Набожность

В любовных перипетиях ты стоишь на коленях и шепчешь молитвы.

Твоя набожность обращена к моим ногам.

***

Армин жалел, что Габи в своё время добралась до огнестрела — но это не шло в сравнение с моментом, когда ей под руку попались ложки. Весь вчерашний день она не выпускала их из рук, если только не носилась со своей коллекцией битого кирпича. Она впала в лёгкую, медленно нарастающую нервозность и начала стучать ложками друг о друга, сложа руки на своих коленях. Тук-тук, тук-тук. Не самый неприятный звук на свете — спасибо, что она не нашла здесь какую-нибудь скрипку — но она не переставала стучать и действовать на и без того не особо мирное состояние всех остальных. Но никому не хватило духа попытаться у неё эти ложки отнять — потому что Кая вручила ей этот подарок, лишь бы Габи перестала впиваться пальцами в расколотые камни. Повезло хоть, что не порезалась. Сейчас она лежала на полу у камина, делила одеяло с Фалько и выстукивала какой-то ритм. Её тёмные волосы завились и спутались после дождя, капли мочили его плечо, и они не переставали жаться друг к другу телами и покрытыми синяками коленками. Он постукивал ногой в такт звенящим ложкам, и Армину стало интересно, была ли это какая-то вправду существующая песня с той стороны моря. Он собирался спросить Энни, когда они вернутся спать. Он поднял последний стул — старую, дряхлую развалину, сколоченную из брёвен и сенной подушки, которую с утра они достали из сарая. Он почти удивился, что последнее землетрясение его не развалило. Здесь, в сотне километров от застроенной Митры, толчки ощущались куда сильнее — не настолько плохо, чтобы причинять реальный ущерб, но несколько балок уже выбило, и они дважды переставляли мебель, чтобы никому случайно присевшему не прилетело по голове. Армин даже не мог сказать, что это самое сильное, просто именно от этого землетрясения проснулись почти все. Кому-то пришлось ещё хуже — несладко просыпаться после кошмаров о Дрожи Земли в реальном сотрясении. Все собрались на кухне Браусов. Габи и Фалько, как и остальные четверо приёмышей, окружили миссис Браус и молча ждали, пока она наблюдала за подогревающимся над огнём чайником. По комнате уже разнёсся успокаивающий запах магнолии. У противоположной стены, в кладовке Жан пытался достать горшок с мёдом, Райнер помогал мистеру Браусу намазывать домашнее масло на свежеиспечённый хлеб. Артур за ужином рассказывал, что масло было сделано с морской солью. Позже, уже лично Армину, он сказал, что этот перекус был в качестве утешения. Чтобы подбодрить детей после Сашиной смерти. Его собственные дети выглядели вполне себе энергичными. Слегка помятые от плохого сна, но они все были на ногах и толпились вокруг девчонки, убившей их старшую сестру. Армин рухнул в шаткое кресло, думая о детях Брауса. Никто из них не приходился друг другу родственником, и все были из разных деревень. Они стали семьёй благодаря такому воспитанию — так что же отличало Габи от других? Просто количество проведённого вместе времени? Смотря, как Ирина начала пальцами расчёсывать волосы Габи, складывалось ощущение, что отличий и вовсе нет. Неужели Артур и Лиза вправду взрастили в этих детях нечто, позволяющее с ходу воспринимать Габи как ещё одну сестру-сироту в семье? Потому что с точки зрения Армина, так оно и выглядело. — Во-о-от, всё готово, — сообщил мистер Браус, принеся поднос. Он был совсем босой — мокрые, грязные носки отправились в стирку после того, как пришлось вылавливать Габи посреди свеженачавшейся бури. — Сытные и солёные. Наешься и будешь хорошо спать, тыковка. — Спасибо, — прошелестела Габи, забирая свою тарелку. Её глаза были красными и опухшими от слёз, и она выглядела полностью мокрой и потерянной. Даже если бы на улице не стоял ливень, она всё равно была бы похожа на вытащенного из лужи котёнка. Впрочем, не то чтобы кто-либо из них, приехавших из столицы, чувствовал себя намного лучше. Жан развалился в недоеденном молью кресле, которое они вытащили с чердака сарая. Райнер присел около кучки детей, сам весь грязный и мокрый после погони за Габи, которую чуть не унесло шквальным ветром урагана. Они не успели прикрыть глаза, как тут же засопели — наконец-то смогли расслабиться в кругу знакомых лиц, пусть и будучи не в самом удобном положении. Энни опёрлась на Пик, которая свернулась на мягком, покрытом шалью диване, пальцы её ног касались бедра Конни. Сам Конни откинулся на спинке, одной рукой придерживая ручку инвалидной коляски Леви. Ох, Леви. Он более чем проснулся — был весь настороже, ворчал сквозь бинты на лице и постоянно вертел головой, пытаясь увидеть то, что было недоступно слепому перевязанному глазу, услышать то, что не слышало контуженное ухо. Прошли всего сутки, а он уже принял и учился компенсировать свои травмы. Прошли сутки. Если точно (Армин сверился с часами), тридцать один час, как Леви пришёл в себя. Из Митры не пришло ни единой весточки. Никакого намёка на новости от Микасы. Армину подумалось, что он может больше никогда и никакой весточки от неё не получить за всю оставшуюся жизнь. От страха засосало под ложечкой, от стыда обожгло уши. Скорее всего, она уже проснулась. Леви пришёл в себя, конечно, раньше (всего через несколько минут после первого землетрясения), но даже если Микасе надо было отдохнуть немного дольше, тридцати одного часа должно было хватить. Она проснулась, она была настороже, она была одна. Армин оцепенело принял бутерброд у Артура. Она была одна, но рядом был Эрен. Она ведь никогда не просила о большем, чем одно его присутствие. Габи снова забарабанила ложками по бедру — бум-бум, бум-бум; бум-бум, бум-бум, клац! Бум-бум, клац, клац! Как бы бедняжка себе новые синяки не посадила. И если посадит — остановит ли это её от игры? — Это… милая мелодия, — негромко сказала Кая, осторожно, будто боялась разбудить ребёнка. — В песне есть слова? Габи раздражённо фыркнула. — Это был проигрыш. И я не могу… правильно его сыграть! — Я знаю песню, — подал голос Фалько. — Давай, рассказывай, что там за текстá, — приказным тоном сказал Леви. Его голос всё ещё неестественно хрипел, но это, возможно, после сна. — Не надо, — попросила Габи и поморщилась. — Там глупые слова. — Так даже лучше, — сказал Леви. Габи положила голову на плечо Фалько, утыкаясь лбом в его шею. — Не хочу, — сказала она, абсолютно несчастная. Как котёнок в луже. Неоперившийся птенец, что не умеет летать. — Давайте, все сначала выпьют чаю, — мирно предложила Лиза Браус. — Он как раз заварился. У всех есть чашки? От прозвучавшего нескладного «да, мэм», Армину на секунду показалось, что он вернулся снова в школу. Закрыв глаза, он почти мог представить, что Габи и Фалько — это Эрен и Микаса. Правда, не совсем ясно, кому чей образ соответствовал. Он настолько устал, что не получалось трезво мыслить. Землетрясение и крики из комнаты Габи, Каи и Ирины перебудили всех в доме — и его выдернуло из сна, настолько тихого, что можно было принять за мирный. Ему снился холм в Шиганшине, куда Эрен и Микаса бежали, опередив его, но для него самого холм был песчаной дюной, а в небе плескался океан. Когда все добежали до большого дерева, вода внезапно захлестнула их, а луна над головой влекла к себе как приливные волны, так и их троих. Армин проснулся раньше, чем сон показал бы, куда их унесло. Это был не плохой сон, но он накрепко засел в голове, как не всякому удавалось. Тридцать один час. Микаса пришла в себя за последний тридцать один час. Армин старался себя не накручивать — конечно, она пришла в себя. Если бы она… если бы раны оказались намного хуже, чем все боялись, то Эрен дал бы об этом знать, он бы забрал Армина обратно в Митру. Если новостей не было — значит, всё в норме. Она просто медленно поправлялась. Если она собралась присоединиться к ним — то скоро они встретятся. Может, на рассвете, или ближе к ужину. Может, послезавтра или на следующей неделе, когда её нога достаточно заживёт. Луна увлекла его в новый прилив, и медленно, но верно тянула его к своему последнему берегу. Армин видел конюшню Браусов, полную сирот и раненых, и знал, что ещё очень долго никуда отсюда не уедет. Эрен привязал себя к Митре, добровольно взвалил на себя бремя национального героя ради них. А Микасу будет штормить то к одному, то к другому, пока она не сделает свой выбор — и он будет окончательным. «Но если не выбрать ничего, то это будет всё равно, что выбрать остаться с ним», подумал он. Потому что Эрен уже сделал этот выбор за неё, он выбрал её рядом с собой. Только чего стоил этот выбор, если Эрен созрел его сделать только после Дрожи Земли? Впрочем, Микаса и так всегда хотела, чтобы он выбрал её — встал в громкую позу и дал непрозрачно понять, что да, она нужна ему, он её заметил, она для него нечто большее, чем всё, к чему они за десять лет привыкли. В полудрёме, мысли Армина стремились вперёд ещё быстрее: «он как дракон на башне». Спрятал её, полный своей детской ревности, в два раза сильнее напуганный и бесконечно более злобный. Было бы неплохо, если бы при этом он стал чуточку смелее в чувствах. Армин открыл глаза, когда шаги Лизы Браус остановились возле него. Он поднял свою чашку, позволил наполнить, прежде чем вдохнуть сладкий летний запах магнолии. Он одними губами прошептал «спасибо», и Лиза, добрая и уставшая, улыбнулась в ответ. Его взгляд упал на Леви, напряжённо потягивающего чай, и на часы. Шёл обратный отсчёт, а ему оставалось только молиться, чтобы в один день они не поняли, что последняя секунда отбила слишком много времени назад.

