафт, повреждённый разрушенными Стенами, обещал превратиться в бог знает что. И это были только проблемы природные. Их группа в составе одиннадцати человек добралась до столицы около трёх часов назад, всех на первое время разместили в лазарете старого королевского замка. Эрен, оказавшись с ними, чувствовал долю горького веселья. Те, кто не отрубился сразу, едва почувствовав под собой мягкую крепкую постель, почти наверняка хотели показательно вырвать вместо того, чтобы видеть его в одних с собой четырёх стенах. Эрен на их месте тоже своего присутствия не переносил бы. Он и не переносил. Старшая медсестра, окинув жалкое зрелище возвращенцев, послала в первую очередь за куриным бульоном и холодной водой. Во вторую, пока её подопечные проверяли, перевязывали и вычищали раны, она следила, чтобы каждый из них был накормлен, напоен и уложен спать. По пути домой Энни время от времени впадала в короткий сон — теперь, оказавшись на больничной койке в углу, просто сидела и сёрбала бульон. Армин, которому перевязали запястье, расположился рядом с ней на соседней кровати и свернулся калачиком, лицом к единственной двери; неизвестно, спал он или нет. Конни, чтобы не усугублять, просто задёрнул все шторы вокруг своего места. Жан лениво играл с полоской бинта, выглядывающей на пальце, но он очевидно клевал носом. Габи и Фалько свернулись на одной кровати, как щенки в поиске живого тепла; Габи обслюнявила мальчишке всю рубашку. Всё остальное заглушил звук ливня. Райнер уснул, как только его ранами занялся кто-то компетентный, и не просыпался, даже когда перевязку закончили. Пик продержалась ненамного дольше. Эрен подозревал, что всю дорогу до дома они не сомкнули глаз, испуганные, что сейчас ему в голову что-нибудь ударит, и он навредит детям, но им самим это на руку не сыграло. В столице им грозила самая большая опасность. Эрен не позволил бы, чтобы кто-либо из них пострадал — он обещал и поклялся, что никто, ни один из них не будет внезапно казнён или брошен за решётку. Йегеристы были заняты на острове в последние шесть дней после падения Стен; их силами была обеспечена безопасность столицы и важных стратегических объектов. Судя по рваным обрывкам услышанных диалогов, военный аппарат состоял из его личных фанатиков немного больше, чем наполовину. Когда Эрен в форме титана-сраного-речного-трамвайчика достиг островного порта, его уже ждали несколько солдат. Для чего они вообще там были, чтобы встретить его с аплодисментами и хлопушками? Этот час выпал из его памяти, но он помнил, как солдаты морщились при виде его спутников. Эрен помнил, как на минуту испугался перспективы передавать Микасу в чужие руки, потому что вот-вот ему придётся превращаться в титана и защищать всех своим телом — но люди, собравшиеся под знаменем его имени, поверили ему на слово. За последние часы никто ещё не пришёл, чтобы бросить ему в лицо обвинения в измене или помощи врагу. — Вы станете, наверное, самыми уважаемыми людьми во всём мире, — говорил он Армину десять лет назад, четыре года назад, три дня назад; неважно, когда он это говорил. Теперь этих слов не существовало, как и этого разговора. Предрекаемое им будущее не сбылось и Армин даже не помнил, что подобный диалог когда-либо происходил — а может, не вспомнит уже никогда. В теории, Эрен мог бы вернуть ему эту память, но разве это не будет враньём с его стороны? Да и не было похоже, что Армин хотел сейчас что-то подобное от него слушать. — Ты сделал это ради нас, — плача, ответил его первый лучший друг. — Обещаю, твои ошибки не пройдут для истории напрасно. Эрен рассчитывал, что Армин создаст на оставленном пепле что-то стоящее — теперь этого не случится. Было бы очень несправедливо давать ему эту очевидно ложную надежду. Он и так настрадался. В лазарете не осталось посторонних — только одиннадцать непосредственно причастных человек, освещённых дрожащим светом нескольких свеч и чем-то тусклым из окна. Прежде, чем лечь, Армин запер дверь изнутри на все доступные замки и подпёр ручку стулом. Никому не требовалось серьёзного ухода, просто отдых. Единственные, кто это видимо игнорировал — Фалько, рассеянно перебирающий волосы Габи, и Эрен, который сомневался, что в принципе способен просто взять и уснуть, пока не проснулась Микаса. Врач сказал ясно: сотрясения мозга нет. Эрен не позволил себе заглядывать ему за плечо, пока мужчина приоткрывал её глаза и проверял зрачки; было у него плохое предчувствие, что самообладание после этого зрелища пойдёт по одному месту. — Сэр, просто дайте ей выспаться. То же касается и капи… пациента Леви Аккермана. Они пострадали сильнее всех, не будите их насильно. Леви оставили в каком-то другом конце палаты, отсюда он не видел. Но скорее всего, капитан ещё в ящик не сыграл. Сама Микаса лежала на одной из дальних коек, на большом расстоянии от любого из её друзей. Палата была слишком огромной, чтобы можно было легко её осветить, да и голые свечи дарили только мелкие оранжевые пятнышки света. В нём Микаса выглядела хоть и слишком бледной, но в спокойном положении, по крайней мере, её губы порозовели. «Она как фарфоровая», подумал Эрен. Вспомнилась первая ночь, в которую они встретились десять лет назад, четыре года назад, шесть дней назад, когда в свете луны, а затем и уличного костра он думал, что Микаса похожа на одну из кукол, которых в магазинах Шиганшины держали на самых верхних полках. Она не шевелилась уже несколько часов, но под его пальцами, на её запястье сохранялся ровный пульс. Её рука была тёплой. На самом деле, она могла согреться просто потому, что Эрен там её касался, но… это ведь не плохо? Он мог согревать её так вечно, лишь бы она жила. Дождь был достаточно громким, чтобы заглушить его бормотание, но даже если нет — его не волновало, что они услышат. — Я буду тебя согревать, — пообещал Эрен. Она не ответила — но он и не ждал; просто сказал, чтобы она знала. Ему захотелось дать ей это обещание, даже если много других он жестоко нарушил. — Я буду надевать его на тебя столько, сколько ты захочешь. Отныне и навсегда. Это он ещё мог сдержать. Впрочем, любой оптимизм он мог смело выбрасывать на помойку, у него не было права на подобные чувства. Но с другой стороны, он был жив, а Микаса, едва пришла в сознание, хотела надеть этот шарф — даже если она отправилась вслед Дрожи Земли с явным намерением команды его убить. Он знал, слишком хорошо знал, что не заслужил её, и не хотел вешать на неё какие-то свои ожидания, но… Её саму он хотел. Вдалеке послышался громкий скрип — на секунду Эрен испугался, что кто-то пытается открыть дверь и резко выпрямился, но стул так и подпирал ручку, а остальные не отреагировали. То заскрипела одна из кроватей. Эрен мотнул головой как раз вовремя, чтобы заметить поднявшегося со своего места Фалько, который тут же вскинул над собой руки. Габи, оставшаяся спать в одиночестве, поворочалась, но не проснулась — покосившись на неё, Фалько сделал несколько шагов на цыпочках, и только тогда выдохнул. Эрен позволил себе осмотреться и на остальных. Уснули все. Энни так и забыла убрать миску бульона с колен — проходя мимо, Фалько осторожно переставил посуду на прикроватный столик. Несмотря ни на что, Эрен не сдержался и дёрнул губами в подобии улыбки. Он подошёл к ним ближе, его большие карие глаза так сияли в свете свеч, что он сейчас выглядел перепуганным животным. Метки-крылья на щеках ещё не пропали до конца. Этот бедный ребёнок провёл в форме Зубастого титана около двух дней кряду — слишком долго, чтобы надеяться на лёгкое обратное превращение, и почти достаточно опасно, чтобы в других обстоятельствах он больше не был способен стать человеком снова. Если бы Эрен не отнял эту силу навсегда — возможно, он бы и не стал. Эрен до сих пор отчётливо помнил последние мгновения существования Путей, какими их создала Имир. Всё её усилия двух тысяч лет разваливались, как брошенные на милость океанским волнам замки из песка. Обезумевшая девочка в лохмотьях, дрожащая, как ягнёнок, держала его за щёки холодными руками, пока её не поглотил свет. Фалько заполз на уголок кровати Микасы, напротив Эрена, и сложил под собой ноги, как школьник. Но ведь и правда, он по возрасту как раз подходил — не говоря уже о том, что времени был примерно полдень — в сегодняшнюю среду, по всем правилам, он должен был сидеть в школе. «Может, сейчас у него будет для этого возможность», подумал Эрен абсолютную дикость. Габи и Фалько могли пойти здесь на учёбу и держаться там за ручку под партой. Эрен и сам туда ходил до десяти лет и первого прорыва Стены, и даже сейчас мог вспомнить, как старшеклассники гоняли сверчков по коридорам и крепили объявления на пробковую доску. «Террал и Урсула пошли на свиданку», что-то такое. Может, сейчас дети в глубинке вроде прежней Шиганшины таким и не страдали, но можно было легко представить, как Фалько напишет в раскладном сердечке из бумаги имена: своё и Габи. — Она поправится? — тихо спросил Фалько. Он подтянул колени к подбородку, уже не по-школьному, и сложил локти сверху. Больничная койка была не слишком просторной, и он старался не трогать Микасу почём зря. — Да, — коротко ответил Эрен. — А что? Фалько повёл плечами. — Я не хотел, — сказал он. — Я никогда не хотел её кусать, а ты всё равно взял и использовал меня. Опять. — Это не я