Ересь

Подари мне хоть пару дней покоя в своих объятиях. Я так измотан, обессилен.

Потом я снова смогу взглянуть миру в глаза.

***

Она всё ещё чувствовала на себе его руки. Фантомные касания его пальцев под коленями, на открытой ране и лодыжках. Давление его лба на коленных чашечках и глубокое горячее дыхание, что опаляло её кожу даже через шёлковую юбку сорочки. И его руки были горячими, зато какими знакомыми — по форме длинных пальцев, широких ладоней, выпуклых костяшек пальцев, напряжённых вен под кожей. Она знала его руки лучше, чем свои собственные. Но теперь они были мягче — её, конечно, тоже, но у него почти полностью пропали мозоли от мечей. Она могла с легкостью оправдать это титанической регенерацией, но даже так… неправильно, что его ладони были такие гладкие, мягкие, без единой ранки или синяка. Она помнила, как кровь стекала по этим ладоням и запястьям, когда Эрен, разодрав кожу собственными ногтями, говорил, что любит её. Жар слишком лихорадочный, чтобы быть простым смущением, растёкся по её венам, и сменился резким холодом — но ни то, ни другое состояние не задержалось. Наверное, так себя и ощущало небо во время грозы — беспокойным и готовым вспыхнуть в любой момент. Совсем не спасало, что Эрен был рядом — буквально, в метре от неё он сидел, сгорбленный, свесив ноги на пол, уложив на коленях локти и вытачивая в ноль то, что должно быть погремушкой для дочери Хистории. Он не пытался украсть у неё даже одного случайного взгляда, но Микаса знала, что для него её присутствие ощущалось так же остро, как и его для неё. Она могла бы протянуть руку и коснуться его, и одна только мысль об этом вызывала бешеный прилив эмоций — сердцебиение ускорялось, тело напрягалось, а по тыльной стороне икры и лодыжки бегали болезненные пылающие молнии, пульсируя на швах. Микасе пришлось стиснуть зубы, чтобы не издать ни звука, но от этого только лишний раз вспоминалось, как Эрен бинтовал её рану, и… цикл начинался заново. Она не могла окончательно отогнать эти мысли, как и не могла позволить себе развивать их во что-то более осмысленное. Впрочем, даже если бы она захотела, у неё бы вряд ли получилось. Она уже целую вечность не могла выспаться, и несмотря на боль и изнеможение, мысль о том, чтобы послать всё и уснуть, наполняла её живым ужасом. Она не хотела видеть сны. «Может, успокоительный чай действительно поможет», подумала Микаса, впрочем, без оптимизма. Одна радость была — одуванчики оказалось очень просто вышивать. Буквально приходилось затягивать один узелок на кусочке ваты, и всё; и на большее её бы сейчас всерьёз не хватило. Оставалось только их не испортить. Секунды текли медленно, капая ей на нервы. Сколько было до крестин? Она могла спросить у Эрена, но с тех пор, как он попросил остаться, они не обменялись даже одним словом, и от мысли разговаривать на языке тут же оседала ледяная тяжесть. Слишком сильно на неё давил вес того, что он чуть раньше сказал, и не хотелось проверять, что будет, если она попытается разрядить атмосферу между ними. А то, что он сказал… Она верила ему. Она верила сейчас, как и поверила ему прошлой ночью — если он не соврал тогда, то и сейчас начинать врать смысла не имело. Он вправду мог заботиться о ней (в какой-то момент своей жизни), и отталкиваясь от всей памяти об их отношениях, Микаса могла бы поверить, что Эрен не хотел ранить её, по крайней мере, физически. И если совсем по-честному, вряд ли Эрен осмелился бы с настолько серьёзным лицом сказать «Богиня-Прародительница хотела быть такой, как ты», если бы это было враньём. Он бы выбрал ложь получше. С другой стороны, Эрен, что сидел перед ней, мог и не быть тем самым Эреном из детства, который не мог соврать, чтобы не отвести потом глаза и не закрывать покрасневшие уши. Хотя, думая сейчас, то детское поведение уже могло быть фасадом, чтобы прямо сейчас он мог, не пошевелив лишним мускулом, свободно врать ей в лицо. Микаса бы этому не удивилась. Вот, очередной цветок был готов. Микаса завязала узелок нити и взялась за крошечные ножницы, чтобы обрезать, остаток замотать на палец и убрать в швейный набор. Расправив одеяло на ногах, она осмотрела получившуюся работу: по три гвоздики в верхних противоположных углах, по двое нарциссов в нижних; между ними раскинулся ряд из бледно-розовых ландышей и пара тонких стеблей одуванчиков. Нигде не перегружено, не выбивалось ни единого кривого стежка. На этом можно было и закончить. В ней