***

Спрятавшись под окном, Эрен воткнул нож в кусок дерева и начал подслушивать, что там Хистория с Микасой говорили. Между ними повисла неестественно-душная атмосфера, несмотря на то, что они сейчас сюсюкали младенца. Когда Хистория зашла в комнату, держа в одной руке корзинку для пикника, а в другой — ребёнка, Микаса оторвалась от вышивки и слегка посветлела, но ещё не улыбнулась. Эрен не гордился тем, как радостно ему стало от этой реакции, но показывать это в открытую было бы слишком стыдно даже для него. Это всё из-за недосыпа. Он еле-еле проспал шесть часов, прежде чем его разбудило от кошмара и землетрясения, и после этого он даже не пытался снова ложиться спать. Ему хватило. Единственным социальным мероприятием на сегодня были крестины принцессы, и здесь должна была блистать именно Хистория, а Эрен сдвинется на второй план и спрячется где-нибудь, совсем, как сейчас. Он не был особо взбудоражен ожиданием, и не боялся туда идти, особенно с тех пор, как… — Но почему не хочешь? — проскулила Хистория. Эрен знал, что это нытьё наполовину притворное, Хистория никогда не опускалась до слезливых уговоров. Думая сейчас, до него дошло, что завтрак она притащила тоже взятки ради. — Я очень хочу, чтобы ты пришла! Имир нужна хотя бы одна тётя с моей стороны. От Вильгельма будут его родители и все его братья, а у меня совсем никого нет… Эрен резко выдохнул носом — что-то отдалённо похожее на смешок. Конечно, у Хистории никого не было. Нож в его руке сверкнул, и на секунду память подменила его видением о скальпеле. Девять лет назад, десять дней назад Эрен погрузился в чёрную, но расчётливую ярость, отец слепо сдался, и дети Рейсса были размазаны его руками — руками Эрена. — …Ради неё. Микаса, пожалуйста, можешь передумать? — Хистория, я правда не думаю… что это удачная идея. Эрен продолжил строгать деревяшку ножом — стружка отслоилась и упала на пол, в кучу к остальным. Он вроде как вытачивал погремушку. Смутно он знал, что делать — резьбе по дереву он выучился за чёртовы бесконечные часы в окопах — но при всём его навыке, даже если он и выточит что-то определённое, а не забросит, игрушка будет похожа на какую-то срань. Хистория не поменялась в лице. — Очень удачная. Эрен поднял глаза, Хистория звучала так по-другому в сравнении со вчерашним обменом любезностями с ним. Микаса тоже тупо моргнула, отрывая взгляд от ребёнка, что ей дали подержать. Она не переодела свою ночную сорочку, и накинула вчерашний синий халат. От этого образа — её в домашнем, с ребёнком на руках — у него похолодели руки, а в груди разлился жар. Я так хочу… …Он впился ногтями в кожу почти что до крови, чтобы обуздать собственные мысли. — Хистория, правда, я… — продолжила возражать она. — Я не думаю, что кто-либо будет очень счастлив меня там видеть. — Я буду рада тебя видеть! — абсолютно нагло заявила Хистория, притворяясь, будто между ними нет совершенно ничего, мешающего стать лучшими подружками. Микаса отшатнулась — но сама не отталкивала. Возможно, в её глазах пособничество Хистории было недостаточно весомым, чтобы никогда этого не прощать. — Но я не только об этом. Это будет прекрасный прецедент! Микаса пошевелила затёкшим локтем, на котором сопела принцесса. — Какой прецедент? Только сейчас напускная игривость Хистории начала сдавать. Эрен признал её проявившуюся политическую жилку — и Микаса, скорее всего, тоже. — Эрен ведь рассказывал, что стало с остальными? — деликатно спросила она. — Ну, с Армином, Конни, марлийцами? Эрен резко выпрямился. Ну нет, Хистория, ты не посмеешь… Микаса просто кивнула — неизвестно, насколько искренне, потому что с тех пор, как она очнулась, между ними настоящих разговоров было штуки три от силы. Вряд ли он донёс что-то помимо того факта, что всем пришлось срочно уезжать из Митры, а забирать её было слишком опасно. Возможно, Армин расписал ситуацию получше, но Эрен не читал письмо и не знал наверняка. — Ну вот и славно. Вчера это выносилось на обсуждение, — сказала Хистория. — Но всё почти сразу и закончилось, потому что по этому поводу Эрен выразился, м-м-м, очень доходчиво. Все, разумеется, в полной безопасности, но пока ты здесь, я думаю, это пошло бы на пользу как для… вас, так и для других иностранцев, которые остались на острове. Ну, знаешь, если мы не будем прятать тебя в четырёх стенах, как позорный секрет, — она подалась чуть навстречу Микасе, почти что умоляя. — Как бы мы ни выставили это на документах, суть в том, что никто из вас не сделал плохого, правильно? Во всяком случае, этого слишком мало, чтобы оправдать реальные наказания. Тебе нет смысла прятаться, понимаешь? Микаса закусила губу. — Ты пудришь мне мозги, чтобы я согласилась пойти. — Да, конечно, — признала она. — Потому что это очень важно для меня и моей девочки, и я хочу, чтобы моя лучшая подруга была рядом. И по поводу прецедента я не преувеличиваю, клянусь. Или я неправа, Эрен? — она резко повернулась в его сторону. При всём его удивлении подобному подбору аргументов, Хистория не сказала ни слова неправды. — Права. Я же говорил, что… остальные уехали ради своего же блага. Со своей стороны, я выдал им максимальную неприкосновенность, — Микаса тоже повернулась к нему, но с каким лицом, он не видел — пришлось втупиться взглядом в заготовку в руке. Поджав губы, он снова повёл по дереву ножом. — Раз уж ты в столице, могло бы пойти им на пользу, если бы ты… — он неопределённо помахал ладонью, — была у общественности на виду. Но ты не обязана. Ты не поправилась. Нет смысла выгонять тебя насильно на какие-то праздники, если у меня и так всё под контролем… — Но это ведь поможет? — спросила Микаса у Хистории, а не у него, чему Эрен одновременно радовался и возмущался. — Да. Там ведь не только ты будешь, но и выжившие марлийские военнопленные или добровольцы из других стран… — Так, Хистория, — рявкнул Эрен. Она бросила на него раздражённый взгляд, на что он только ей покривился. — Кого ты приплетаешь? Всё и так нормально, не превращай это в свои политические игрища. Хистория резко поджала губы, прежде чем заломить руки. — Ну и ладно! Не то чтобы я пыталась… — Нет, я вас услышала, — сказала Микаса. Опустив взгляд на ребёнка, она решительно кивнула. — Хорошо, я пойду на крестины. Хистория растеряла весь пыл. — Правда? — Да, ради тебя. И если это кому-то правда поможет… — Ура-а! — завизжала она, вскидывая руки и налетая на Микасу с объятиями. В груди Эрена что-то туго натянулось. — Спасибо-спасибо! О-о, Мика, мне так тебя здесь не хватало! — Хистория, — сдавленно позвала Микаса, заглушённая её плечом. — Осторожнее с ребёнком. Та отстранилась и с ухмылкой пожала плечами. — Всё с ней будет хорошо, я не настолько сильно давила, — она опустилась на колени и ткнула дочку пальцем в пухлую щеку. Она начала снова сюсюкать. — И даже если немного надавлю, это будет справедливо! Ну-ну, маленькая, хорошая, милая малышка Имир, разве мамочка неправа? Кто отдавил мамочке все почки? — Хистория. — Ой, Микаса, я на тебя посмотрю, когда своих нарожаешь, — её палец скользнул от скулы ко лбу, мягкому, как пёрышко. — Моя большая здоровая девочка. Стоила каждой секунды этих паршивых родов. — Могу поверить, — пробормотала Микаса. Она склонила голову и тоже глянула малышке в лицо — ещё не улыбалась, но её выражение было мягким и полным благоговения. Эрен резко задышал и ему снова пришлось отвернуться. Его грудь разрывало изнутри от злостного, голодного желания, и в то же время его голова раскалывалась, десятки образов и сцен чужой памяти встали перед глазами… Имир…

…Мариярозасина плакала, вдохнув первый глоток воздуха, вся перемазанная в крови и плодных водах.

…Ткань была испачкана в крови и кусках мяса, а рядом стояли готовые порции.

…Полуслепых светлоглазых младенцев швыряли туда-сюда, отнимали из рук матерей слишком маленькими, чтобы они могли осознать, за что умирают.

…Микаса нежно прижимала пальцы к подбитому носу девочки, вытирая кровь.