сделал, — огрызнулся он, устав повторять это снова и снова. — Претензии высказывай Прародительнице Имир. — Как скажешь, дядька-Крюгер, — не менее ядовито ответил Фалько. Эрен открыл было рот, но тот не дал вставить слово. — А что будет с нами? Он честно повременил со спешными пререканиями. В конце концов, разве он сам не задумался об этом минуту назад? Зачем злиться на Фалько? Он ведь мысли не читает. — Не знаю. Хочешь, в школу пойди. Вы с Габи хоть когда-нибудь были в нормальной школе в Марли? — Ты думаешь, нас здесь просто примут, как будто, так и надо? Мы ведь пытались тебя убить. — Я зла не держу. — Посмотрим, как ты убедишь не держать зла всех остальных, — Фалько кивнул головой на окно. — Я просто не знаю, как нам… вообще дальше жить, — его нижняя губа предательски задрожала, и Фалько её закусил. — Райнер, мисс Пик, мисс Энни, Габи и я — мы все солдаты Марли. Ну, были солдатами Марли. На нас повесят терроризм и покушения. — Технически, все ваши преступления были против меня, — Эрен махнул рукой. — Подпишу вам амнистию. Фалько фыркнул. — Политика работает немного не так. Может, я не учился в «нормальной школе», но в армии определённо учат, как заканчивают революционеры-неудачники. Эрен припомнил, как на них смотрели солдаты в порту, как все в этом замке недоверчиво косились. Армин не просто так отказался засыпать, пока не запер дверь всеми возможными способами. Эрен не просто так не мог просто взять и выйти отсюда. Он нервно сжал вялое запястье Микасы. Фалько продолжил: — Нам с Габи может повезти, нам ещё нет четырнадцати. В прошлый раз, когда она застрелила дочку мистера Брауса, её не тащили на виселицу, а решили подержать в тюрьме. А мы воспользовались случаем, разбили голову охранника кирпичом, сбежали и помогали убить… какого-то влиятельного мужика на Парадизе. На Райнере, Энни и Пик висели обвинения Парадиза задолго до того, как они попытались тебя остановить, — продолжал он, почти не прерываясь даже на дыхание. — Даже если им простят покушение на тебя, как ты можешь обещать им амнистию за всё остальное? У тебя вообще есть такое право? — Есть, — устало бросил Эрен, чувствуя боль в пересохшем горле. На самом деле, он понятия не имел, какой у него здесь уровень авторитета. Его не было здесь неделю, он вернулся три часа назад, а на момент ухода «йегеристы» были кучкой вчерашних кадетов и иностранцев. Большую их часть набирал сраный Флок, Эрен почти никого даже в глаза не видел. Под пальцами стучал пульс Микасы, а Эрен слышал это биение под черепной коробкой. — Я сделаю всё, что от меня зависит. Помнишь, я вытащил вас на Пути, когда вы хотели… меня остановить? — в голове смешалась каша из воспоминаний о «мы все грешники; я не буду вас останавливать; я не хочу причинить вам зла», но Фалько вряд ли хотел услышать именно это. — Не вам получать за это наказание. Его это не успокоило. — И все должны просто покивать и сказать «ну и ладно»? Ты думаешь, что никто из этой толпы, кто под… поддерживал… — голос Фалько задрожал, — Дрожь Земли, не плюнет и не возьмётся за винтовку самостоятельно? — Я не позволю. — Да как ты их остановишь? Ты уже моими же руками организовал нападение на мой город! М-мои родители… Я даже не знаю, как они умерли, под обломками, как мои друзья, или ты растоптал их! Ты использовал меня, чтобы ранить мисс Микасу, а она помогала Габи даже после того, как узнала, в чём она виновата. С таким доверием к тебе, думаю, мне нужно больше объяснений, как именно ты защитишь Габи. И на этом весь пыл Фалько и рвение высказаться, кажется, стухли. Он нервно расправил плечи, свесил с кровати босые ноги, но взгляда не сводил. Эрену было больно. Его не просто только что отчитал ребёнок, сияющий оправданным искренним гневом в глазах — та тоска, которую Эрен чувствовал от него на скамейках Либерио, переходила в отчаяние. Фалько всю сознательную жизнь трудился, чтобы обогнать девочку, которая ему нравилась, и получить билет в тринадцатилетний смертный приговор вместо неё. Видя их взаимодействие прямо перед собой, он не отделался от мысли, что и Габи похожа на него больше, чем цветом волос и парой черт характера, и… нет, преданность Фалько не шла в сравнение с его собственной, но и в этом можно было уловить что-то знакомое. Он помнил, как вошёл в ресторан и увидел Микасу в суете из-за маленькой девочки, на первый поверхностный взгляд имеющей с ним какие-то общие черты. На долю секунды его понимание реальности раскололось, и он представил себе дочку, которая могла у него с Микасой по-настоящему быть. Дочка, которая могла бы у них родиться. — Значит, не идите в школу. Не знаю… — Эрен уставился в тёмный от туч пейзаж в окне. — Вы же там подживали с Сашиной семьёй? Они живут далеко от главных дорог, если хотите, поезжайте к ним. Фалько над этим задумался. — Они хорошие люди. Я после ресторана их не видел, — он не заметил, как Эрен вздрогнул при упоминании, — но Габи сказала, что мистер и миссис Браус на неё… не злились. Кая тоже, и Ирина, и Джорджи, и Стефан. — Я посмотрю, можно ли передать им письмо в такую погоду. Думаю, они будут вам рады. — Да, — коротко выдохнул он, а потом прикрыл глаза. — С этого можно начинать. Надеюсь, мисс Микаса поправится. Фалько сполз с койки и пошлёпал обратно к Габи. Эрен глянул, как он влезает на односпальный матрас и устраивается боком, чтобы не занимать много места. Не больше секунды он устраивался поудобнее, и почти сразу Габи закинула свою мелкую смуглую руку ему за плечо. Даже со своего расстояния Эрен видел, как от этого жеста Фалько начал расслабляться. Хотелось, чтобы Микаса проснулась и подарила такое же облегчение ему самому.

***

— А ты какого чёрта здесь бродишь вместо того, чтобы лечиться? Перед ним стоял Флок Форстер собственной персоной, бледный и тяжело дышащий, большая часть повязок выглядывала из-под форменного пальто — но он улыбался. — Я до лазарета не доехал. Меня подлатали в порту, а потом, когда я вернулся в столицу, наложили всего пару швов в Беттлхайме. Повезло, что малявка со своей сраной винтовкой не задела важные органы, — хохотнул он, но охнул. — Прошу прощения за то, что не смог их остановить. Ты и так смог с ними сдюжить, но всё равно. Я оплошал. Прошу прощения. Это в самом деле было большим везением, что Флок стал единственным, кто своими силами пережил встречу с Габи и её огнестрелом. «Но ей не хватило совсем чуть-чуть», признавал Эрен с долей печали. Всего на пару сантиметров влево, и… нет, она не была виновата. Он мог поймать пулю прямо между глаз, и даже это пережить. Будь на его месте кто-то другой, Эрен позавидовал бы такой воле действовать — Флока ранили в грудь меньше недели назад, а он уже стоял на ногах и отдавал приказы. Они стояли на входе в палату, Эрен не пытался сдерживать себя от нервного постукивания ногой — ему не нравилось, что его оторвали от слежки за состоянием Микасы, но чёрта с два он бы впустил Флока в одно с ней помещение. Или в принципе кого-либо из них. Только пару часов назад он обещал Фалько, что сделает всё возможное для безопасности Габи, а перед этим парнем он держал крупный такой должок. — Да неважно, — отмахнулся Эрен. — И… что… Он не знал точно, что спросить. Он в первую очередь не ждал, что доживёт до разбирательств с последствиями беспорядков на Парадизе. Повернув голову к окну, он увидел только внутренний двор замка, но даже там из-за долгого проливного дождя начинала собираться помойка. Газон затопило, цветы сорвало со стеблей, а аккуратно вскопанные участки земли превратились в грязное месиво. В углу стояла яблоня, на которой практически не осталось осенних листьев. В нём была память Фриды, и Ури, и Эзры, и Мириам, и Амшеля, и Клэрмонт, и Фридриха, и Бастиана, и Марии, и Эдит, и Карла XI Фрица о том, как этот двор выглядел. Никто из них не жил в этом месте по-настоящему, но каждый в какой-то момент своей жизни, по той или иной причине здесь появлялся. Джудит в детстве видела, как сажали эту яблоню. После её смерти её племянник Фридрих едва не обломал собой половину дерева, лишь бы подарить принцессе-Фриц самые вкусные яблоки… Поток воспоминаний исчез так же быстро, как и пришёл, а Эрен всё так же пялился на затопленный двор. Практически голое дерево напоминало о сиянии Путей, и Эрен точно знал, что даже после ухода Имир они никуда не исчезли — стоило только закрыть глаза, довериться тихому ритму… — И, в общем-то, почти всё у нас налажено, — перебил его мысли голос Флока. Эрен моргнул и медленно повернул к нему голову. Точно, Флок. Замок на Парадизе. Эрен выжил, чтобы вернуться и встречаться с последствиями лицом к лицу, и при этом ему было кого защитить. — Из-за бури были некоторые проблемы с сообщением и транспортом, но захват и зачистка прошли на удивление гладко. Большую часть старой крови мы вычистили. Все, кто выступал против йегеристов, в итоге либо присоединились, либо были устранены, — широко улыбался Флок. Эрена даже не дёрнуло, хотя умом он понимал, что должен почувствовать к этим словам какое-то отвращение. — Среди гражданских были кое-какие волнения, но это в отдалённых деревнях, на которые пришёлся самый большой ущерб от разрушения Стен. Большинство встанет за тебя. Кое-где уже провели праздники в твою честь. Эти слова, наверное, не должны были вызывать чувство, будто Эрен нажрался пиявок, и теперь те сосали кровь