поднялся слабый приступ паники — закончив с вышивкой, ей будет совсем нечем здесь заниматься. У неё не останется никаких обязанностей или отвлечения, чего в жизни Микасы не было… примерно никогда. Даже будучи совсем маленьким ребёнком, она была занята помощью родителям по дому, а после десяти лет на её плечи упал тяжёлый труд: работа в лагере беженцев, обучение в кадетском корпусе, миссии в разведке. Ей никогда не приходилось страдать от ничегонеделанья. К счастью, эти мысли перебил звук открывающейся двери. Микаса подняла глаза — Эрен уже нахмурился, но ей стало теплее на душе при виде светлой головы Хистории. — Я вернулась! — оповестила она, прежде чем пройти в спальню и продемонстрировать ворох ткани на руках. Микаса тут же выпрямилась, откладывая одеяло — благодаря Хистории хотя бы часть напряжения улетучилась, и за это можно было бы сказать искреннее «спасибо». — Итак, я взяла тебе отличное платье! Давай примерим. Она быстро пересекла комнату, чтобы сбросить на кровать массу из кашемира глубокого цвета индиго и белого тюля. — Что, сейчас? — спросил Эрен, откладывая погремушку, даже наполовину не близкую к готовности. — Разве служба не в четыре часа? — В четыре, — подтвердила Хистория, разглаживая собственную юбку. — Но мне нужно прийти туда заранее. Да и мне казалось, вы оба захотите занять места раньше, чем у церкви соберётся толпа. Микаса представила, как будет ковылять по церкви, пока сотни глаз будут выжигать её кожу своими пристальными взглядами. — Да, это хорошая идея, — сказала она. — Спасибо. — Ну вот, получается, собираться нужно уже сейчас. А ты, — она повернулась к Эрену и помахала на него рукой, — брысь отсюда. Иди, переодевай свою пижаму. — Это не пижама, — сказал Эрен, дёргая свою серую рубашку. — Мне надо только обуться и накинуть пальто. Хистория закатила глаза, кривясь от отвращения. — Господи. Только не говори, что ты брюки со вчера не менял. — Эрен, — тихо позвала Микаса. — Это важное мероприятие. Нужно одеться соответствующе. Звучало так, будто она пыталась его отругать. Какой бред. Эрен осмотрел её сверху вниз, с глаз до лодыжек, подёрнул ртом, а потом вздохнул. — Ладно. Резче хлыста его рука дёрнулась, скользнула по её волосам — ровно настолько, чтобы можно было задеть висок пальцами — а потом он отстранился, встал и ушёл в свою комнату. Когда дверь закрывалась за ним, Микаса кожей и горящими щеками чувствовала на себе взгляд Хистории. Но она просто сказала: — Наконец-то ушёл, — и протянула ей руку, — а ты поднимайся. Будем наряжаться! Спустя секундное колебание, Микаса приняла её руку. Что ж, она могла стоять самостоятельно. Нога горела, от боли почти не удавалось сдержать всхлипы, но в жизни бывали моменты и похуже — и даже если таковых на самом деле не было, какая разница. Она не собиралась сдаваться, и в любом случае пойдёт, чтобы поддержать подругу, сыграть на руку другим своим друзьям, которые были далеко, и… Она снова думала о руках Эрена на её лодыжках и как он прижимался лбом к её коленям. В подсознании что-то щёлкало, но Микаса решила отогнать это ощущение, вместо этого сосредоточившись на Хистории, что тащила её в ванную. Довольно странный опыт — когда тебя одевает сама королева. Раньше Микаса помогала Хистории собираться перед государственными мероприятиями, и никогда не получала подобной помощи в ответ. Хистории нужна была помощь с волосами, которые надо было тщательно умыть розовой водой, и косметикой, что наносилась тонкими спичками на веки. А Микаса была простым солдатом-разведчиком. Её солдатское пальто с Крыльями Свободы осталось в подземной тюрьме, куда Эрен поместил всех во время военного переворота. Её походные ботинки, брюки и рубашка были кем-то убраны, пока она была без сознания — скорее всего их сожгли, потому что настолько изорванную и пропитанную кровью одежду не было смысла спасать. Это было печально. Теперь она перестала быть солдатом — не просто солдатом Эрена, но в принципе. Она ещё не могла представить, как будет существовать без этой части её жизни. Платье, что принесла Хистория, было чудесным. Микаса одевалась, придерживаясь за края медной ванны, чтобы не свалиться, чувствовала себя голой идиоткой в белье и нижней юбке, но тяжёлая, тёмно-синяя ткань успокаивала с каждым сокрытым сантиметром кожи. Кашемир был мягким и тёплым, но также крепким и плотно облегающим, особенно, когда Хистория затянула шнуровку на спине. Если закрыть глаза, почти получалось вообразить, что