Воспоминания разрывали его, как бумагу, оставляя его помятым и изодранным изнутри. И нисколько не задевая его дикое, пульсирующее, звериное желание. Оно спутывалось с ужасом, тонуло в желчи, подступало тошнотой к горлу, цеплялось за остатки стыда и совести, которым очень вовремя нужно было о себе напомнить, выжигая в нём белые пятна, словно от слепящего фонаря, и даже так… — Будет весело! — пообещала Хистория. Эрен слышал её голос будто из-под воды. Он воткнул нож в заготовку и зажал ладонью висок, пока яркая, звенящая боль пронзала его череп, а перед глазами всё плыло. Он закрыл глаза, но видения стали только красочнее и хуже — случайной мысли о Микасе хватило, чтобы вернуть его в сознание (как обычно), но он ещё не полностью вырвался из потока. Они передавали детей вперёд. Имир видела это и с отстранённым любопытством наблюдала, чем же эта бессмысленная отсрочка закончится. Гул в затылке стал громче, Эрену будто орали в уши со всех сторон, и он помнил её холодное презрение к матерям, которые позволили своим детям умереть где-то помимо их объятий, которые молились о шансе спастись хотя бы им, вместо того, чтобы утешать их и успокаивать, как и положено хорошей матери. Она бы поступила именно так. Её муж сказал бы, что она должна поступить именно так. Эрена зашатало и начало тошнить. А ведь некоторые из них ей же и молились. Эрен слышал их предсмертные молитвы (древние молитвы об одном и том же, но в разных формулировках разных культур) так же ясно, как и предсмертные вопли. Они, блядь, молились — Великая Матерь, или Хлиффа, или Добрая Хефьяминн. Сотни и тысячи голосов отдавались эхом в его голове, и он при желании мог расслышать каждый. Пустыня молчала; а люди были очень громкими. Он всё слышал, как слышала и Имир. Но Имир не слушала никого, кроме Эрена, даже если она слышала… На грани собственного сознания, за секунду до того, как Эрен разбился на тысячу острых фрагментов и разлетелся на ветру, как лепестки цветов разносило ураганами на континенте (всё по его вине, это всё сделал он, за это был ответственен только он), его разум спасительной соломинкой сплёл окончание одного воспоминания с началом другого. Даже если она слышала… Микаса в слезах сидела за столом, ресторанный зал заливало утренним солнечным светом, и она слушала, как он снова, и снова, и снова кормил её ложью, и не останавливался, пока не увидел, что в ней что-то сломалось. Его охватило облегчение вперемешку с бесконечными сожалениями. Он отлично знал, что не должен был говорить ей ни слова из того, что прозвучало в ресторане — и в это знание он вцепился, впился ногтями и отказался отпускать. Ни в едином слове не было смысла — никакого-никакого-никакого — но она была такой красивой; она всегда была красивой, когда плакала; она всегда-всегда была неизмеримо красивой, такой совершенной, до боли прекрасной, что иногда на неё было больно смотреть. Ему всегда хотелось, чтобы Микаса была последней, что он увидит за секунды до своей смерти; он ведь никогда не выносил, когда она плакала, так как же смог выдержать сейчас? Наверное, благодаря Армину — потому что Армин был рядом с ней, готовый заступиться, и именно на нём Эрен сорвал свою беспомощную, жгучую, детскую ярость, пока Микаса не начала умолять его остановиться… Если бы она просто попросила его остановить весь этот ёбаный план — при чём, попросила в правильное время, в правильном месте и правильными словами — он бы тут же с радостью всё свернул, ну как же она этого не понимала? Разве она не знала, что… …Нет, не знала. Ей неоткуда было это узнать, а он уже никогда не расскажет. Эрен дышал тяжело. Дышал медленно. «Она слышала», загонял он одну эту мысль себе под кожу, позволяя этой единственной полоске агонии пронзить сердце насквозь. «Она всё слышала». Она слышала его до последнего слова. Он разбил ей сердце без единой веской причины. Он всегда так поступал, а она не могла подарить ему всю свою любовь — но господь, зачем же он зашёл так далеко? Вредный мальчишка, как и называла его мама, когда он в очередной раз встревал в драку, когда он в очередной раз бросался оскорблениями в адрес военной полиции, когда он в очередной раз огрызался на Микасу, когда она несмотря ни на что пыталась помочь ему, а потом его же стараниями унывала, грустила и прятала лицо в шарфе. Вредный мальчишка. Мама больше его не любит, правда ведь? Из-за того, во что он вырос, из-за всего, что он натворил. Из-за того, что его же руками её больше не было рядом, чтобы его любить, но даже если бы была… она бы не любила. Она слышала. Микаса слышала всё, что он хотел и успел ей наговорить — но не его зов в Дрожи Земли. Она не услышала его так, чтобы это сыграло хоть какую-то роль, помимо очередной боли на её голову, и даже если это был не самый уместный пример, она ясно слышала, как он сказал, что её любит, и ничего не ответила. Просто смотрела на него, как будто он говорил на непонятном языке. Как будто он вообще не был человеком. Ему было больно настолько, что он почти не выдерживал, еле дышал от боли. Это почти шло в сравнение с отрезанной ногой и выколотым глазом, и эту боль он понимал намного лучше. Он сам навлёк это на себя, и только ему теперь это переживать. Он не мог винить Микасу, но это она нанесла ему травму, и однажды она позаботится о том, чтобы у него больше никогда и ничего не болело. Либо так, либо однажды он обнаружит, что уже не так сильно болит, или он сможет отвлечься на что-то более важное. А до тех пор он будет своё разбитое сердце лелеять, держать на руках, как родное дитя, и нежно качать у груди. Девочки продолжали общаться. Хистория больше не пыталась состроить само обаяние, и между ними вернулась неловкость. Он слышал слова, они складывались в какой-то диалог в его голове, но не имели даже малейшего смысла. Окна в комнате Микасы выходили на западную часть гостевого крыла и сад. Ничего особо прекрасного — белый мрамор, бронзовые гребни, черепица лазуритового цвета. Сады из-за дождя превратились в болото, прорезанное широкими серыми дорогами. Здесь никогда ничего не было, кроме редких постриженных живых изгородей, и двор в основном зиял пустотой, как выколотая глазница. За что погоду можно было поблагодарить — так это за пейзаж, который если и был виден через затуманенные от холода стёкла, то в любом случае стал размазан в дожде. Ему не обязательно было смотреть на очередные последствия. Что же будет, когда земля преодолеет своё шоковое состояние и приспособится к порядку, который он за шесть дней построил? Как долго Микаса будет стоять и смотреть на это всё рядом с ним? — Э, не знаю даже… — сказала она, в её голосе звучала глубокая задумчивость. Он мысленно нарисовал перед собой её лицо — в двух вариантах. Как она могла выглядеть сейчас и как она смотрела на него в ресторане. — В ночнушке я точно не могу пойти, да и твоя одежда на меня не подойдёт… — Хм-м, и правда не подойдёт. Но знаешь? — сказала Хистория. — Моя семья здесь не жила, но они часто приезжали в город на всякие светские сборища, а у Фриды были другие дела, и не всегда получалось решить их из загородного поместья. У неё во дворце остались личные комнаты; отец не позволял выбрасывать оттуда её вещи, да и я тоже против. Пауза. Пульс Эрена медленно, но начал успокаиваться. Сердце колотило по рёбрам — абсолютно целым, без намёка на острые сколы и куски отломанных костей, терзающих его тёплое тело изнутри. — …И? — И, Фрида была примерно твоего роста; их мама была высокой. У неё были чёрные волосы и около-серые глаза, как у тебя. Я почти уверена, что в её гардеробе найдётся платье, которое тебе подойдёт, — Хистория притворно повела плечами от холода. — Правда, через пару лет оно будет считаться вышедшим из моды старьём. Но я думаю, тебе такие вещи не принципиальны. Если бы Эрен мог сейчас нормально дышать, он бы в голос хохотнул. Мысль о том, что Микаса будет волноваться о том, насколько её платья могли выйти из моды, настолько была нелепой, что в голове не укладывалась. Она могла надеть мешок из-под картошки и всё равно будет прекраснее полнолуния. Он снова вспомнил, как стоял в тишине зимних снегов, смотрел на танцующие зелёно-сине-фиолетовые сияния и желал, больно и нетерпеливо, снова увидеть улыбку Микасы. Ничто в мире не могло, и никогда не сможет её затмить. В голове пронеслись строчки из Священного Писания, что привезли из-за моря. Kveldsongr enda bjallir fyrir Sinn. Имир, наверное, была бы не против видеть Микасу в церкви, посвящённой себе. Она сама почитала её как свою потенциальную спасительницу и отчаянно верила в неё. И всё же, она была такой злой богиней. Эрен стиснул зубы. Ответ Микасы Хистории затерялся в безумном звоне церковных колоколов под рушащимися башнями. О чём бы девочки ни разговаривали, оно прошло мимо его ушей. Небо продолжало изливать на его глаза свою ярость. Эрен вжался виском в прохладный камень оконной ниши. Он еле держался в пространстве, будто его забросило в бурное море. Он ведь и океаны разрушил, точно же. Ничто в этом мире не осталось целым после его кровавого марша и оставленных кровавых следов — ни моря, ни земли, ни небо; ни Хистория со своей дочкой, ни даже Микаса, хоть и в другом смысле. Œðri hon, en allr þiauþ ór Allrheimar. Его губы дёрнулись, изнутри вырвался смешок. «Песнь о Матери» была написана как стихотворное изложение жизни Имир примерно через пять столетий после её смерти, и была довольно далёкой от истины. Как и всё остальное, что досталось ей от потомков на Путях, это Имир печалило — но именно эти стихи от корки до корки учили многие её наследники, и теперь эта память змеёй вилась по мозгам Эрена. — Ну, если совсем будет плохо, я найду тебе шаль, — сказала Хистория. — Ради них можно и в моём шкафу порыться, да и платье будет смотреться посвежее. О, точно, я принесу тебе светло-сиреневое! — Это то, что с бабочками? Эрен слушал их, просто чтобы слышать свою реальность, а не дурные воспоминания.