изнутри. — Даже стеноверцы вмешались. Ты их недурно так впечатлил. А, и кстати, здесь тебе будет поинтереснее, — добавил Флок напоследок, — Хистория разродилась здоровой принцессой. Она сейчас на своей ферме, но с ней врач и три медсестры. — Какая радость, — постно бросил Эрен и украдкой заглянул обратно в палату. Он не чувствовал под собой руку Микасы и её пульс, и из-за этого хотелось пойти и что-то сломать. Она там явно не была полностью беззащитна, с проснувшимися Армином и Энни и старшей медсестрой Элизой, которая, вроде как, была достойна доверия. Эрен знал её по воспоминаниям Фриды, в детстве обдиравшей колени, и Ури, который постоянно получал ожоги от церковного воска. — Боже, зачем ей такая толпа? Разве при падении Стен не пострадала куча народа? Им помощь пригодится всяко сильнее, чем одной новоиспечённой матери. — Случились небольшие осложнения, поэтому за королевой нужен уход. Ничего серьёзного, просто Хистория не слишком была приспособлена для родов. — Ну да, голова у неё немаленькая. Не удивлюсь, если ребёнок-как-его-там пошёл этим в неё и еле пролез, — буркнул он, прежде чем махнуть рукой. — Мне плевать, на самом деле. Ты пришёл сказать, что ты живой и на острове всё в порядке? Если это всё, значит, я могу наконец-то идти обратно? — Э-э-э… — промямлил Флок. Почему-то он выглядел таким потерянным, но Эрену не было интересно. — Я хотел спросить, что ты собираешься делать с вражескими солдатами и национальными предателями. — Не смей так их называть, — прорычал он. — Эрен, я понимаю. Жан, Микаса и, в принципе, половина этой палаты были нашими друзьями. Но они убили наших… твоих людей. Сэмюэл и Даз были с нами в одном кадетском выпуске, и на это никто даже не посмотрел. — Я даже не знаю, кто это такие, — раздражённо сказал Эрен. — И они меня не интересуют. Тем, кто в этой палате, я сам позволил попытаться меня остановить, и я ожидал этого в любом случае. Они поступили так, как считали нужным, как и я поступил так, как считал нужным. Они не понесут за это наказания. Флок слегка нахмурился. — Я понимаю, они твои друзья… — Ну так, какого хрена ты вообще этот разговор начал? — Что тогда с ними делать? Я не говорю о тех, кто с Парадиза — там солдаты Марли. Ты и их отпустишь на все четыре? — Да, их тоже отпущу, — выдавил Эрен. В нём было столько напряжения, что наверняка если бы попытался согнуть конечности, он бы их попросту переломил пополам. — Они шли против одного меня, а значит, я могу освободить от ответственности и их. — Дело не только в тебе, — сощурился Флок. — Габриэлла Браун в одиночку убила Лобова, Рольфа и Сашу. По вине Фалько Грайса в порту погиб с десяток человек. На руках титана-Перевозчика кровь сотен наших разведчиков. При попытке поимки Энни Леонхардт погибла почти вся старая гвардия разведкорпуса. Райнер, как и покойный Бертольд, несёт ответственность за гибель тысяч мирных жителей. — Я убил больше, чем все они вместе взятые. — Эрен, они убили людей Парадиза, невинных элдийцев. На нашей земле. Это не вопрос «кто больше», а вопрос права, раз уж они застряли на нашей территории. Эрен сжал челюсти с такой силой, что заскрипели зубы. Посрать ему на это право — и всегда было. От напряжения в кулаках побелели костяшки пальцев, и захотелось пробить Флока насквозь через полу-зашитое пулевое ранение примерно с такой же силой, с какой он хотел вернуться к постели Микасы. Он слушал её сердцебиение с той самой секунды, как нашёл её под обломками, и не знал наверняка, что без его присутствия оно не остановится навсегда. Он должен был находиться рядом с ней и защищать её. — Что это за правление под твоим началом, — продолжил Флок, — если ты спустишь с рук такие преступления? — Это моё правление, — выплюнул Эрен. — И если ты перешёл к тому, что я здесь главный, то я приказал, чтобы всех амнистировали. Конец истории. Пусть идут и живут так, как им захочется. Давай сюда документ, я подпишу. — Даже если бы он у меня был… ты сам представляешь, какой будет жизнь вчерашних предателей? — Да понятия я не имею! — вскинул он руки. — Я изначально не думал, что кто-то из них сюда вернётся, разве что Микаса, и что они будут в таком состоянии. Я… — за один миг почти вся его злость поутихла, оставив только невнятное бормотание. — Фалько уже сказал, что их с Габи могут принять Браусы. Флок смотрел на него, поджав губы, а потом кивнул. — Допустим. Они ещё дети, их можно перевезти безопасно. Да и марлийцев им содержать не впервой, Никколо живёт у них. — Ну вот и волшебно. Родители Саши, приёмные братья и сёстры Саши, парень Саши, убийца Саши, парень убийцы Саши. Уверен, все найдут общий язык. — Правда, Никколо уже чуть не убил Фалько… — Что он сделал?! Флок закатил глаза. — Так. Хорошо. Девка на своём счету имеет всего троих, а если бы не Фалько, мы бы не получали от тебя писем. Пусть валят в свой Даупер, я распоряжусь, чтобы с Артуром Браусом связались. — Ну вот и полный вперёд, — рявкнул Эрен. — Политическая ссылка, — медленно проговорил Флок, как будто пробовал на вкус. — Тоже считается за приговор. Но нужно очень аккуратно это обыграть. — Отлично. Договорились? На этом всё? — Эрен. — Что, блядь, ещё? — Ты сам-то в порядке? — спросил он. — Может, тебя самого нужно подлечить? Ты хоть издалека ванну видел? Ты весь в кровище… — Это не моя, если ты настолько туго догоняешь, — процедил Эрен, уверенный, что сейчас что-то взорвётся. Он чувствовал себя одним большим сердцебиением, в котором ему принадлежала только половина сердца, а вторая осталась с Микасой, и нужно было воссоединиться как можно быстрее. — Я обязан следить, чтобы Микасе не стало хуже, а ты присел мне на уши со ссылками. Ты можешь рожать быстрее, и не занимать моё время? — Ладно! — Флок поднял руки. — Ладно… Боже, Эрен. Я, конечно, подозревал, что у тебя к ней что-то есть… Или было до Либерио, но… — Только не говори, что ты всерьёз поверил во всё, что я сказал им в ресторане. От одного упоминания в ушах начало звенеть и закружилась голова. Он увидел вместо Флока Микасу, как она чуть не плакала, каким взглядом на него смотрела, когда поднимала избитого Армина на полу. Нельзя-нельзя-нельзя, чтобы это было их последним разговором. Он ведь даже не смог забрать её домой, в собственноручно построенный мир — а когда понял причину, было слишком поздно. «Я должен забрать её домой», решительно настроился он и слышал, как мать кричала, чтобы он забирал Микасу и бежал. Слышал своими детскими ушами, слышал огромными, не разбирающими смысла слов ушами Дины Йегер, и он обязан был вернуться к Микасе как можно скорее. — Я, если честно, даже об этом не думал, — признал Флок. — Не знал, что об этом в принципе надо задумываться. — Плохо ты подумал. Весь этот фарс за столом был бесполезен. Он в итоге не умер, а Микаса ранена и не просыпается — какой был смысл доводить её до слёз? — Как скажешь. Но с ней тоже что-то надо делать. Как и с Жаном, Конни, Леви и Армином. — Ты же сам сказал про «отпустить на все четыре», — ну так почему нет? — сердце слишком сильно колотилось о рёбра, как дождь о стекло, как шаги колоссов по земле, как обломки домов друг на друга. «Забирай Микасу и беги», «забирай Микасу и беги», «забирай Микасу и беги». — Они убили наших людей и выкрали наше имущество, — пояснил Флок медленно и тихо, как маленькому ребёнку, или загнанному животному. — Они предатели и террористы. — Ну, так мы тоже! — взорвался Эрен. — Мы перебили старую верхушку армии… — И мы при этом победили, — надавил Флок. — Так это и работает: историю пишут победители, как и получают трофеи. Сейчас мы у власти. Не имеют значения никакие преступления, кроме тех, что были совершены против твоего режима. — «Мой режим», — повторил Эрен с долей какого-то недоверия. Режим йегеристов. Он вспомнил про «вычищенную старую кровь», «волнения среди гражданских», «вопрос права» и «политическую ссылку». Он зажал глаза пальцами, в голове пульсировало. — Это было с моего разрешения. Значит, не преступление. — Но, Эрен… — Не обязательно это раздувать. Я спрошу, чего хотят они сами, и уже от этого будем отталкиваться. В любом случае, сомневаюсь, что они захотят иметь со мной и столицей что-то общее. От резкого порыва ветра в окно ударило ещё больше дождевой воды, сад под ними склонился. Эрен помнил грозы в Шиганшине, как завывания ветра наполняли собой весь дом, и как Микаса заползала в его кровать. Она никогда не любила грозы. — Сами виноваты, если не могут принять то, что мы были обязаны сделать, — отмахнулся Флок. — Итак, спешить с исполнением пока нет нужды. Но если ты вздумал отменить их казнь, то нужно найти альтернативу — тюрьму, или изгнание на пустынный континент. Или переквалифицировать Даупер в деревню-колонию. — Ну… замечательно. Ты ведь обещал поддержку? Рассчитываю, что поможешь и с этим. Радостно просиявший Флок резко встал по струнке. — Пока я нужен — моё сердце с тобой! Я в тебя верю, Эрен, многие верят, — он постучал рукой по груди. — Не отказывайся от этого. Ты тоже всё ещё нам нужен. Перед ним вроде бы стоял Флок, но Эрен видел комки бинтов и думал о маленькой Габи, с её огромными карими глазами и карманами, доверху набитыми кирпичами. На развалинах приморского города она плакала в толпе единственных людей, которые когда-либо имели для него значение — и все они смотрели на него либо с ненавистью, либо в