она надевает броню. — Подошло! — радостно пропела Хистория. — И село практически идеально. О, я так рада! — Я тоже, — сказала Микаса, ощупывая рукава, что были настолько длинными, что она могла свободно достать до них пальцами. Ткань в том месте была слегка потёрта, будто кто-то уже делал это до неё, и с холодком на коже Микаса вспомнила, что это платье раньше принадлежало сестре Хистории — девушке, умершей будучи моложе, чем Микаса была сейчас. Убитой и съеденной человеком, что пригласил Микасу в свой дом. Вспоминая об этом, на душе становилось не так тепло. Даже если Хистория и заметила, она ничего не сказала. Она, подперев щеку, окинула её оценивающим взглядом и удовлетворённо покивала, прежде чем увести её обратно в спальню. Прихрамывая, они поплелись к туалетному столику и заняли одну широкую табуретку на двоих, где Хистория намазала им губы пчелиным воском, пощипала щёки для румянца, пожаловалась, как Микасе повезло, что у неё чёрные волосы и не надо лишний раз подкрашивать бледные ресницы. Микаса рассеянно слушала, ковыряясь в серебряной вышивке на юбке. Спирали, шипы, маленькие солнышки. Она пришла в себя, когда Хистория завозилась в поисках щётки. Микаса устроилась за её спиной и начала расчёсывать длинные, блестящие, светлые волосы в знакомых медитативных движениях, которые она выполняла раньше практически каждый вечер, пусть и с другой девушкой. Она так сильно скучала за Сашей, что было больно, будто в её желудок провалился ледяной булыжник. В голове всё ещё не укладывалось, что она сидит здесь и собирается на мероприятие без неё, и было интересно, вспоминает ли её Хистория? Потому что очень часто, когда Микаса помогала ей со сборами, Саша тоже была с ними. Призрак Саши присоединился к молчаливому давлению нависшего над ними призрака Фриды. Заплетая и подбирая волосы Хистории, Микаса думала, сделала бы Фрида для неё то же самое? Может, она делала причёски другим своим сёстрам, которых звали Абель и Флориан. Может, вместо неё, причёски всем троим девочкам делала их мать. Микаса уже знала, что родная мама Хистории предпочитала даже не прикасаться к ней, но может, жена её отца относилась ко своим детям по-другому. Эрен когда-то рассказывал о часовне Рейссов. Весь бледный, взмокший, трясущийся от кошмара, сжимающий её запястье до синяков, он рассказывал, как одна маленькая девочка держалась за маму в поиске защиты и спокойствия, а другая пряталась за отцом. Когда Хистория забрала щётку, Микаса вспомнила свою маму, а потом и тётю Карлу. Тётя Карла расчёсывала ей волосы дважды в день — перед сном и с утра, перед школой, и всегда говорила, что ей повезло иметь такие гладкие и блестящие волосы. Хистория сейчас намазывала их макассаровым маслом с сильным сладким запахом. — Знаешь, — сказала Хистория, нарушая долгую тишину между ними. — У тебя волосы отросли. Микаса моргнула, приходя в себя. Призраки матерей и сестёр испарились. — М-м? Хистория за её спиной склонилась чуть ближе, и Микаса чуть повернулась, чтобы встретиться взглядами. — Твои волосы, — повторила она, проводя щёткой ещё раз, касаясь затылка мягкими зубцами. — Ты в последний раз стриглась, когда в Марли уезжала. Пока что видно только вблизи, но думаю, через годик у тебя уже будет твоё старое каре. Она снова нащупала края вышивки. Нить была достаточно жёсткой, чтобы цепляться за неровные ногти, и это ощущение возвращало в реальность. Какой же бессмысленной была мысль, что её волосы вновь свободно отрастут до такой длины, как ей всегда хотелось. От мира, что она знала, осталось слишком мало — он просто не мог продолжать существовать так, как раньше. Хистория подвинулась так, что теперь сидела практически перед самым лицом, и продолжила работу. В сумке у неё были ещё и украшения для волос — изысканные серебряные заколки с сапфирами, оформленные в виде цветов — и Хистория, закусив губу, принялась подбирать передние пряди Микасы с такой аккуратностью, будто пыталась пересчитать волоски по одному. Закрепив конец длинной чёлки за её ухом, она отстранилась, чтобы окинуть оценивающим взглядом, и просияла. — Пойдём, — сказала она, прежде чем поймать ладони Микасы. — Ох, ты холодная. Она подтолкнула Микасу сделать пару шагов вперёд, до трильяжа. Что ж, Хистория выглядела такой же царственной, как и всегда — в скромном белом платье, украшенном бледно-розовыми цветами и рубинами, она выглядела образцовой королевой-матерью. Она выросла из тощей девчонки, что