***

Когда малышка Имир начала ныть, Хистория почти что выдохнула с облегчением. Не то чтобы ей не нравилось проводить время с Микасой (даже в контексте последних событий; особенно в их контексте). Микаса была её самой близкой подругой и, наверное, единственной из оставшихся. Она не была прямой подчинённой, не поженилась с ней, чтобы во имя высшего долга сделать ребёнка, и не она втянула соучастницей в план по истреблению всего живого за пределами острова. Хистория не могла винить Микасу за её обиду; напротив, её сердце наполнялось теплом и благодарностью за попытки взаимно поладить, но… стену между ними можно было заметить с километрового расстояния. Неприятно, всё-таки, когда попытки выстроить что-то похожее на сестринскую связь, натыкались на барьер намного более серьёзный, чем обычная сдержанность, к которой все привыкли ещё в кадетском корпусе. Хистория рожала в комнате, полной медсестёр, имена которых она забыла, едва начались схватки. Вильгельма впустили (хоть что-то), но он не держал её за руку. Вместо него Хистория сжимала верёвки, пока её тело разрывалось на куски, и она так сильно-пресильно хотела, чтобы рядом была мама, которая любила бы её так же сильно, как сама Хистория любила создание, что сейчас причиняло ей невообразимые страдания. Или бабушка, с её грубой хваткой костлявых рук и суровой речью. Или Фрида. Или Имир. Она не винила Микасу за попытки держать дистанцию, но так хотелось иметь рядом настоящего друга, который был бы девушкой. Она любила Вильгельма, с каждым днём, что она видела, как он искренне обожает их общую дочь, она ценила его всё сильнее, но он даже близко представить не мог, как ей было больно. А Микаса была её лучшей подругой; она всегда была рядом и по-матерински заботилась об окружающих. Она учила Хисторию заплетать волосы, когда та ещё была двенадцатилетней Кристой. Она помогала на занятиях по рукопашному бою, когда Шадис просто не мог нормально поставить ей удар против воображаемого врага больше её в пять раз. Она подставила плечо, когда Хистория получила письмо Имир и долго плакала. Она была единственной, кто хотя бы отдалённо понимал, каково это, когда тебя садят на пафосный пьедестал и придают напускную важность твоему происхождению. За последние годы было очень мало вещей, которые Хистория не могла обсудить с Микасой, и теперь, когда наружу всплыл её худший из секретов, она просто хотела, чтобы её подруга вернулась. Любая её привязанность теперь была заперта под семью замками, и всё, что Хистории оставалось — уговаривать хоть как-то поддерживать взаимный разговор. Но конечно, было бы попроще общаться, если бы в тени под окном не прятался Эрен, как какой-то монстр из-под кровати. Малышка Имир начала кривиться, прежде чем захныкать от голода — и Хистория с Микасой тут же сочувственно заворковали. Микаса передала ребёнка, и Хистория посадила ту себе на предплечье, потирая кругами по мелкой спинке. — Ну, ну, маленькая, — зашептала она. — Тише, тише, моя хорошая. Моя любимая малышка. Микаса потёрла своё ухо, её рукав соскользнул, обнажая повязку, под которой прятался набитый на коже герб Азумабито. — Так жалко. Наверное, иногда раздражает, когда она плачет? — Ой, когда мне есть хочется, я тоже начинаю злиться, — сказала Хистория. — По крайней мере, я не неделю назад узнала, что такое хотеть есть. Итак, — печально улыбнулась она, — я пойду покормлю её. Давай, я вернусь через пару часов, сразу с платьями, чтобы ты примерила? Микаса молча кивнула. — Ну, тогда увидимся, — распрощалась она и поднялась с кровати. Микаса кивнула ещё раз. Эрен так и сидел под окном, откуда не вылезал с той самой секунды, как пришла Хистория, и выглядел ещё хуже, чем час назад. Он даже не пытался как-то провожать Хисторию, всё его внимание было сосредоточено только на Микасе. Едва дверь за спиной захлопнулось, дышать стало легче — и Хистория полной грудью вдохнула сладкий, почему-то очевидно детский запах малышки Имир. Она вяло улыбнулась, целуя мелкую светловолосую макушку. — Я знаю, детка, кушать хочется. Но потерпи пару минут, ладно? Имир чуть затихла. Хистория вдохнула свободнее — малышка на её руках была такой драгоценной. Она была ценнее всего мира. Она была собственным маленьким миром Хистории в её же руках. Было немного стыдно за такие мысли, но радость слишком перевешивала. Хистория медленно пошла вдоль коридора, вниз по лестнице. Интересно, знал ли Эрен, что он забрал для них с Микасой крыло, вообще-то, предназначенное для семьи королевских наследников. Если бы история пошла по-другому, сейчас в этих комнатах жил бы её старший брат Урклин со своей супругой и их детьми… но это было бы странно, потому что её семья никогда не жила в этом замке. Они бывали здесь время от времени, как она и рассказывала Микасе, но Хистория — первая носительница королевской крови, кто хотя бы отдалённо относился к этому месту, как к своему дому. Если понятие «королевской крови» ещё имело какое-то значение. На выходе из галереи она столкнулась с бригадой медсестёр. Старшую медсестру, леди Элизу, она знала — но остальных даже в лицо вспомнить не могла. Они тупо моргали, увидев её на пути, а потом тут же залопотали, как гусыни. — Ваша милость! — начала леди Элиза. — Что вы здесь делаете? — Я навещала Микасу, — Хистория уклонилась от руки медсестры, потянувшейся проверить её температуру. — Спасибо за беспокойство, но я в порядке. — Принцессу пора кормить, — подсказала она. Хистория еле сдержалась, чтобы не покривиться от раздражения, опалившего ей грудь. Она сама прекрасно понимала своего ребёнка, спасибо. — Верно, — натянуто улыбнулась она. — Я догадалась. Я просто несу её, чтобы заняться этим в своих покоях. — Это чудесно. Некоторые молодые матери даже через несколько месяцев не могут с ходу различить, почему дети плачут… — Я не в их числе, — отрезала Хистория, улыбаясь во все зубы. Она знала, что нужно её малышке, и она обеспечила её всем необходимым намного быстрее, если бы эта кошёлка не занимала время пустой болтовнёй. Она уже была хорошей матерью. Её Имир никогда не будет знать тупого голода, и не будет бояться монстров под кроватью. Её ребёнок ни единого дня, ни единой минуты своей жизни не будет сомневаться, что родители любили её, хотели и ждали. — Я ухожу. А к вашему сведенью, в её комнате сидит Эрен Йегер. Леди Элиза только вздохнула. — Я не сомневалась. Уважаемый лидер так предан ей. — Не поспоришь. До встречи. Хистория прошла мимо них и не оборачивалась, когда пересекала длинный коридор, ведущий к королевским спальням. Этот коридор был построен специально, чтобы водить здесь гостей, и это было заметно. Начищенные плитки пола, идеально ровная кварцевая кладка между мраморными колоннами, окантованные золотом отполированные деревянные панели по пояс, окна до самого потолка с витражами в центре (ныне залитые дождём), алебастровые люстры со свисающими капельками-бриллиантами. Эта напыщенная роскошь резко контрастировала с уютным дубовым деревом и мехами, царившими в интерьере королевских покоев. Хистория видела только дверь в свою галерею. Она не бросила и взгляда на картины и гобелены, шёлковые портьеры и статуи; она видела их все сотни раз, и в сравнении с её маленькой дочуркой они не стоили даже крупицы её внимания. Малышка Имир уже икала от подвывающего плача. Её светлые глазки были полны разочарованных слёз, она сжала крошечную ручку в кулак и потянула к беззубому рту. — Ш-ш-ш, — успокоила Хистория, усаживаясь на диване. — Тише, всё хорошо, моя милая. Моя хорошая, мама здесь. Мама здесь. Она придержала Имир подбородком на макушке, удерживая одной рукой, а второй пытаясь ослабить воротник платья. Едва ткань открыла грудь, малышка замолкла и потянулась вперёд, и Хистория притянула её вплотную. Почти смешно, как быстро у Имир высохли слёзки и разгладилось личико, когда её начали кормить. — Ну вот, — проворковала Хистория. — Потерпеть было не так уж и сложно, согласна? Моя умница, ты такая молодец. Она вздохнула. Ей тоже стало легче от кормления, да и просто нравилось ей проводить время с дочерью. Тёплый вес на руках, тепло её лица на груди, попытки малышки Имир, сосущей грудь, рассмотреть материнское лицо — всё это придавало ей чувство собственной важности намного большей, чем она могла осознать или пояснить словами. Хистория провела пальцем по щеке малышки Имир, думая, а кормила ли её саму грудью Альма? Ну хотя бы раз. Скорее всего, нет. Кормила ли грудью мама её Имир? Возможно. Что-то в Имир кричало о том, что она была любимым и желанным ребёнком. Хистория не знала, как она в итоге оказалась там, где оказалась, но она просто чуяла нутром, что доброта глубины души Имир была качеством врождённым, доставшимся ей по наследству. Она была девушкой немного скрытной — в основном скрывала свою доброту, сострадание и бескорыстие под фасадом бойкой гордыни и грубого веселья. Хистория даже сейчас не простила Имир её внезапно прорезавшуюся жертвенность. Она негромко запела, покачиваясь взад-вперёд. У её мужа, Вильгельма, были тёплые карие глаза, и веснушки, которые резко выделялись на летнем солнце — он, как и три его брата, унаследовали это от их матери. Хистория надеялась, что его дочка тоже их унаследует. Когда Вильгельм вылетел из спальни, чуть заспанный и в потёртой рубашке, он обнаружил Хисторию с блестящими от слёз глазами. — Оу, — выдохнул он, звуча абсолютно потерянным. Он приложил руку к груди, стараясь успокоить дыхание. — Извини за шум. Я проснулся один, думал, с вами что-то стало. Хистория с улыбкой пожала плечами. — Я решила, что ты заслужил хорошо отоспаться. Ты и так сидел с ней вчера весь день и пол-ночи. Кстати, ещё раз спасибо… — Да без проблем, — прервал он. — Я здесь для этого и сижу, — он отдышался и подошёл, чтобы присесть на подлокотник дивана. — Куда ходила? — К Микасе… и Эрену, наверное. Он у неё