страхе, либо как на самого большого в этом мире предателя. Одна Микаса не проснулась достаточно, чтобы посмотреть на него хоть как-нибудь. Ты всё ещё нам нужен. — Знаю, — сказал Эрен. — Я понимаю, да. Он заставил себя сделать вдох — на ум пришло, что он не планировал когда-либо делать это после Дрожи Земли. На Путях маленькая Имир держала его, пока в его голове эхом отдавались все её мысли, её отчаяние и вина, поиски оправдания передать всю свою силу ему. Всё это было даже не на древнем элдийском, Имир думала на своём родном языке, стёртым с лица земли при её жизни, сохранившимся исключительно в её воспоминаниях. Эрен до сих пор не понимал, что происходило в её голове, и что пошло не так. Наверное, ему надо было просто поспать, но… «ты всё ещё нам нужен». «Он знает, чего хочет в жизни», пыталась заменить ужас надеждой Имир. «Он разберётся, что делать с миром». Эрен оглянулся на лазарет, в котором остались девятеро последних живых людей, до которых ему было дело, плюс Пик Фингер. Их здесь не защитит никто, кроме него и замка на деревянной двери. — Итак, — начал Эрен. — С чего начать? Дождь омывал мир за окном, в замке ходил холодный влажный сквозняк. Ледяной свет от каменного светильника отбрасывал длинные тени вдоль коридора. Под яростные порывы ветра они растягивались и сжимались, а глядя на лицо Флока, частично укрытого такой же тенью, широко улыбающегося и отдающего честь, Эрен почти засомневался, кто из них на самом деле пошёл на сделку с дьяволом. — Во-первых, — сказал Флок мягко, как весеннее солнце, почти дразняще. — Я предлагаю вымыться и хорошо проспаться. И переодеться тоже было бы к месту. Ты больше не на войне, самое сложное позади. — Да, правда. Ему действительно стоило избавиться от этой рубашки, пропитанной кровью Микасы — этот вид определённо не шёл на пользу его состоянию, а ради неё нужно было сохранять холодную голову. Ради всех них. Фалько и Габи должны были благополучно перебраться к Браусам и, как ни странно, Эрен подумал, что мог бы под шумок спихнуть им и Райнера с Пик. Как и Энни, но она захотела бы остаться с Армином — который вряд ли захочет оставаться здесь сам по себе. Они не разговаривали с тех пор, как убрались из того последнего города, и Эрен не ждал чего-то другого. «А может, просто всех в Даупер переселить», подумал он. Конни и Жан были Саше как братья. Их состав в принципе был одной большой семьёй. Оставался разве что Леви, который ну очень не факт, что захотел бы остаться в столице и… Микаса. Внутри всё зашевелилось от одной только мысли, что придётся с ней прощаться. Со всеми остальными он распрощался на Путях, как хотел (намного приятнее, чем он по-хорошему заслужил), и это была лучшая концовка — даже к лучшему будет, если истории их отношений на этом и закончатся навсегда. Но Микаса… невысказанных слов для Микасы было так много, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Теперь у него была жизнь, чтобы убедиться, что она всё это услышит. — Да, — повторил он. Микаса была прямо за этой дверью, с его старым шарфом на её шее. Несмотря ни на что, она хранила его рядом. — Дальше что? Флок раскинул перед ним руки, и это могло бы показаться пафосным, если бы из-за травмы он не застыл на середине. — Мы построим новый мир! — Боже, — не впечатлённо буркнул Эрен. «На его месте должен был быть Армин». — Ну, допустим. — Я сделаю кое-какие приготовления, — сказал Флок. — У нас не было времени перераспределять новую верхушку, и я подумал, что ты не захочешь просто копировать старый режим — но у меня есть пара надёжных человек на освободившиеся должности. Сейчас же… Эрен, ты маршировал по континенту шесть дней без продыху. Выдели себе один день, отдохни и выспись. Барабанный бой пульса в его голове начал затихать. — Наверное, вправду стоит. А ты… держи своих солдат подальше отсюда. — Ты будешь спать в лазарете? Хрена с два я их оставлю. — Да. — Может, лучше переехать в более презентабельную спальню? Не только тебе, — поспешил добавить Флок, пока Эрен не перебил его. — Там целое крыло пустует, можешь предложить… им переместиться туда. Они бы оценили нормальные постели и ванны. Сердце пропустило удар. — Думаешь? — В любом случае, ты можешь просто приказать их переместить, и тебе никто слова поперёк не скажет. Даже если никто ещё не заметил, солдаты готовы прийти за ними по первому же твоему зову. Пути. Сияние. Они бежали к нему, рядом с ним стояла Имир, и он клялся «я не заберу вашу свободу». Эрен закусил губу, чтобы не расплакаться. Он же обещал. «Нет, это только на первое время», решил он. Они все придут в себя, подлечатся, и Эрен предоставит им выбор. Если Пик предпочтёт виселицу, если Жан захочет искать своё место в столице, если Армин захочет забрать Энни к побережью, построить там дом для них двоих и больше никогда с ним не разговаривать… Если Микаса проснётся и не захочет на него даже смотреть… «Но она сохранила шарф», напомнил он самому себе. Она спрятала его под сердцем и носила с собой. Эрен не думал, что когда-нибудь снова его увидит — даже в мире, который он для Микасы создал, его не было. Он мог сказать почти наверняка, что в ночь, когда они бежали (могли бежать, должны были убежать) из лагеря в Марли, она где-то его забыла. Но если бы она попросила — он бы воплотил этот шарф. Он был готов сделать для неё всё, чего бы ей ни захотелось. «Я готов сделать», поправил он себя. Потому что теперь у них было время всей жизни. — Хорошо. И какие у нас варианты? — На самом деле, я уже взял на себя смелость распорядиться, чтобы твои вещи перенесли в подходящую спальню. Думаю, Хистория не будет против. — Ей без разницы, она здесь даже не живёт, — Эрен нахмурился. — Какие «мои вещи»? — Всё, что было в корпусе Троста, плюс вещи из Марли и тюрьмы. Правда, не думаю, что вещи из твоего старого шкафа хорошо на тебе сядут — а чтобы пошить что-то новое, придётся подождать пару дней. О, помилуйте. С каким-то тупым шоком Эрен припомнил форму, которую ему выдали в лечебнице Либерио. Он уже и думать об этих вещах забыл, но… кто-то, как-её-там, принесла ему новую одежду взамен старой. Луиза, точно. Она ещё приносила ему перекусить после… ресторана. Она пошла за ним как йегеристка. — Стоп, мои вещи из Марли? — переспросил Эрен. — Здесь все-все вещи? — Угу. А что? — Э, ничего. Просто не ожидал. — Луиза подумала, тебе захочется сохранить их на память, — пожал плечами Флок. — Она со своим приветом, но зла не желает. Хочешь, чтобы всё сожгли? — Нет! Нет-нет, нет, — он неопределённо повёл рукой, стараясь не выглядеть слишком нервным. — Это даже на пользу пойдёт. Вроде знаешь, можно мои шмотки разобрать на нитки и попробовать скопировать технологию. И их чем-то таким стирали… пахло приятно. Что бы сейчас ни выступало в качестве божества — создатель Оньянкопона, старик с небесного трона над Марли, кланы гигантов из веры народа Имир, или Имир-титан, или просто Имир (Эрен отказался развивать мысль дальше) — в нём теплилась очень-очень-очень крепкая надежда, что никто не выворачивал ткань наизнанку. Он упаковал эту тонкую связку бумаги в марлийскую форму аккурат перед выступлением Тайбера, а улетая на дирижабле, Эрен рассчитывал, что всё сгорело, и туда ему дорога. По крайней мере, так он себя утешил, потому что всё, что было на той бумаге написано, и без этого не предназначалось для чужих глаз, поэтому смысл плакать за такой потерей? Изначально он вообще думал, что после Дрожи Земли трупу, который от него останется, будет плевать на любое понятое чужаками значение написанного, но… Он был отчасти рад, что его неотправленные письма уцелели, но если хотя бы одна живая душа их читала — свидетеля придётся устранить. — Рад слышать такой энтузиазм, — пропел Флок. — Если хочешь, я покажу… — Не хочу, — отрезал Эрен. — Для начала спрошу остальных. А Элиза наверняка и так знает дорогу, если что — она проведёт. — Тогда ладно, — сказал он и крепко, по-братски сжал плечо Эрена. — Пожалуйста, выдохни спокойно. Ты это заслужил. Это последнее, чего я заслужил в этой жизни. Эрен просто смахнул с себя его руку и сунул руки в карманы. — Тогда до завтра. И проследи, чтобы отцу Саши написали. — Обязательно. Флок снова отдал честь, приложив кулак к сердцу, но Эрен развернулся и ушёл. Упёршись спиной с другой стороны двери, он увидел куда более приятное сердцу зрелище. Габи уже проснулась и вяло разворачивала подаренную сестрой Элизой ириску. Она настолько увлеклась, что Фалько пришлось её подталкивать, и она наконец-то заметила, как Эрен на них уставился. Тут же она вжалась в своего мелкого парня, но, как и он, взгляда не сводила. Смелая девочка. Эрен выставил перед ними руку, показывая двумя пальцами расстояние примерно пары сантиметров. — Вот настолько, — сказал он Габи. Когда она, ясное дело, не поняла, он добавил: — На столько ты промазала своей винтовкой, чтобы твоя жертва один раз выжила без божественного вмешательства. Она вздрогнула и почти что стыдливо опустила голову на Фалько. — Ладно, неважно, — покачал Эрен головой. Он выпрямился, но от двери ещё не отходил. — И подумай, чтобы отдать платье в стирку. Я подозреваю, скоро ты вернёшь его туда, где тебе его одолжили, и тебе наверняка захочется вернуть его чистым. — Куда? — тут же оживилась Габи, вылезая из-под одеяла. — Кая придёт? — Браусы должны получить письмо, что вы здесь. Вон, Фалько