сидел. — Надеюсь, хоть в настроении? — М-м-м, не знаю даже. Вроде бы бросаться на людей и орать матом за любой раздражающий чих не собирается, но всё ещё смотрит на меня волком. Не думаю, что это намного лучше. Вильгельм тряхнул головой. — Судя по тому, что я о нём успел узнать, он всегда такой? — Вроде того, — хихикнула Хистория. — Ты хоть выспался? Сегодня большой день, крещение нашей девочки будет для тебя официальным выходом в мир аристократии. Готов? Он выпустил лёгкий, болезненный и совсем невесёлый смешок, протяжный, как стон расстроенного аккордеона. — Даже если нет, выбора у меня не будет? Она понимающе поморщилась. Её бедного, храброго работягу натурально выбросят перед толпой. — Отчасти будет. Не переживай, если что — отвлекай всё внимание на Имир. Это не так ужасно, как может показаться. Зато ты наконец-то на мне женился, — утешила Хистория. Уилл медленно кивнул. Он очень долго предлагал пожениться, даже до того, как она забеременела, но Хистория откладывала согласие до последнего, как будто реальность магическим образом поменяется, если не обращать внимания ни на неё, ни на причины заводить ребёнка. А потом она решила, что ребёнок должен родиться в законном браке. — Микаса тоже придёт, так что, ты будешь не единственным шоком на мероприятии. Её нежный, кроткий Вильгельм резко вскинул брови. — Вот это… сюрприз. — Есть такое, — пожала плечами Хистория. — Если она остаётся в столице надолго, то я думаю, чем скорее Эрен выведет её в общество, тем проще ей самой потом будет. Ну, и люди, наверное, быстрее перестанут считать его… настолько жутким. — М-м, думаешь, это правда надолго? Она тяжело вздохнула. — Не знаю, честно. Но надеюсь, что да, я бы сильно по ней скучала. И на самом деле, не хочу даже думать, во что превратится Эрен, если она решит уехать. — Это кошмар какой-то, — пробормотал Вильгельм. — Представлять его в состоянии ещё страшнее, чем сейчас. — Вот-вот. Дальше разговор не задался. Уилл сам по себе не был разговорчивым, а у Хистории, особенно после попыток клешнями вытаскивать из Микасы хоть какие-то натянутые ответы, закончилось любое настроение поддерживать светские беседы. Но с ним тишина была комфортной. Вот так и получается — проводишь с кем бы то ни было три месяца в активных попытках зачать ребёнка, и между вами складывается абсолютно неизбежное взаимопонимание. И Уилл ей нравился, он как раз проходил на грани между достаточным вниманием к жене и уважением к королеве, и с ним было… просто легко. Как быть рядом, так и общаться, и он был таким простецким… в общем, она была рада, что выбрала в партнёры именно его. Имир закончила есть. Хистория посадила её личиком у своего плеча, похлопала по спинке, и передала Уиллу, чтобы спокойно поправить своё платье. — Когда начинать собираться? — спросил он, укладывая малышку на собственной руке. — Если хочешь развеяться — я хотела пойти искать платье, составь мне компанию. Он поморщился. — Не думаю, что я там сильно пригожусь. И ты, вроде как, уже выбрала платье, нет? — Так это не для меня, а для Микасы. Покои Фриды никто не трогал, там должно быть что-то подходящее. — Ну… здесь не знаю, ты в платьях авторитетнее меня. — Я во всём авторитетнее, — с наигранной властностью фыркнула она. — Я же королева. Уилл только улыбнулся, любяще и совсем не впечатлённо. — Как скажете, ваше великолепие, — он опустил взгляд на малышку Имир, прежде чем опуститься на колено и протянуть руку. — Ну что, юная госпожа, поведёте? Хистория хихикнула от этого обращения, но руку приняла. Покои Фриды находились недалеко, но из-за лёгкой хромоты Хистории пришлось какое-то время всё-таки потратить. Пока они дошли до сияющего коридора в мраморе и красном дереве, от попыток Вильгельма усадить её на отдых пришлось натурально отбиваться — она сбросила с себя его руку и, игнорируя острую боль в бёдрах, поковыляла до знакомых комнат, где её сестра и проводила своё основное здесь время. Вся её память о Фриде была в основном подёрнута дымкой. В последний раз она видела сестру в свои десять, будучи неразумным ребёнком, да и сама Фрида, навещавшая её, вела себя совсем не как та Фрида, которая приезжала в столицу по делам. И даже так, Хистории нравилось думать, что от впитывания здешнего интерьера она училась лучше понимать Фриду. Обстановка была почти такая же, как в личных королевских покоях — богато украшенная деревянная отделка, кровать с балдахином, украшения на столиках и тумбах и картины на стенах. Меньше и скромнее, чем у неё, но не менее знакомо. Занавески и покрывала были в серебряных оттенках, под стать тройному зеркалу на туалетном столике — там же лежала давно забытая расчёска, из которой никто так и не вычистил длинные чёрные волосы. Стоял запах старой пыли и чего-то хвойного. Можно было ощутить нависший над плечом призрак покойной сестры. Шкаф открылся легко и тихо — никакого скрипа петель или шума моли. Тени цеплялись за небольшую коллекцию длинных платьев, и все были разные: там серое, там золотое, там зелёное; где-то с цветочными узорами, где-то были вышиты маленькие солнышки, с одного спадали длинные кружева. Все, как одно, были стильными и достойными королевы, даже если Фрида никогда не появлялась на публике с этим титулом. Хистория оценивающе хмыкнула, двигая вешалки. Не один раз она брала Микасу и Сашу с собой к портному — чаще всего просто поддержки ради, но перед поездкой в Марли она позаботилась, чтобы подруги были принаряжены как следует. В тот момент она уже пыталась забеременеть, и её тело преследовало странно-неприятное ощущение, она волновалась за друзей, она была в ужасе от плана Эрена и к горлу вечно подкатывала тошнота от чувства вины… Ей хотелось их забаловать — её подруг, единственных выживших молодой гвардии разведкорпуса, где жизнь сделала их не девочками, но женщинами. И тогда она запомнила мерки Микасы. Наверное, сработала чуйка, что в один день эти знания пригодятся. Микаса была повыше, чем Фрида, но десять лет назад под нижние юбки обязательно надевался кринолин — поэтому без него подол будет как раз ей по лодыжки. О подходящей обуви она вовремя не подумала, но если туфли Фриды не подойдут — всегда можно было обойтись лёгкими кожаными балетками. Она могла бы успокоить, что никто не обратит внимания, но это будет самой кричащей ложью. Все будут смотреть на Микасу. Все будут пялиться. Пожирать взглядами. Но лучше пусть это случится сейчас, чем потом. Микасе будет проще вписаться в это общество, если в первую же неделю она покажет, что является такой же частью нового порядка, как и все остальные. «И всё же, Микаса никогда не любила стоять в центре внимания», подумала Хистория, отодвигая вызывающее красное платье. Надо было выбрать что-то поскромнее. Сколько лет она не копалась в старой одежде Фриды. Кажется, это случилось всего один раз — в тот день, когда Хистория в принципе узнала о существовании этих покоев. Её укололо ностальгией по одинокой девочке, которой она являлась, когда к ней приходила старшая сестра, и по девушке, которая только-только впервые примерила корону. Проведя пальцами по рукаву, украшенному кружевными розами, она не могла не задаться вопросом, смогла бы Фрида принять выбор, который Хистория в итоге совершила? Не как Прародитель и не как королева. Как Фрида. С другой стороны, невозможно было отделить Фриду от Прародителя. Хистория не знала сестру до того, как ей досталась эта сила, и в каких-то моментах её было не отличить от самой настоящей богини. «Может, это и значит быть королевой», подумала она. Фрида отдалась во что-то большее, чем она сама, и Хистория в каком-то смысле поступила так же. Они были королевами, но по-разному: Фрида никогда не претендовала на официальный титул, но в одном её мизинце было власти больше, чем у всей аристократии; Хистория носила корону, но весь остров и то, что осталось от внешнего мира, знали, что она просто подставная мордашка, а кровь в её жилах была пережитком почти неделю, как ушедшей эпохи. Эх, титулы, родословные, власть — и только одно из трёх имело реальное значение. Она потянула за складку тяжёлой тёмно-синей юбки, ткань слегка мерцала, как звёзды в океане. Платье было простым, с длинными рукавами и пышной юбкой, с расшитыми серебряной нитью капельками и лепестками. Вырез открывал только изгиб плеч и ложбинку между ключицами — для Микасы было как раз достаточно скромно. Хистория встала на цыпочки, чтобы снять платье с вешалки — многослойные юбки, по идее, должны были сгладиться на кринолине, но на первый взгляд, даже без него они не должны собираться неловкой кучей ткани у пяток. Микаса в любом случае была грациозна, как танцовщица. Хистория повертела ткань в руках, оценивая, как слабое освещение в комнате подчёркивало ткань цвета индиго и блестящее серебро. Неброско, но симпатично и очевидно дорого. Одна краска, насыщеннее и глубже, чем тускло-голубые перья Крыльев Свободы, наверняка стоила… — Как тебе? — спросила она. Вильгельм в ответ промычал что-то неопределённо-положительное, но иного Хистория и не ожидала. Достав из аккуратно сложенной стопки на нижней полки тонкую нижнюю юбку и пару самых не пафосных туфель Фриды, она закрыла шкаф. — Если ей не понравится, выберу другое. Пока что давай вернёмся к нам. Микасе сейчас всё равно осматривают и промывают швы, а я хочу поиграть с Имир. Её надо продержать бодрячком до церемонии, а на крестинах она как раз будет спать. — Звучит как план. Давай поменяемся, — он потянулся за платьем. — Оно выглядит тяжёлым. Хистория обменяла сложенную ткань на дочку, малышка Имир издала тихий весёлый звук, и было невозможно не прижать её к сердцу. Она ещё раз осмотрелась, вдохнула хвойный аромат, оценила отблески пасмурного дневного света на серебре, и выпрямилась, готовая уходить прочь. Эпоха ушла. Может, она позволит храму имени её сестры постоять ещё немного, но занялся новый день.

***

Осмотр проходил нормально. В голове Эрена, где-то в глубине его памяти (но в доступности достаточной, чтобы можно было пользоваться), хранились почти два десятилетия врачебной практики. Когда он отрезал свою ногу, он знал, как сделать эту рану максимально правдоподобной. Когда он выкалывал себе глаз, он знал, какие нервы разорвёт. Когда они остановились на руинах приморского городка, он знал, что первым делом надо проверить сердцебиение и голову Микасы — но жгут поручил завязать Армину, потому что не доверял собственным дрожащим рукам. Весь его опыт не помогал понять, что именно с ней не так, почему она, в отличие от остальных, в себя не приходила, но даже самый далёкий от медицины человек понял бы, что она в серьёзной опасности. Сейчас всё обошлось, но это не значило, что металлический привкус страха на языке улетучился. Даже если она была невредима. Эрен стоял у изножья кровати, наблюдая и слушая. Одна из медсестёр размазывала бальзам по синякам на ногах, другая разворачивала катушку свежих бинтов. Элиза задавала процедурные вопросы, на что Микаса вяло отвечала, выглядя измученной и подавленной. Подпускать незнакомцев так близко, пусть и с добрыми намерениями, ей никогда не было комфортно. — Это хорошо, милая, — проворковала Элиза. — Но ты бледная, как смерть. Ты ночью хорошо спала? — Пять часов или около того, — отозвалась Микаса. Её руки сжались в кулаки, глаза уставились в одну точку на коленях. Эрену самому было так больно это слышать, что он чуть поморщился. Элиза цыкнула. — Что же помешало выспаться? Микаса пожала плечами, уходя от ответа. Но вмешался Эрен. — Это из-за кошмаров? — она промолчала, не стала отрицать, и он закусил щеку изнутри с такой силой, что почувствовал кровь. — Микаса… — Я распоряжусь, чтобы дали тебе на ночь ромашковый чай, — сказала Элиза. — И думаю, увеличить дозу обезболивающих тоже пойдёт на пользу. Когда тело как следует уснёт, то и разум успокоится, как думаешь? — Да, давайте, — вяло ответила Микаса, явно не шибко надеющаяся на спокойную ночь. У Эрена сердце чуть не остановилось от мысли, что прошлой ночью именно он мог её разбудить, когда ворвался в спальню. Он мог и ошибаться — она ведь даже не шелохнулась, но у него была своя истерика, а Микаса никогда не просыпалась с криками и развороченными простынями. После всего, что он ей сделал, он не мог простить себе лишение её даже этого мимолётного покоя. — Тогда договорились, — сказала Элиза. — Розина, ножницы. Будем менять повязки. Женщина, что разворачивала бинты, уронила катушку и поспешила вручить мелкие блестящие ножницы. Элиза схватила Микасу за ногу и, просунув лезвие под белую ткань, начала резать. Бинты ослабли и развернулись, чужими руками их начали убирать, и Эрену пришлось впиться ногтями в ладони и заставить себя дышать глубоко и размеренно. Это медики, они бы не причинили ей вреда. Микаса была с ними в безопасности. Но Микасе очевидно не нравилось то, что происходит, и от этого хотелось что-нибудь поджечь. Ему вспомнилось поле у стены Мария, где они стояли на коленях на колокольчиковом поле. Её улыбка скрывала боль от сломанных рёбер, но чуть сжатые губы и нахмуренные брови выдавали дискомфорт. Тогда ей тоже не нравилось, когда пришли её осматривать и перевязывать. Она отмахивалась от врачей, отказывалась отдыхать и позволять другим брать на себя её работу. И она поправилась за неделю. Элиза взялась за тряпку, капая водой на матрас, и осторожно протёрла рану на задней стороне икры. Микаса выражением лица не выдала, что от ткани её кожа раздражалась и покалывала от боли, но её руки вцепились в простыни, глаза сами собой чуть зажмурились, от стыда за собственное состояние на ресницах выступили слёзы, а на щеках разлился румянец… В нём что-то переключилось. — Так, прекратили, — чуть свирепее, чем стоило, приказал он. — Пошли вон. Три головы синхронно повернулись к нему, серые одежды всколыхнулись, лица выражали тупое непонимание. У Эрена не было на это всё терпения. — Уходите, — повторил он. — Можете быть свободны, мы тут сами разберёмся. Может, они что-то по его лицу и поняли, потому что в третий раз говорить им не пришлось. Они в считанные секунды посбрасывали свои вещи в сумки, слезли с кровати и поспешили к выходу, даже не потрудившись убрать миску с чистой водой для промывания и забрать обронённую на кровати катушку бинтов. Эрен взглядом следил за их застиранными серыми юбками, пока сёстры не скрылись за порогом, закрывая за собой дверь — и даже тогда он не сразу перевёл взгляд на Микасу. Он ненавидел, когда Микаса испытывала боль. Когда было больно ему — да и пёс с ним, он заслужил каждое мгновение в агонии, но Микаса никогда не должна была проходить через что-то подобное. Он не хотел видеть, как она морщится от боли и натёртой тупыми медсёстрами кожи. Чуть выждав, пока натянутые нервы снова встанут на место, он дошёл и до мысли… что немного перегнул. Он не имел права просить за неё, приказывать от её имени или делать какие-то свои выводы, потому что ему что-то там по её лицу и рукам показалось. — Мне… — выдохнула Микаса, когда прошла, наверное, целая вечность, и Эрен напрягся, слыша, как она вздохнула. — Мне правда хотелось, чтобы они ушли. Она сдерживалась, чтобы не говорить «спасибо». Но даже так внутри всё скрутило, а губы сами собой скривились в мрачном подобии улыбки. — Хорошо. По крайней мере, здесь я оказался прав. — Не совсем неправ, — пробормотала она самой себе под нос. Что ж, это определение тоже можно было принять. Он сложил руки, прислонился к спинке кровати и вздохнул. Когда глаза закрылись, он не стал сопротивляться. Тихое сопротивление Микасы вселяло в него какую-то уверенность, потому что это были её искренние чувства, и они служили бальзамом на душевной ране, разодранной недавними торжественными собраниями йегеристов. Лучше было провести сотню лет рядом с её отстранённой осторожностью, чем выдержать хоть минуту йегеристских аплодисментов в его честь. По крайней мере, её реакции были им на самом деле заслужены. А ещё было бы заслуженным потерять её, если бы она ушла, не оглядываясь, и лишила его единственного, что было ему в этом мире дорого. Все остальные друзья были давно для него потеряны, но эту боль он уже отрезал от своего сердца — не говоря уже о том, что никто из них не был Микасой. Если бы ушла она, его бы это опустошило. Даже хуже того — выпотрошило бы, потому что уходя, она вырвет его сердце из груди и заберёт с собой. И даже после этого ему придётся жить здесь и управлять всеми, ради обеспечения спокойной жизни ей и остальным. Он заслужил пережить и это лишение. Это не сделало воображаемую ситуацию приятнее. Он слышал, как Микаса двигалась на кровати, а потом заплескалась вода — оглянувшись на неё, он обнаружил её кое-как подтянувшей коленку к груди, пытающейся промывать швы самостоятельно. — Только аккуратно с ними, не спеши, — вырвалось у него быстрее, чем он обдумал потенциальные оскорбительные её ответы. Микаса, не поведя и бровью, просто продолжила работу с двойным рвением, и было заметно, как она закусила язык от неприятного ощущения. — Микаса, ты сейчас их порвёшь. — Они крепкие, — только и ответила она, напряжённо, но сдержанно. Она продолжила натирать ногу показательно-жёстко, скорее всего, просто назло. Эрен занервничал, чувствуя свежую боль в руках — она водила тряпкой вдоль всей раны раз, второй, а потом не сдержала болезненный всхлип. — Дай сюда, — резко попросил он, уже протягивая руку и в несколько широких шагов оказываясь рядом с ней. Микаса проигнорировала и покосилась в сторону. — Здесь нет медицинских ниток. Если ты испортишь швы, я их не заменю, и не дай бог случится заражение… Из её горла вырвалось сдавленное рыдание, и Эрен замер, готовый броситься и напасть на несуществующее нечто, лишь бы ей стало лучше. «Насколько было бы лучше, если бы здесь правда можно было на кого-то напасть», подумал он. — Ты же не отстанешь? — с болью спросила она. Виски запульсировали болью. — Нет, раз уж ты делаешь всё неправильно, — он многозначительно указал на её позу, с кое-как выгнутой ногой. — Ты не сможешь их нормально промыть, не говоря уже о «перевязать». И ты плохо притворяешься, что тебе не настолько больно. — Я в порядке, — упрямо настояла она. — И могу всё сделать сама. Мне не нужна нянька. Эрен позволил себе ещё одну невесёлую улыбку. — Помню, когда мы были детьми, я говорил то же самое, — сказал он. Микаса на это нахмурилась, но это выражение было самым живым из всего, что Эрен видел за последние дни, и оно наполняло его подобием искренней радости. — Микаса, ты и сама знаешь, что я здесь не для того, чтобы играть в няньку. Я сказал сразу: ты для меня здесь важнее всего, и я должен… я хочу быть уверенным, что с тобой всё хорошо. Если… — он запнулся на полуслове и отвёл взгляд. Микасу трясло от даже самого окольного намёка на то, что он её любит, и если бы он сейчас рассказал, как ему было бы плохо и отвратительно на душе в случае любых её неудобств, кто знает, как она на это отреагирует, но рисковать определённо не хотелось. Он медленно провёл языком по зубам, прежде чем сказать: — Просто дай мне убедиться, что ты не схлопочешь случайно заражение. Тебе повезло, что по пути с континента сюда не случилось никаких осложнений, и если ты собралась на крестины… — Я в любом случае пойду, я же сказала, — перебила она. Поморщившись, она в последний раз провела мокрой тряпкой по шву, и оставила ткань в миске. — Вот и всё. Так нормально. Эрен постучал пальцами по бедру. «Нормально» — даже близко не то «идеально», которого она заслужила, но… он не мог её заставлять. — По поводу крестин, ты