уже сказал, — он кивнул головой в его сторону, — раз уж вы здесь, то ты бы хотела поехать к ним… Габи моргнула, её губы задрожали. — Они приглашают нас вернуться? — Понятия не имею, я с ними не разговаривал. Вам лучше знать, пригласят вас или нет. — О, боже, — выдохнула она и, сжав Фалько за руку, вылезла из постели. Они вдвоём, не отрываясь друг от друга (у Эрена от их вида сжалось сердце) и стараясь к нему у двери вообще не подходить, побежали будить Райнера. Когда она влезла на его койку и заскрипела пружинами, Эрен заметил, как все остальные тоже начали либо открывать глаза, либо тут же подниматься в своих постелях — в прошлый раз ребята проснулись от шума всего лишь зажигаемых Элизой свеч. «Все проснулись, кроме Леви и Микасы», горько подметил Эрен. Пальцы сами собой нервно забарабанили по двери. Райнер шумно вдохнул, едва почувствовал на себе чужой вес, и подскочил, еле успев, чтобы не задеть Габи. — Эй, Райнер, — позвала она, хватая его за плечи. — Райнер, мы… не пропадём! Мы поедем на ферму Браусов! Всё будет хорошо, поедешь с нами, познакомишься с Каей, Ириной, Джорджи и Стефаном, а ещё, Райнер, у них есть лошади! И там выросла Саша, про которую ты говорил, что она воровала картошку, это ведь та самая? Ты знал её папу? — К-кого… — сбито пробормотал он. Он положил (уронил) тяжёлую руку на макушку Габи и глянул на Фалько — тот только украдкой махнул головой в сторону Эрена. — Что, ещё раз? — Мы собираемся ехать на конюшни Браусов, — сказала Габи и попыталась улыбнуться. — Кая… Кая говорила, что мы можем быть одной семьёй, и ты, наверное, можешь поехать с нами. Думаю, мистер Браус тебе понравится. Я, э-э-э, уверена, он не будет против! Если они приняли в семью меня, и ты тоже моя семья, то… Как тебе? — Ч-что, Сашин отец?.. — промямлил он. «Он ещё слишком сонный, чтобы вываливать столько информации», сухо отметил Эрен и наконец отошёл от двери. Не глядя ни на кого, он пошёл в самый конец палаты, где неизменно лежала Микаса — бледная, мерно дышащая, идеально прекрасная. Он, как и раньше, уселся на табуретку рядом с ней и сжал её запястье, снова чувствуя её пульс. Он чуть дёрнул головой, но Габи так орала, что можно было и не пытаться подслушивать украдкой. — Да! — резко крикнула она. В её голосе слышался плач, но звучало чем-то, больше похожим на слёзы счастья. — И Фалько их знает… он рассказывал? Мистер Браус так хотел, чтобы я снова тебя нашла, он хотел, чтобы мы все были в безопасности, и они с миссис Лизой меня обнимали… Райнер, мы можем уехать к ним. Нас там никто не тронет. Мы… могли бы… — Юная леди, — мягко перебила её старшая медсестра. Эрен даже повернулся — она делала что-то с ногой Леви, но он так и не понял, что именно. — Милая, я понимаю твою радость, но ты очень громкая. Рядом отдыхают люди, попробуй разговаривать шёпотом. — На самом деле, если хочешь где-то поорать, — влез Эрен, — мне только что сказали, что в жилом крыле отдельных спален хватит на всех. — Что, — тупо отозвался Райнер. — О-о-о, личные покои в королевском замке, — послышался голос Пик. — Какая прелесть. Эрен просто пожал плечами. — С отдельными ванными, если кому-то принципиально. — М-м-м, — пропела она, переходя на ядовитое шипение. — Очень мило, раз уж я перестала быть титаном, и кровь не вычищает заражения самостоятельно. На этом в палате всё затихло. Армин и Энни прекратили перешёптываться. Габи перестала качаться на коленях и всмотрелась в лицо сначала Райнеру, чьё лицо было перевязано, а потом и на Фалько, со щёк которого почти сошли метки-крылья, осталась только пара линий у глаз. Армин медленно обвёл взглядом всех, кто являлся титаном, подмечая их травмы. У Пик было пять сломанных рёбер и раненая лодыжка. Райнер отделался ссадинами и царапинами, сейчас всё было перевязано, но Эрен помнил вид его содранной до мяса кожи. Энни сломала ключицу и сильно ушибла локоть. Армин переломал все рёбра с левой стороны и сломал запястье. За годы почти мгновенной регенерации все они отвыкли быть ранеными. Рад этому не был никто. Пальцы Эрена сомкнулись на запястье Микасы. Он и сам неделями ковылял по Марли без глаза и одноногим на костыле — отчасти его крыша так поехала именно потому, что он одновременно сознательно подавлял титаническую регенерацию и испытывал непрекращающуюся реальную боль от потерянных частей тела. Но никогда он не скучал по глазу или ноге так же сильно, как по оставшейся далеко-далеко Микасе. «Да, ты — моя семья», сказала она, вбивая первый гвоздь в гроб, который он сколотил самому себе в шестнадцать. Он не мог точно сказать, когда будущее закрепилось на своём однозначно предрешённом месте (оно всегда там было, и он позаботился, чтобы этого никто не изменил), но в его личном восприятии та ночь на отшибе у лагеря беженцев стала символом последней, дикой и самой большой надежды на лучшее, которая в итоге не сыграла. Почувствовав давление твёрдых костяшек на пальцы, он поспешил ослабить хватку. На первый взгляд, синяка на её руке не останется — и хорошо. Если бы он причинил ей ещё больше боли, то… Нет, он и так никогда себя не простит, но по крайней мере, груз на его плечах не пополнится новой травмой. Он оглянулся на остальных — Жану и Конни тоже не особо повезло. Конни мощно схлопотал по голове, Жану чем-то проткнуло плечо насквозь. Все они были в синяках и ссадинах — никто не вернулся на Парадиз без фиолетовых пятен на коже. Единственная, кто относительно не пострадал — Габи, но её, наверное, во время падения Фалько укрыл своим крылом, а сам он потерял свою регенерацию спустя какое-то время после падения. И Микаса с Леви. Их нечеловеческие силы тоже должны были исчезнуть, и как это на них скажется — Эрен даже думать не хотел. В итоге, тишину прервала Энни. — Ты как, в ванну хочешь? — слабо спросила она. — Потому что я бы не отказалась. Чувствую себя грязной и липкой, будто только из кристалла вылезла. — Бабочка из кокона, — нежно ответил ей Армин и погладил её по голове, но Энни сбросила его руку. — Я хочу в ванну, — сказала Пик. — А ещё я хочу целые рёбра и живого папу, но что имеем — то имеем. — Я хочу, чтобы вы позатыкали хлебальники, — беззлобно застонал Конни, выглядывая из-за своих штор. — Тётка же ясно сказала, «тут люди отдыхают». — Получается, четверо голосуют за то, чтобы уйти из лазарета, — подытожила Энни. Эрен так понял, что не считая последних двух, были ещё она с Армином, и поморщился. Он почти был готов посоветовать Энни следить за его рёбрами, но прикусил язык, догадываясь, что получит от самого Армина в ответ. Жан на своём месте издал усталый стон, который перешёл в зевок. — Это пока нас Сашин папа не заберёт, или?.. — Ты знаешь мистера Брауса? — перебила Габи, вытирая глаза рукавом. — Он… правда может нас забрать? — Тебе на выручку хоть сам господь бог придёт, — успокоил её Жан. Пик приподнялась на локтях. — Конечно, милая, они придут за тобой. Ты же такая красавица, прямо-таки маленькая Елена Троянская. Тебя с руками оторвут. — Пик, ей только двенадцать, — покривился Райнер. — Ой, всё. Елену почти всегда спасали люди её отца — Габи спасаем мы. Фалько, получается, Менелай, а мистер Браус, кем бы он ни был, Тиндарей… — Ага, а дирижабль — Парис, — вмешался Жан. — Или… Парис-Парадиз, как вам? — Исковеркали всю «Илиаду», — пробормотал Райнер. — Да нормально, — сказала Габи, прежде чем повернуться к Райнеру. — В общем, да. Мы… правда, не пропадём. Он мягко выдохнул, поглаживая её по макушке. — Большего я бы не просил. — Значит, Браусы, — сказала Энни. — Плюс, здоровый десятичасовой сон и горячая ванна. — Да, — устало согласился он. — К слову, об этом. — Ты там разродился, переезжаешь, или нет? — громко спросил Эрен. Райнер закрыл глаза. Эрен долго сидел в тишине, такая реакция могла бы показаться ребячеством (он сам понимал, что с ним не о чем разговаривать, но всё равно), и в итоге ему ответили. — Нас там перебьют по одному? — открыто спросил Райнер. — Закройтесь изнутри и спите спокойно, — просто сказал Эрен. У Фридриха Рейсса была интрижка с принцессой Фриц, и замки обязаны были работать исправно в каждой спальне жилого крыла. — Ломать дверь снаружи никто не будет. Райнер убрал руку с макушки Габи — только, чтобы погладить её по щеке. — Вы двое будете со мной, — скомандовал он. — А так да, мы тоже. Им нужно вымыться и нормально отдохнуть. — Что угодно, лишь бы поспать в тишине, — пробурчал Конни, слезая с койки. — Куда идти? Эрен пожал плечами, как будто кто-то в принципе на него смотрел. — Эй, Элиза, — позвал он. Женщина тут же подняла глаза, медицинский халат дёрнулся, когда она резко выпрямилась. — Ты же знаешь, куда мои вещи отнесли? Там все спальни свободны? — Да, сэр, — покивала она. — В том крыле давно никто не живёт. — Вот и славно, — Эрен встал с табуретки и просунул руку под Микасой, следя, чтобы шарф не затягивался на шее слишком туго. Её голова повисла на его плече, и она сквозь полусон-полукому испустила мягкий, слегка шумный выдох, который тут же осел в его груди, как в родном доме. Он смахнул чёлку с её глаз и попытался не дрожать от ощущения её холодной кожи. «Она всегда легко замерзала», напомнил он самому себе — даже будучи детьми, когда они спали в одной кровати, она грела об него свои ноги, и они вечно были как ледышки. — И всем здесь будет лучше, если в комнатах будут камины.

***

К приятному удивлению Жана, камины действительно были в каждой из спален. К тому времени, как он отмок в ванне и вернулся, огонь уже весело трещал, изгоняя влажный холод от ливня за окном. Этот звук, как и тёплая ванна, немного успокоили боль, накрепко засевшую на уровне куда глубже простого телесного недомогания. Он чувствовал себя почти что приемлемо — что на фоне последних нескольких дней ощущалось каким-то неземным благословением. Вся комната была отделана тёмным деревом, по размеру в одной этой спальне поместилась бы вся его квартира. Здесь была целая куча столов — туалетный, письменный, чайный, прикроватный, и ещё несколько совершенно бесполезных — придвинутых ко стенам, чтобы служить подставками для подсвечников, пустых ваз и другого яркого лишнего пафоса. Над головой висела, охтыжнихренасебе, настоящая хрустальная люстра, стены были украшены кучей огромных картин. Узоры на полированной древесине мерцали в свете каминного огня и свечей, но пол без носков ощущался ничем не теплее сугроба. — Хистория нам на глаза не показывается, — пробормотал он, плюхаясь на кровать под плотным коричневым балдахином. На секунду раненое плечо возопило болью, а потом всё стихло от действия обезболивающих. Кровать была огромная настолько, что легко поместила бы на себе троих взрослых мужиков — как раз для него, Конни и Армина. Не то чтобы они завалились втроём жить в одной комнате. Конни затребовал себе личную временную спальню, Армин поселился вместе с Энни — только она сейчас была в ванне, а он решил не надоедать ей и не скучать в одиночестве. Комнаты Конни и Жана соединялись дверью через общую стену (наверное, это была комната для какой-нибудь семейной пары, но сил не было даже на это побеситься), Армин и Энни жили напротив по коридору. Райнер утащил детей в самую дальнюю комнату, Пик была по соседству с ними. Леви так и не очнулся — его унесли в спальню, отделанную какими-то совсем уж красивыми зелёными драпировками, и трое медсестёр уже приходили, чтобы его вымыть. Ну, хотя бы проснётся чистым. Эрен унёс Микасу в комнату, что была напротив Райнера, тоже в самом дальнем углу импровизированной гостиной. Жан специально задержался, чтобы обратить внимание — из её комнаты он так и не вышел. — Справедливости ради, — сказал Армин, вытягиваясь на подушках, — Хистория никогда толком здесь не жила. Её в последний год даже ноги здесь не было. У неё здесь загородный дом наоборот. — Кто-нибудь слышал, как она вообще? А ребёнок её? — спросил Жан. Он уставился наверх, на балдахин, расшитый золотой нитью, как переливающиеся рыбные чешуйки. Ему стало немного не по себе. — Эрен же не убил её… — Вот уж это вряд ли. Я правда сомневаюсь, что он вправду желает здесь кому-то смерти. Ты видел, как он… Микасу носит. — Так это же Мика-а-аса, — сказал Жан. Армин на это фыркнул. — И что с того, что «Мика-а-аса», — невесело сказал Конни. Он улегся на животе, лицом в подушку. — Он ей ногу перегрыз. Мы все, даже Леви после всего… этого был намного лучше. А её он натурально покалечил. Внутри Жана, признающего правоту Конни, вскипел праведный гнев. Именно он поймал Микасу, когда она падала, он держал, пока она в агонии вырывалась, а Конни и Энни пытались остановить кровотечение. Единственный раз она была в состоянии близком к такой боли, когда титан переломал ей все рёбра в пятнадцать. В этот раз Микаса чуть не сломала Жану руку, когда пыталась встать и идти против Эрена, и её задушенный сквозь зубы крик разбивал ему сердце. — Я бы не сказал, что он вообще знал об этом, — напряжённо сказал Армин. — Когда он шёл её искать под обломками, он понятия не имел, в каком она состоянии. Да и… — он поджал губы. — Как я понял, он всю дорогу только и ждал, чтобы она прилетела и его убила. — А она могла, — согласился Жан. Едва ей перевязали ногу, даже он сквозь слёзы признал, что Эрена придётся убить. В глазах Микасы тогда пропала всякая надежда, но не угасла решимость. А в итоге… — Может, ещё не вечер, — тихо отозвался Конни. — Я тоже знаю, что она могла это сделать, — Армин уткнулся подбородком в колено. — Но пока мы догнали… Когда мы увидели, как он уничтожил форт Слава… Его голос сорвался. Жан на его месте почувствовал бы то же самое — он не хуже помнил звуки человеческих криков и дробь артиллерии. Но всхлипы Микасы, давящейся собственными слезами, были громче и страшнее бьющего сейчас в окно ливня. Жан закрыл глаза. — Если бы мы смогли… — он даже не был уверен, как это закончить. Смогли что? Если бы Армина не поймали, если бы Микасу не ранили, если бы, если бы, если бы. У них не было ни плана, ни шансов на какую-либо импровизацию. Титан-Прародитель на пике всех своих возможностей был буквальным богом над ними. Что они, кучка из десяти побитых человек, смогли бы ему противопоставить? — Теперь это неважно, — вздохнул Армин. — Я просто хочу… спросить, какие у вас планы на жизнь. — Явно не остаться здесь и радоваться, — тут же ответил Жан. — Мы все видели, как йегеристы на нас смотрят. И Эрен не просто так стоял исключительно между нами и ними, как только мы высадились. — Какой герой, — выплюнул Конни. — Я тоже оставаться здесь не собираюсь, — сказал Армин. — Даже если бы без йегеристов — с Эреном мне делить нечего, — он сжал руки, сомкнутые на коленях. — Если бы я не знал, что в этом случае нашему дому точно придёт конец, и за главного не встанет Флок, я бы прямо сейчас пошёл и отрубил ему голову. Во всяком случае, я бы попытался. — Ты уверен, что придёт конец? — Конни перевернулся и сел на простынях, всерьёз обдумывая эту мысль. — Ты не хочешь устроить переворот? Они же психи, все поголовно, их просто так оставлять нельзя. Армин поджал губы. — Я правда не вижу смысла. На его стороне слишком много… — он прикрыл глаза. — Я больше не хочу быть причиной чьей-то смерти. Тем более, здесь. Если мы развяжем на острове гражданскую войну, что от человечества останется? — Может, так и надо, — сказал Конни. — Человечество перегрызло само себя. Хэппи-энд. — Эх, Спрингер, любишь ты всякий мрачняк, — пошутил Жан. Но учитывая собственные синяки и мелкой сквозное ранение, пульсирующее в такт сердцебиению, он не мог удивляться подобным мыслям. — Я не знаю насчёт достойного конца человечеству, — честно сказал Армин. — Но я думаю, что жизнь… знаете, стоит того, чтобы её прожить. По крайней мере, вместе с вами, раз уж вы у меня ещё остались. Жан улыбнулся. — Вот уж спасибо. — Ты до конца договаривай, — сказал Конни уже повеселее. — У тебя осталась Энни. Армин вздохнул. — Спасибо, что напомнил. Действительно, я не хочу подставлять её. Я хочу жить с ней, и со всеми вами. — А для меня безумие, что ты можешь думать в таком ключе, — пробормотал Жан. — Я закрываю глаза, пытаюсь представить будущее для нас. Это… такой… — Я тоже ничего особо путного придумать не могу. Дети, вон, собрались жить в семье Саши. Жан, ты тоже собирался куда-то уехать. — Я не знаю, если честно, — простонал он. — В квартиру в Тросте я вряд ли вернусь. Поехать к маме я не могу, я только под удар её подставлю. А куда ещё можно — я не знаю. На побережье? Ты же, Армин, любишь пляжи? — Если только за последние сутки их не смыло дождём, — он пощёлкал языком. — Правду сказать? Думаю, я не выдержу долго смотреть на море, не то что жить рядом. Да и Энни вряд ли захочет. — Угу. Угу… — поёжился Жан. — Значит, ты тоже в Даупер? — Дело вот в чём, — начал Армин. — Если нас всерьёз отпускают, куда бы мы ни пошли, это будет политической ссылкой. Эрен может сделать всё, что от него зависит (и он, скорее всего, сделает), но нам будет опасно появляться в любом большом обществе. Даже при условии стопроцентного помилования, не факт, что не найдётся малолетний фанатик йегеристов, который может добраться до винтовки и пойти за своей справедливостью. И здесь мы уже будем бессильны. Ссылка в нашем случае это и подходящий «официальный приговор», и своего рода знак «не подходить». С нами будет запрещено взаимодействовать. Плюсы — убийство нас тоже запрещено. Минусы — даже на рынке вряд ли кто-то будет нам что-либо продавать. Так что, либо жить в полном затворничестве… Конни вздохнул. — Саша всегда хвасталась, как хорошо их семья справляется в Даупере. Такая дурила была, — вспомнил он. На выдохе его дыхание сорвалось на лёгкий всхлип, и подбородок задрожал. — Нам нельзя будет даже могилу её навещать? Жан вздрогнул, как будто Конни только что ударил его под дых. Саша была ему как сестра последние семь лет. Она вправду была дурилой, любила покушать — и она должна была сидеть здесь, рядом с ними. Она не должна была погибнуть в дирижабле над чужой страной, застреленная ребёнком, после битвы, в которую их всех втянул Эрен; посреди войны, которую никто из них не был способен остановить, даже если бы уничтожил три таких Либерио. Она должна была вернуться домой, где была бы любима Никколо, любима своими родителями, братьями и сёстрами, которые позже вцепятся ей в юбку и снова попросят не уходить на задание. — Скорее всего, нет, — Жан вспомнил день её похорон, когда дождь смешивался с их слезами. Микаса отказывалась уходить до последнего, не желая в одиночку возвращаться в комнату, которую они с Сашей делили. Когда они встретились следующим утром, с её глаз так и не прошла опухлость. Она даже не притрагивалась к завтраку. — Но она бы сама не хотела, чтобы мы ходили туда, лишь бы её вспомнить. Конни всхлипнул и вытер глаза. — Да, она скорее предпочла бы, чтобы её вспоминали всякий раз, когда мы едим колбаски. Или печёную картошку. — О, да, она была готова душу за картошку продать, — рассмеялся Жан, не сдерживая своих рыданий. — Саша, в какую небесную столовку тебя бы ни определили, знай там: я буду откладывать для тебя… пятнадцать процентов моей картошки, договорились? — Только потом всё равно доешь, — хихикнул Конни сквозь слёзы. — Она бы тебя треснула, если бы узнала, что ты выбросил хорошую еду. У Жана скрутило в желудке, едва он подумал обо всех людях, которые после прошедшей недели больше никогда и ничего не съедят. Когда он сглотнул, горло обожгло словно кислотой. — Да, ты прав. — Нечасто это слышу. — Думаешь, в Даупере поставят тебя самым умным? — Саша никогда не считала меня особо умным. — Если всё судить по Саше… Конни зарядил Жану по лицу первой попавшейся под руку подушкой. В другой момент он начал бы отбиваться всерьёз, но сейчас сил хватало только прикрыться рукой, потом он отмахнулся и снова уставился наверх. «А ведь я мог жить здесь», отстранённо подумал он. Ему не было обидно, он бы никогда не пожалел о том, что они хотя бы попытались пойти против Эрена. Но факт оставался фактом: если бы он изначально не пошёл против Флока, может, тогда бы и Ханджи не погибла, и политическая ссылка не была бы наилучшим исходом на всю его оставшуюся жизнь. Если бы пять лет назад ему сказали, что он не будет жалеть обо всех своих выборах в жизни, когда в итоге придётся позорно поджимать хвост и бежать жить в полудикие леса, пока Эрен-сраный-Йегер будет расхаживать по дворцам и править, сука, миром — он громко, брызжа слюной, расхохотался бы этому человеку в лицо. Он ещё с кадетского корпуса считал себя немного лучше и выше всех остальных — тогда он наверняка был неправ; а может быть, и не был. Жан представлял себе скелетную морду Прародителя, переходящую в пухлощёкого, сверкающего глазами двенадцатилетнего пацана из общей столовой. Та злость, которая в детстве могла разве что рассмешить, сейчас пугала до дрожи в коленках. Это было нечестным исходом, но жизнь и так не самая честная штука. И Жан не жалел о мужчине, в которого он в итоге вырос. — Она сама бы сказала, чтобы мы туда поехали, — сказал он, не отрывая взгляда от золотистой чешуи. — Сказала бы, «вам, парни, это даже на пользу пойдёт!». — И это было бы правдой, — так же тихо пробормотал Конни. — Ты же изнеженный городской мальчик, а в деревне закалишься как следует. — Как насчёт меня? — спросил Армин. — А ты… тебя заживо сожрут, без вопросов, — отмахнулся Конни. — Хотя, нет, тебя и так будет Энни подъедать — ну, то есть, не буквально, если ты понимаешь, о чём я… — Я всё понял, спасибо, Конни, — отчеканил Армин уже без улыбки. — Тебе понравился на природе, — сказал он куда более искренне. — Там красиво. Много белочек, будет на кого охотиться. Если, конечно, ты не брезгуешь. — Я ел вещи хуже белок. Конни пофыркал, но сразу же зазевался. — Да-да, было дело. И что в итоге, повезёшь свою дамочку в деревню? Армин тоже зевнул. Жана это начало бесить. — Да, надо спросить. Райнер собрался туда с детьми, так что, она тоже может согласиться. Здесь у неё нет друзей или семьи ближе него. — Мне вообще казалось, что она его не переваривает, — сказал Жан. — Может, вправду не переваривает — но всё-таки, они вместе выросли. Они близкие люди, наверняка захотят держаться вместе. — Значит, у вас намечается семейная беседа. Думаешь, она уже закончила плескаться? — Думаешь, пора составить ей нескучную компанию? — подколол Конни. Армин закатил глаза. — У нас на двоих примерно десять сломанных костей, и мы не спали нормально больше недели. Сегодня мы будем в постели исключительно спать. — Ну да, ну да, вас ведь только это и останавливает… Армин, не поведя бровью, взялся за подушку и огрел Конни по голове. — Ты можешь перестать меня стебать? — Да извини, дружище! — завизжал Конни, улыбаясь сквозь глухую боль. — Я же не издеваюсь! Нет, правда, это здорово, что вы друг друга нашли. Я рад за вас. Армин выдохнул. — Да, я тоже рад, — он скатился с кровати и зашипел, когда перенёс вес на ещё свежие синяки. Жан поднял голову на шум и сам поморщился, когда плечо снова дало о себе знать. — Итак, я пошёл. Где меня найти, вы знаете, но сейчас без шуток. Если разбудите меня, и за окном не будет разворачиваться второй конец света — натравлю на вас Энни. Конни покряхтел и тоже встал с кровати. — И даже если развернётся — хрен с ним, — буркнул он. — Как будто с первым мы справились на «отлично». Закончили в итоге… здесь. — Угу, — согласился Жан, отворачиваясь от них ко всему этому роскошному интерьеру, в котором он жил в первый и последний раз в своей жизни. — Закончили мы здесь.