хорошо подумала? Даже я туда идти не хочу… — Я пойду, — отрезала она. Подтянув рукава халата, она проследила пальцами толстую чёрную нить, что соединяла её кожу. — Хистория сказала, это пойдёт людям на пользу, и я ей верю. К тому же, она всё ещё не чужой мне человек. — Ладно, — Эрен медленно, осторожно опустился на кровать, потягиваясь за бинтами. Микаса выглядела гораздо спокойнее, когда он не нависал у неё над душой. — Ты же не была на церемониях стеноверцев? Она покачала головой. — Коронация Хистории вряд ли считается. — Да, не совсем то, — он сжал челюсти и уставился перед собой, погружаясь в мысли. — Хотя, с тех пор, как правда о внешнем мире всплыла, вряд ли что-то принципиально изменилось. Церковь хранила у себя первоначальные записи о всяких церемониях, у них сохранились священные книги из внешнего мира и всё такое. — Нам повезло, что мы узнали обо всём первыми, от твоего папы, — мягко вспомнила Микаса. — В смысле, из его дневника. Если бы мы случайно вычитали что-то такое в газетах, это бы… напрягло посильнее. Помню, народ был близок к массовым беспорядкам. Те несколько дней, что прошли от битвы за Шиганшину («первую» битву, если те минуты месива перед Дрожью Земли могли назваться «второй») до церемонии награждения были ничем иным, кроме помеси из шока, страха и чужих воспоминаний. Их с Микасой заперли в раздельных камерах, и там они и тряслись, потихоньку осознавая факт, что над Эреном, как титаном, висел смертный приговор. Микаса отказывалась принимать эту мысль столько, на сколько хватило выдержки, но для Эрена всё поразительно легко встало на свои места. Он всегда предчувствовал, что умрёт молодым. Впрочем, сказать, что ему было совсем не больно (особенно в первое время, как их выпустили и отправили домой), было бы ложью. У него были такие надежды… даже нет, у него были идеи, зачатки плана будущего разговора с Микасой по душам. Даже с его сократившимся сроком жизни он позволил себе думать, стоит ли с ней объясняться — но потом наступила церемония награждения, и все его теплившиеся надежды, даже с учётом оставшегося ему времени, легли и умерли. Ха. «Умерли». Нет, они всё ещё жили под его сердцем, пронзали собой грудь и ревели, как самый живой и здоровый новорожденный — только для того, чтобы одной ночью, на отшибе, у лагеря беженцев Микаса их все растоптала. И Эрен был последним кретином, потому что даже сейчас его надежда продолжала теплиться. — Народ всё равно вышел бы бастовать, — предположил он. — Может, не так агрессивно? Как думаешь? — Может быть, — просто ответила она. Эрен набрал воздуха, но больше ничего сказать не посмел. Ему бы хотелось, чтобы вместо того говорила она. Ему хотелось, чтобы… она это прекратила. Чтобы она начала орать на него, ругаться и биться в истерике, лишь бы перестала держать всё в себе, и они наконец-то смогут от этого оттолкнуться и идти вперёд. А вот это тягучее состояние нестояния между ними вызывало только взаимно неприятную головную боль. Но что делать, провоцировать её? Эрен до сих пор не мог сказать, что одно неверное движение его пальца не станет для неё поводом сбежать к Браусам. Он не мог сказать, что она твёрдо и чётко решила уезжать от него и не оглядываться, просто ещё его не оповестила. Эта мысль отозвалась болью в ладони от ногтей, болью в указательных пальцах, что он раздирал ногтем большого. Он вдохнул — раз, другой и третий — сглотнул и подал голос. — Можно взять бинты? — Что? Он заставил свои руки расслабиться. Раскрывая кулаки, он видел оставшиеся красные раны-полумесяцы, въевшиеся в плоть, и крошечные капельки крови, где он всё-таки проколол кожу. Встряхнув руками, он прижал ладони к бёдрам, запуская регенерацию и игнорируя поднявшийся пар. — Или ты хочешь сама перебинтовать? Просто мне будет сподручнее. Микаса долго не отвечала, вместо этого изучая взглядом его лицо в поиске чего-то, известного ей одной. — Ладно, давай. Эрен резко дёрнул рукой в сторону длинного мотка бинтов и спустился с кровати. Не глядя на неё и не позволяя себе единой лишней мысли, он взял её за колени и направил спустить ноги с матраса на пол. Её кожа ощущалась прохладной и напряжённой. Его мизинец лёг прямо на один из синяков. Под подушечкой его пальца бился её пульс, и Эрен поспешил отдёрнуть руки. «Давай, внутри тебя сидит врач», скомандовал он самому себе, активно пытаясь не смотреть ей в лицо. «Ты умеешь быть беспристрастным». Микаса тихо ойкнула от его движений, но вроде как она не пыталась вырваться — и её руки снова опустились на простыни. — Прости, — на автомате сказал он, стараясь не думать, что с его стороны извинения звучали крайне глупо, по-клоунски неадекватно. Он опустился перед ней на колени, подол её ночной сорочки и так задрался, когда ей промывали рану, и теперь раскинулся на здоровой ноге и простынях, как хвост кометы. Так было даже лучше. Эрен не смог бы остаться в здравом уме, если бы ему сейчас пришлось самостоятельно оголять её ноги. Он просунул полоску бинта под её коленом, гладкой молочной впадиной, сделал один оборот и плотно стянул, прежде чем заправить конец — бинты были крепкие и качественные, вываренные в медовой воде; такой роскоши элдийские солдаты в Марли не видели даже в самых тяжёлых случаях — и начал медленно, размеренно заматывать ногу Микасы. От её раны отдавало жаром. Её лихорадка раскинулась по всей задней части икры и лодыжки, свежая кровь стекала по коже и пачкала ему пальцы. Эрен снова и снова вспоминал, как сидел на куче обломков, пыль оседала в его горящих лёгких, пар клубился вокруг них, а в его руках лежала Микаса, которую он баюкал и отчаянно желал, чтобы она выжила. Потому что, ещё чуть-чуть — и её бы там не стало. Он тогда это чувствовал нутром, на кончиках пальцев, и даже сейчас не мог полностью избавиться от чувства, что именно его желание удерживало её душу на земле. Это он должен был умереть в конце Дрожи Земли, поэтому взамен судьба могла отнять у выжившего него Микасу, обменять одну половинку существа на другую, и как будто бы его отказ отпустить её был её единственным спасением. Потому что всё должно было закончиться не так. Его пальцы задели толстую чёрную нить, сдерживающую две стороны раны. Кожа в том месте была вся красная, распухшая и раздражённая — некрасивая. Скорее всего, от этой раны останется шрам, и это было нехорошо. Микаса практически не имела на себе шрамов за всю свою армейскую жизнь, и даже глядя на её коленки, Эрен не мог увидеть даже намёк на старые детские царапины. Он был почти уверен, что единственный шрам, что у неё остался, покоился на её правой щеке, и даже тот остался только по его вине. Она сдержала рваный полувздох-полувсхлип, и Эрен покривился, желая чувствовать эту боль вместо неё. — Микаса, — позвал он, и душу охватило внезапное зудящее давление. Он замер. Сглотнул. — Ты же знаешь… что это не из-за меня? — В смысле? — Ты ранена не потому, что я этого хотел, — он поднял к ней глаза; она ведь это понимала? Она должна была понимать. Но её брови нахмурились, а выражение было в целом нечитаемым. Эрен должен был убедиться, что она это понимает. — Тебя ранили не из-за меня. То есть… это правда случилось из-за меня, но я не это имею в виду. Я просто хотел сказать, что я… я никогда не приказывал… Я не знал, что она собирается тебя ранить, иначе я бы её остановил. Я никогда не позволю кому-либо тебя ранить, ты же это понимаешь? Вопреки всему, Микаса медленно покачала головой. Она была такая — с приоткрытыми губами, упавшей на сами щёки чёлкой, слабым сиянием влаги на глазах — такая потерянная. Она звучала потерянной и до боли одинокой, когда спрашивала: — О чём ты говоришь? И Эрен это ненавидел. Всей его выдержки хватило, чтобы не разорвать бинты прямо на ней. Он должен был говорить с ней ясно и внятно, а не мямлить. Нельзя было позволить ей винить себя в чём-либо сильнее, чем она уже винила. — Это Имир. Прародительница. Помнишь, что я вчера рассказывал? Что она наблюдала за происходящим вашими глазами? Микаса на это кивнула и чуть склонила голову, что чёлка упала на кончик её носа, и прядь шевелилась от её дыхания. Несмотря на полумрак в спальне, Эрен мог поклясться, что её кожа сияла. Будучи в ночной беззвёздной пустыне Путей, пульсирующее сияние голого дерева вызывало чувство холода и отторжения. Стоя на коленях в зыбучем песке в боли и усталости, прижимая к груди дрожащую богиню-девочку, Эрен вспоминал живой блеск в глазах Армина, когда он читал свою книгу, и улыбку Микасы, в волосах которой застряли лепестки колокольчика. Полированный паркет под его коленями был твёрдой опорой, куда более надёжной, чем песок. Его руки касались шва на её ране, лихорадочном напоминании, что она ещё живая и тёплая. Эрен вдохнул, улавливая запах мёда и клубники, выстиранного белья и крови. — Титанов контролировала Имир, — сказал он низким, чуть хриплым голосом. Вот так чувствовал он — ненависть к её ране, её боли. — Я в основном… шёл вперёд. А её отпустил… и зря, потому что она сильно злилась, и… Он сбился на полуслове, прикусывая язык и опуская глаза на молочные колени Микасы. Как объяснить зацикленность Имир, чтобы Микаса не догадалась, чего она (и он тоже) от неё хотела? — Так, Эрен, — резко сказала она. Он, не поднимая головы, краем глаза видел, как её костяшки пальцев побелели на простынях. — Просто скажи, как есть. Не надо выдумывать мне сказки… — Это не сказки, просто… — он неосознанно провёл пальцами вдоль её кожи. Эрен умел врать ей, и вполне правдоподобно, но здесь это даже было не обязательно. Просто надо было придумать, как отделить правду, которую ей стоило знать, от лишней информации. — Я пытаюсь сформулировать. Имир… я