***

За последние четыре года не было ни единой ночи, в которую Эрен спал бы спокойно. Его мучили кошмары с тех пор, как ему было десять. Колосс-Бертольд, титан-Дина. Мама. В то время не каждая ночь заканчивалась его пробуждением в слезах, и ещё меньше их стало, когда они с Микасой и Армином ушли из лагеря беженцев в кадеты, под защиту армии. Но с тех пор, как прошла церемония награждения, Эрен не мог вспомнить хотя бы одну ночь, когда его не преследовал бы тот или иной призрак — в большинстве случаев его самого, его воспоминаний о прошлом и будущем. Во снах он видел грехи и пережитые ужасы отца, даже Филина, и собственные. Фэй, Зик. Мама. Дети Рейсса, хруст их костей, влажное «шмяк», когда отец их раздавил. А теперь… Эрен почти был готов рассмеяться в темноте спальни. Какого ужаса в его голове ещё не побывало? Дрожь Земли. Адская жизнь Имир, её же адское посмертие. Рамзи под ногой колосса, цепляющийся за руку уже мёртвого брата. Элдийцы, которых жизнь отделила от острова — он физически чувствовал, как каждая из их жизней обрывается на Путях, когда в реальности люди были затоптаны, крики обрывались в одну секунду, а паника обезумевшей толпы заглушалась громким топотом. Чаша весов медленно теряла вес: тысячи кричащих людей сокращались до сотен, до десятков, и снова заглушались маршем в тишине — только чтобы начаться снова, когда Эрен добирался до новой массы бегущих семей и незнакомцев, толкающих, пихающих, спасающих друг друга. Они пытались вытолкнуть из толпы чьих-то детей в тщетной надежде, что хотя бы они спасутся. Потом толпы закончились. Эрена скрутило от напряжения, как загнанную в угол змею, и он поднялся с кресла, которое прежде подтащил к постели Микасы из какого-то угла. Дыхание начало сбиваться, ему надо было хоть как-нибудь пошевелиться, чтобы не сойти с ума — как сама Микаса лежала и почти не подавала признаков жизни. Антикварные часы на каминной полке показывали половину одиннадцатого — уже сорок часов Эрен провёл без сна, если считать тот анабиоз во время Дрожи Земли, за один большой недельный сон (у него бы язык не повернулся). В том состоянии он расколол себя на части и был уверен, что собираться воедино больше не придётся. Он знал о резне, он дал Имир то, что ей было нужно, дал друзьям то, чего (как он думал) они хотели, а сам построил воображаемый домик и эгоистично спрятался там. Если бы попробовал уснуть сейчас — он бы этот домик не увидел. Он не услышит пение птиц, шум водопада вдалеке. Он не почувствует дуновение горного ветра на своей обнажённой шее. Он не вдохнёт запах влажной земли, весенних овощей, полевых цветов и мыла, которое, как он выдумал, делала Микаса. От мыслей о том мире у него начала болеть голова. Построить целое измерение стоило ему напряжения сил Прародителя, а Микаса там даже не появилась, что в целом делало весь его воображаемый домик бессмысленной затеей. Впрочем, не было достаточно удачного, достаточно безопасного момента, когда он смог бы вытащить её. Он ждал начала конца, чтобы вместе погрузиться в невозможную мечту, но когда понял, что конца не будет — стало слишком поздно. В своём сне он проводил несколько дней за час. Он ловил рыбу в реке неподалёку, как раз поймал что-то большое, им хватило бы сразу на обед и ужин. Он вернулся домой, оставил рыбу на уличном столе — там всё ещё было захламлено посудой, которую они не убрали с завтрака. А усевшись и начав чистить рыбу, он просто… ждал Микасу. Он знал, что её здесь нет, что он видел этот сон один — и одновременно с этим знал, что сейчас она в доме, просто задремала, потому что ночью было немного не до сна. В его голове была память о месяцах, а может, даже годах, проведённых с ней — но ничего определённого и чёткого. Он не помнил слов, которые она никогда не произносила на окраине лагеря беженцев. Он точно помнил, что её волосы отросли, но не мог точно сказать, до подбородка, или плеч. Он мог сказать, как устроен домик, вплоть до места у окна, где они оставляли сушиться медную посуду после мойки, он мог расчертить узоры одеяла, которым они укрывались, но не знал, где обычно устраивалась Микаса, когда что-нибудь шила. Бесконечное количество ночей он провёл в её объятиях, забывшись мирным сном. Здесь подобная блажь была недоступна. Эрен резко наклонился к камину и бросил одно из аккуратно уложенных поленьев в огонь. Возле их стола на улице было место для рубки, у стены домика была всегда подготовлена стопка свежих дров, но он не помнил, кто именно их нарубил (на самом деле никто). Огонь облизал деревяшку, на мгновение в комнате стало ярче — и пламя снова утихло. Искры весёлым хороводом устремились в дымоход, и на этом Эрен захлопнул проволочную решётку. Скрип, стуки и звуки ударов металла звучали оглушающе в тихой комнате — намного громче реального треска огня и постоянного стука дождя о стекло. Прежде, чем всё успокоилось, Эрен был уже на полпути к кровати Микасы; он надеялся, что она зашевелится хотя бы от шума, но она даже не поморщилась. По крайней мере, выглядела она лучше. Медсёстры обтёрли её от пота и грязи и переодели в свободную белую сорочку. С Леви они сделали то же самое, и Эрен даже переспросил, но женщины просто посмотрели на него, как на перепуганного идиота. Так что да, Микаса была чистой и в свежей одежде, и выглядела не настолько похожей на очередную жертву с поля боя. Её голова повернулась чуть вбок, обе руки были сложены на груди. Губы и щёки слегка порозовели. На глаз было не определить, сколько крови она потеряла, но врач сказал, что любые бездумные перемещения в этом состоянии могут обернуться серьёзной угрозой жизни. «Сейчас она невредима», напомнил он самому себе. «Она скоро проснётся». А сейчас… наверное, её тело просто перестраивалось. Не проснулась ни она, ни Леви — скорее всего, дело было в их аккермановских способностях. Эрен помнил, как он сам отрубался на несколько дней после самых тяжёлых экспериментов Ханджи… Боже, Ханджи. В общем, то же самое. Она проснётся, и всё с ней будет хорошо, потому что иначе и быть не могло. Боже… Шквальный ветер чуть ли не выламывал окна, заставляя его дрожать от шума. В голове всё визжало, и он снова был во тьме пустыни, во тьме ночной хижины посреди нигде, во тьме собственного ёбаного титанического рта. Надо было успокоиться и уснуть хотя бы ненадолго, но он не мог… Эрен упал в кресло и схватился за голову, положив локти прямо на кровать, которая была вдвое шире и намного мягче той, что они делили в хижине. Одеяло было тёмно-синим, с золотыми узорами, как и почти всё в этой спальне. Всё было таким ярким, кричащим, пафосные золотые листья и спирали на стенах слегка мерцали в свете огня, от чего голова болела ещё сильнее. — Я всё здесь нахер переделаю, — процедил он, зажимая пальцами пульсирующие виски. — Или уйдём с тобой куда-нибудь. Я просто не придумал, куда ещё тебя нести. Я должен обеспечить тебе… и остальным тоже безопасный дом. Поэтому, пока что мне придётся побыть в столице, но обещаю, либо я перестрою эту комнату, либо заберу тебя в другое место. Он закрыл лицо руками, ногти впились в скальп. Микаса всегда держала свою комнату в почти что спартанском порядке — даже в детстве. И его половину комнаты она старалась приводить в порядок, говорила ему, чтобы не разбрасывал игрушки и заправлял постель. Она приносила цветы, и на тумбочке у её кровати медленно росла коллекция сшитых вручную кукол, аккуратно расставленных по углам. Эта спальня вряд ли не понравится ей настолько же сильно, как не нравилась ему (она никогда, ни к кому и ни к чему не испытывала такой сильной ненависти, какую испытывал он) — она любила уютные места. — Наш домик был намного лучше, — он нервно сглотнул и отпустил голову, складывая руки на тяжёлое, но мягкое одеяло. — Он был… — он похлопал ртом, пытаясь подобрать слова. — Не знаю. Он был наш, а здесь всё чужое. Здесь нам не место. А наш домик… всегда был тёплый. Что-то в этих словах пробуждало слёзы на его глазах. Эрен глубоко вдохнул, слыша, как в голове повторяется «бесполезный ты нытик» — голосом его самого, Ханнеса, Хистории и многих-многих-многих других. Он закрыл глаза, представил себе знакомую мелкую спальню с кроватью почти во весь размер комнаты. Красные простыни, толстое лоскутное одеяло о трёх картинах — заходящего за горы солнца, восхода и луны. Над ними был лоскут с синим небом и двумя летающими птицами. Вокруг — деревья и звёзды. Оно было мягким, приятно-ярким и очень тёплым. Он надулся, как обиженный ребёнок. — Там всё было тёплым, — заскрипел он, будто голос превратился в наждачку. — На самом деле, всё было ненастоящее, но я до конца представлял, что ты там, рядом. Я ждал тебя. Я был уверен, что вот-вот ты выйдешь из дома и… Эрен не мог ей сказать, как всё продолжилось бы. Несправедливое несбывшееся будущее. — Ты так и не пришла. Я знал, что ты внутри. Ты спала, я не хотел тебя будить, — его рука потянулась к её лицу, желая проследить линию её расслабленных бровей, изгиб щеки. Он остановился. Он не имел права. — Я сидел на улице, готовил нам рыбу на обед. Ну разве это не тупо? Я даже не знал, как надо правильно чистить и потрошить рыбу, я подсмотрел в чужих воспоминаниях. Опустив взгляд на свои руки, он увидел на них слизь, ошмётки рыбьих внутренностей, блевотно-зелёную чешую. Повернув ладонь, он увидел густую кровь, которой на самом деле там не было, но… его руки были в крови. Он резко отпрянул от Микасы, чтобы случайно её не испачкать — ни кровью, ни грязью. Если хоть что-нибудь попадёт на неё… Мысль раскололась, разлетелась по разным сторонам. Нельзя, я и так подвёл её сильнее, чем получится какими-либо словами объяснить или понять.