практически не мог её понять, понимаешь? Она ни разу не говорила со мной, потому что ей ещё в детстве отрезали язык, когда её угнали в рабство. Она даже думала на языке, которого никто, кроме неё, больше не знал. Пытаться её понять было всё равно, что по битому стеклу ходить и пытаться не пораниться. Если бы мы не делили… что-то похожее на одно на двоих сознание, я бы даже частично не понял, что творится в её голове. Но я, м-м-м… Вздохнув, Эрен склонился ближе к Микасе в поиске человеческого тепла и опоры. Он прижался так тесно, что её одетые в носки пальцы ног касались его бедра, но она всё ещё не отодвинулась. Ему не хотелось вспоминать всё, что видела и слышала Имир в Дрожи Земли — затоптанные толпы и их затихающие молитвы, которые она осознавала и понимала, и на которые ей было плевать. — Я видел то же, что и она, — рвано продолжил он. — Я примерно понимал ход её мыслей, но сильно искажённо. Я не мог контролировать её действия, и даже если бы смог, в тот момент я… был не полностью в сознании. И не приходил полностью в сознание до самого конца. И я хочу сказать, Имир видела тебя, и она знала, кто ты для меня, и… Микаса, если я скажу, что она позавидовала, ты мне поверишь? Он покачал головой, это звучало почти что смешно. — Ты была всем, чего она хотела в своей смертной жизни. Я уже сказал, что ты — Аккерман, и Прародитель не может никак тебя контролировать и влезать в твою голову… вот такой свободы Имир хотела. В твоих жилах течёт настоящая королевская кровь, пусть и по линии далёких предков — а она никогда не была королевой, даже родив детей от короля. И её дочь получила право на корону просто потому, что её выдали замуж за одного из сводных братьев. И… Имир хотела быть такой же свободной, как ты, такой же красивой, и чтобы её любили так же, как тебя… И она была злобным восьмилетним ребёнком, контролирующим титанов. Так что, она поддалась своей истерике, перехватила контроль над Фалько, и… — он замолк, не желая описывать, что было дальше. Он не хотел думать о том, как это ощущалось для неё. — Тебя ранили не потому, что я этого захотел, — в итоге сказал он, потому что больше говорить было нечего. Как нечего было говорить самой Микасе. У неё на лице почти буквально было написано непонимание, что делать с этой информацией, и она внимательно изучала его своими тёмными глазами, в поисках хотя бы малейшего намёка на потенциальную ложь. Впрочем, даже если бы он врал — она бы не увидела. До мозга костей мягкая, верящая Микаса никогда не могла раскусить даже самую очевидную его ложь. Она должна была знать, что он никогда бы не причинил ей вреда. Она уже усвоила на горьком опыте, что не стоит вслепую ему верить, но она знала, что он её любит, и могла догадаться, что это для него значит. — Ну, ладно, — мягко отозвалась Микаса. — Ладно? — переспросил Эрен. — То есть, ты веришь? Она подняла взгляд к потолку, её взгляд под дрожащими ресницами был наполнен чем-то более печальным, чем простое разочарование. — Это вообще важно, верю я или нет? — Это будет важно настолько, насколько ты захочешь, — серьёзно ответил он. Она глянула на тумбочку, где на уголке лежал нетронутый шарф, рядом с полуразвёрнутым письмом Армина. Она не сводила взгляд с шарфа, Эрен не сводил взгляд с неё, а потом она прикрыла глаза. — Я верю, — сказала она. «О большем я не прошу», мысленно закончил он. Он хотел большего, и намного, но мог просить её пока что просто ему поверить. Перевязка продолжилась. Он сосредоточил на ней всё своё внимание — на кремово-бледной коже, на контрасте прохлады и лихорадки, и снова прохлады, на тонких волосках, кажущихся почти что белыми в скудном освещении, на изгибе её узкой лодыжки и заметном выступе синей вены вдоль хрупкой кости. Он совсем не привык совмещать слова «Микаса» и «хрупкая». Может быть, «нежная», какой умела быть только она — на ум пришла память о поле у стены Мария и неделе после этого. При всём своём желании быть мужчиной, на которого Микаса могла бы опираться или просить о помощи, Эрен никогда не желал, чтобы Микаса стала по-настоящему беззащитной. Он не желал ей немощности. Закончил он перевязывать уже дрожащими пальцами. Когда рану закрыла мягкая, сладко пахнущая ткань, напряжение в груди чуть ослабло, хоть боль и не ушла. Вспоминая Имир, он не мог отделаться от того, что творилось в её голове, и разделить её чувства бесконечной злости, зависти к Микасе от видения её всеобъемлющей важности. Микаса должна была освободить её. А потом что-то пошло не по плану, и теперь Эрен остался переживать последствия, мучаясь постоянной головной болью. Со слабым стоном он пошатнулся и приземлился лбом на колени Микасы, его руки тут же поднялись, обхватывая её лодыжки в объятиях. Её прохлада гладкой кожи так спасала и выручала, и она даже не застыла в ужасе, не отдёрнулась, не начала его отталкивать. Разве что вздрогнула — он почувствовал, как она вскинула руки к груди и сцепила там, где обычно покоилась завязка шарфа — и не оттолкнула. Уплывающим сознанием Эрен мог думать только о том, насколько она была лучше, чем всё, что он в этом мире заслужил. Все мысли, что доканывали его утром, все его желания что-то для неё сделать, от неё принять и с ней испытать, все подёрнутые акварелью сладкие сны даже на полпути не подходили к тому, что он переживал сейчас — к одному этому прикосновению, будучи на коленях у её ног. Тот мучительный, горько-сладкий сон оставил в нём лишь пустоту. Память о нём всё ещё была слабой, но намертво привязанной гниющими сухожилиями ко всему остальному, связанному с Дрожью Земли. Если бы Микаса тогда воссоединилась с ним в их домике, они бы обрели свой покой; если бы она пришла вовремя подарить ему вечный покой… Его сердце всегда было в её руках, но ей надо было только один раз понять, когда нужно принять его протянутую руку и бежать. Его руки были созданы только для неё, но её — для того, чтобы снять его голову с плеч. «Я был готов отдать тебе свою жизнь», подумал Эрен. «Я прямо сейчас готов отдать тебе свою жизнь», подумал Эрен. Он сдержал очередной болезненный стон. Нет, он не хотел, чтобы Микаса прямо сейчас его убила — да и вряд ли когда-либо по-настоящему этого хотел. Если бы она захотела лишить его жизни, и он был уверен, что её не будут преследовать какие-либо последствия, не было ни единого шанса, что он хотя бы попытается её остановить, но если бы он остался здесь живым — если бы она осталась здесь с ним жить — они могли бы… Он мог бы дать ей намного больше. Он глубоко вдохнул — от неё пахло клубникой, мёдом и резким травяным бальзамом для синяков. Ему даже не нужно было драть собственные ладони ногтями — было достаточно нежно касаться пальцами лодыжек Микасы. Под кончиками пальцев он чувствовал её пульс, и через секунду этот ритм сменил то, что било под его черепной коробкой. Он решил позволить себе ровно два вдоха, прежде чем отстраниться и продолжать довольствоваться одним взглядом издалека. Эрен напомнил себе, что ненавидел чувствовать себя бесполезным ребёнком, но даже зная, на что он сейчас был похож, спрятав лицо в её юбке, он не мог заставить себя почувствовать даже каплю стыда. Микаса сидела с распахнутыми остекленевшими глазами, побледневшая и не выражающая ничего, кроме абсолютной тревоги — разве что подмешанную к её прежней одинокой потерянной усталости. Она в целом выглядела так же, как и в первую ночь, когда проснулась, и он решил объясняться. Ох, Господи. — Прости. Ему срочно нужно было расширять словарный запас. Её рот дёргался, Микаса явно пыталась адекватно подбирать свои слова. — У тебя… — осторожно начала она, — снова голова болит? — Всегда болит, — он быстро убрал от неё свои руки и рывком поднялся на ноги. — Ничего, я привыкну. — Ты сказал, что тебя это мучает уже несколько месяцев. Ты не привыкаешь. Эрен пожал плечами — так было мило, что она запомнила. Так было мило, что ей вообще было не плевать. — Значит, привыкну позже. Неважно, Микаса. Она чуть склонила голову, совсем, как птичка. — Важно настолько, насколько ты захочешь. Он покривил губы в улыбке, но понял, что улыбается по-настоящему. Он не успел сдержаться, когда протягивал руку, чтобы зарыться пальцами в её волосы и погладить. Она тут же вздрогнула и отдёрнулась, но даже так — его милая Микаса даже после всего пережитого не могла просто взять и выбросить привычку за него переживать. Впрочем, она уже отвернулась, поджимая губы и шаря руками позади, словно она что-то искала. Спустя секунды, её пальцы наткнулись на нежную ткань детского одеяла, которое она утром отложила в сторону, когда того самого ребёнка, для которого она трудилась, принесли ей на знакомство. — Я всё-таки постараюсь закончить. Мне осталось, м-м-м, последний нарцисс, и ещё одуванчики… — Да, конечно, — согласился он, опуская руку. Между ними повисла пауза, в которую он разрывался между нежеланием давить своим присутствием и неверием, что он способен оставить её здесь одну. Второе победило. — Не против, если я посижу здесь, поточу погремушку? Она пожала плечами, уже успев накинуть на себя задранный подол, натянуть на колени одеяло и взяться за иголку, оставленную в заготовке. Большего намёка на позволение Эрен бы не дождался, и этот жест он принял. Он бы принял всё, что она могла ему дать: хоть её отстранённость, хоть душевное тепло, хоть отвращение или ненависть, или разочарование, или любовь к нему, любовь сестринскую, любовь женскую — всё, что успеет выскользнуть сквозь её пальцы, он был готов подхватить и впитать в себя. Несмотря на то, что он хотел её до последнего волоска, всё, о чём он когда-либо мог просить — это то, что она готова дать ему добровольно.