Я не могу прикасаться к ней этими руками. Мне нельзя даже надеяться, что она позволит…

Как только кровь её коснётся…

И самая отчаянная мысль била его в затылок: «их кровь на её руках тоже». Эрен заглушил это, как мог, но никогда не забудет. Часть «как только кровь её коснётся» оказалась куда громче — остальное следовало фоновым шумом. — На самом деле, — начал он дрожащим голосом. Говорить громче, чтобы она не переживала, не было смысла — всё равно не услышит. Как только кровь с его рук её коснётся — это будет конец. Это был первый раз с тех пор, как Дрожь Земли закончилась, когда он был в таком ужасе. Если Микаса окажется замарана хотя бы в капле улики его преступления, то приговор (отсроченный? отменённый?) исчезнет, а на его голову тут же рухнет куда более жестокое наказание. — Виноват во всём только я. То есть, я и так это знал, но… тебя, любимая, бы я никогда не ранил, никогда-никогда. Я понимаю, я вынудил тебя пойти туда, где тебя могут ранить, но я не заставлял Фалько… Чтобы ты спала настолько долго… Он сжал окровавленную руку в кулак и вытер глаза в попытке сдержать слёзы. Он не заслужил плакать перед ней, а она не заслужила нести это бремя. На выдохе всё его тело задрожало, и он продолжал трястись, как дикое раненое животное. Пришлось впиться пальцами в лицо, чтобы не тянуться и не касаться её, потому что ему как никогда нужен был якорь, она была единственной, кто мог подарить ему такую блажь — и он не имел права её касаться. Эрен не верил в высшие силы — уж кто, а он мог от этого отмахнуться — но такая штука, как судьба, существовала. Он знал, потому что успел повертеть ею в своих интересах — манипулировал отцом, манипулировал самим собой, отдал все манипуляции на откуп Имир, и сдался судьбе сам — и так же знал, что судьба связала их с Микасой. Это было до того, как Имир обратила на них своё внимание. Привязав нож к метле шнурком, украденным из ботинка мёртвого отца-Аккермана, Эрен связал себя с Микасой, и скрепил их объединённые судьбы кровью. И в ту ночь он тоже должен был погибнуть. Наверное, что-то свыше просто недополучило с неё должок. Эрен не собирался позволять Микасе терпеть ещё какие-то лишения. Судьба существовала, он доказал, что способен подчинять её своей воле и вырываться из её когтей. Он мог освободиться из кандалов, вырвав собственные пальцы. Он мог жить дальше. Он не позволял чему-либо просто так встать у него на пути, не позволит сейчас, и… И… И была почти стопроцентная вероятность, что всё это «что-то свыше» он себе только что выдумал. В очередной раз. Со стоном он вжался лбом в край постели. Тело всё ещё тряслось. — Микаса, я так хочу, чтобы ты проснулась, — просипел Эрен. — Нам правда нужно поговорить. У него кружилась голова, когда стало интересно: а может, у него получится заставить её проснуться? Он ведь сделал что-то с Армином. Он не был уверен, как именно и что, но… он влиял на его тело. Он не собирался всерьёз насильно будить Микасу, но даже если бы — это будет далеко не худшей вещью, которую он приказал сделать, сознательно или нет. Титан остановился аккурат перед перепуганным Бертольдом, повернулся чуть в сторону и… Эрен захныкал. Об этом никто не знал. Имир с широко раскрытыми глазами смотрела, как он подстраивает смерть матери, но она исчезла. Он рассказал Армину, получил подобие понимания в ответ, но Армин забыл, и не в его власти было прощение подобного. Если кто из живых мог ему это простить — то только Микаса, для которой Карла тоже была матерью, хоть и недолго. Если он её разбудит — она его простит? За маму? За всё, что он сделал? За всё, что он сказал? У него в любом случае будет шанс извиниться. Что бы ни случилось после, даже если она не захочет когда-либо его видеть, по крайней мере, он искренне раскается перед ней. Искренне скажет, что её любит. И на этот раз не будет никаких заикающихся шарад — он задолжал ей это признание, как и многие другие. И… он выжил, и будет жить дальше, потому что не осталось причин, по которым проклятие могло бы вернуться. Эрен выжил, не умрёт через четыре года, и никакие войны с континентом им не грозили. «Больше нечем оправдываться», сухо подумал он. «Теперь поступай, как настоящий мужик». Звучало… даже воодушевляюще. Ливень по-настоящему сильно шумел, но Эрен всё ещё слышал дыхание Микасы. Со временем оно выровнялось, как будто она действительно просто спала. Он отстранился от кровати — в слабом свете огня было видно, что никаких кровавых пятен не осталось. Конечно, он ведь не в крови. Поэтому можно было снова взять её за руку и прижать кончики пальцев к её спокойному пульсу. Она вся была укрыта одеялом — ей было тепло — и чуть склонила голову в его сторону. Чёлка неряшливо упала ей на нос. Головная боль уходила от одного взгляда на неё спящую. Эрен откинулся на спинке кресла и попробовал дышать с ней в унисон. Он не пытался считать овец или просто думать о хорошем — вместо этого сосредоточился на слабом сиянии огня, касающемся её лица, и на дыхании. Его глаза медленно закрылись. Сны истекали кровью.

***

Горы серые, трава зелёная. Её конечности ощущались вырезанными из слоновой кости — одновременно тяжёлыми и хрупкими. Голова будто плыла в тумане. Виски пронзила боль, в животе что-то неприятно крутило. Ей было больно, но как-то на фоне, будто боль существовала отдельно от тела. Хотелось… тепла. Может, маминого, или тёти Карлы. Хотелось, чтобы кто-то обнял и утешил. Свернувшись калачиком в тёплом гнезде из одеял, она мечтала погрузиться в умиротворяющие объятия сна — но даже если бы были силы развернуться от яркого дневного неба и уткнуться носом в мягкую, пахнущую сладким подушку, птицы слишком громко пели и не давали уснуть. Над головой кричали сотни, тысячи птиц. Микаса спросонья уставилась в открытое окно — небо практически полностью потемнело от бесконечных стай, всех как одна летящих в одну сторону. Она не знала, что в той стороне. Она не видела солнца, не узнавала эти горы — они выглядели слишком высокими и зазубренными, как грудная клетка, торчащая из земли. Что-то тонкое и чуть острое царапало ей затылок. Она не могла понять, что это за чувство, но с ним она ощущала себя маленьким ребёнком. «Чужачка на чужой земле», слабо подумала она. «Мне здесь не место». Микаса продолжала смотреть и не шевелилась — во-первых, слишком вымоталась для этого; во-вторых… не хотела привлекать к себе внимание. Медленно приближающиеся горы, ярко-серые на фоне голубого неба, выглядели жутко и угрожающе. Птицы в их безумном полёте создавали ощущение, будто сейчас налетят на неё и сожрут. Она ведь с самого детства не страдала такими глупыми страхами. Вспомнилось, как она с папой видела, как оленята прятались среди кустов и зарослей полевых цветов — их единственной защиты и маскировки. Окно представляло собой шесть небольших стеклянных прямоугольников, два ряда по три штуки между рамами, крепко врезанные в бревенчатую стену, совсем как в родительском доме. Кровать, в которой она проснулась, была мягкой, словно большая подушка для драгоценного камня. Её было так тепло и уютно, и не хотелось отсюда уходить — само место не хотело её отсюда отпускать. Под безумным небом, перед горами-стенами лежал ковёр из сочной зелёной травы с редкими цветами — красно-оранжевыми, нежно-жёлтыми; и фиолетовыми колокольчиками, растущими до самого подножия серых гор. Казалось, они тянутся к ней сами собой. Чужачка на чужой земле. Эти горы не были похожи на те, что она видела в детстве. Мне здесь не место. Мягкий стрёкот тысячи крыльев и какофония птичьих криков, кажется, не собирались заканчиваться. Микаса, наверное, целую маленькую вечность смотрела, как они мчатся над её головой, поют и безумно кричат. Потом вибрация от звука проникла ей под кожу — очередная далёкая боль её тела. Ряды птиц начали редеть, как прохудившаяся нитка — кое-где среди них стало видно больше неба, потом и вовсе половину закрывать перестали, а совсем скоро Микаса увидела, как к горам пролетела последняя стая. Последними были редкие пары певчих птиц, но от них шума почти не было. Вибрация внутри неё не прекратилась. Ей стало теплее, ритмичный бой стал громче. Ледяная небесная голубизна полностью очистилась, и горы выделялись намного резче. Солнца не было видно, но небо становилось ярче само по себе, пока синий цвет не стал белым. Пока белый цвет не стал красным. Бой был настолько близко, что она могла назвать этот звук своим именем — гулкие шаги, марш гигантской армии. В животе скрутило сильнее. В ней рос страх, ужас, вина и стыд — и даже так она не сдвигалась с места, просто не могла. Когда армия подошла так близко, что мир за окном начал трещать и разрываться на части, деревья затряслись, как погремушка в руке младенца — ни один волос на её голове не дрогнул. Кровать стояла спокойно. Даже когда трава загорелась, превращая зелёный ковёр в огненное поле, на её коже осталось только умиротворяющее тепло, похожее на полуденное солнышко. Микаса закрыла глаза за секунду до того, как увидела бы голые мускулы его солдат. Она не хотела смотреть. В незнакомой постели сбитый ритм марша смерти звучал отвратительной колыбельной.