спала на верхней полке соседней от Микасы койки, и пусть Микаса вовсе не гордилась тем, что из неё выросло, но Хистория оставалась её подругой, и им обеим будет спокойнее без лишних ссор по этому поводу. Хистория была ей нужна, как и Микаса была нужна ей самой, так что, лучше пустить некоторые вещи на самотёк. Девушка рядом с королевой была полной противоположностью. Высокая, в отличие от низкорослой Хистории; черноволосая и чуть лохматая тогда, как золотистые волосы Хистории были идеально подобраны волосок к волоску; болезненно-бледная рядом со здорово-розовой Хисторией; в платье, похожем на ночное небо рядом с чистой белизной — и всё же, не менее похожая на аристократку. На фоне глубокого синего цвета платья и сапфиров её глаза блестели. Чёрные волосы выгодно отражали малейший отблеск даже в полумраке этой комнаты. И нулевое выражение лица можно было списать на холодный расчёт. Она не выглядела настолько неуместной, как себя чувствовала в этих роскошных покоях, под ручку с самой королевой. Хистория с улыбкой положила голову ей на плечо. — Ты такая красавица, — сказала она, прежде чем положить руки ей на талию. Её взгляд отяжелел, а голос слегка охрип, когда она продолжила: — Я правда рада, что ты сегодня здесь со мной. Микаса позволила себе опереться на Хисторию, и девушка из зеркала повторила движение, прислоняясь к королеве. — Ты… — Микаса запнулась, когда Хистория вжалась щекой ей в плечо, но быстро продолжила: — Ты точно уверена, что это уместная затея? Это правда будет только к лучшему? — Мне бы очень хотелось, чтобы это было к лучшему, — клятвенно ответила она. — На острове живёт больше тысячи иностранцев, а учитывая… последние события, хуже определённо не будет. Кому-то стоит первым выйти в свет, и лучше, если это будешь ты. Микаса глянула на своё отражение, представляя себя наряженную в многослойный шёлковый халат, как у Киёми. — Потому что мои предки по матери были из Хизуру? Хистория действительно кивнула. — Отчасти да, но в основном, потому что ты — это ты. Отдельно взятым крикунам будет сложнее добиваться массовых казней, если одно из самых узнаваемых лиц вашего маленького повстанческого альянса будет ходить под ручку с самой королевой и… ну, понимаешь. Если Эрен будет смотреть на это лицо так, как он смотрит на тебя, — Микаса после этих слов напряглась, но Хистория только смешливо хмыкнула. — Я пытаюсь объяснить, почему это создаст прецедент более положительный, чем тебе кажется. Никто особо не хочет лишний раз задавать Эрену тупые вопросы, так что, лучше изложить его окончательное мнение красноречивыми действиями, понимаешь? — когда Микаса не отреагировала, она нервно поджала губы, но говорила серьёзно: — Микаса. Если не хочешь идти — ты не обязана. Я не хочу давить на тебя. — Ты не давишь, — тут же ответила она. — Я на самом деле рада, что могу сделать это для тебя и для всех остальных. — Ты такая душка, — Хистория на секунду вжалась лбом ей в плечо, как малое дитя к старшей сестре, а потом отстранилась окончательно. — Итак, хорошо! Теперь мне надо идти забирать принцессу, а ты иди, забирай… Эрена. Встретимся возле карет, договорились? — Да, конечно. Королева пригладила причёску и прихлопнула несуществующие складки на платье. — Конечно… — повторила она. — Тогда через двадцать минут на месте. Не опаздывайте. Микаса согласно кивнула, прежде чем проводить Хисторию взглядом. Она глупо села на пуфик перед туалетным столиком и, ковыряя узоры на юбке, принялась ждать, когда же дверь снова откроется.

***

— Ты раньше здесь не бывала? Микаса напротив него оторвала взгляд от одеяла, которое, кажется, до последнего шага до церкви требовало её внимания, и покачала головой. — Как будто сам не знаешь, что не бывала. Эрен кивнул. Ему понравилось, как это от неё прозвучало — как она признала, что он до сих пор знал её. Он отодвинул зелёную занавеску на окне, чтобы лучше видеть, как мимо проносится городской пейзаж. Капли дождя стекали по стеклу так же непреклонно, как и по высоким зданиям из белого кирпича, по блестящим черепичным крышам. Мир оставался таким же серым и безжизненным, каким Эрен наблюдал его последние несколько дней. Но вечно дождь идти не будет. — Этот собор — самый старый на острове, — сказал он. — И, наверное, самый красивый, потому что только его успели построить до того, как остров потерял память и связь с внешним миром. Эрен увидел перед глазами память Карла Фрица, утверждающего эскизы будущих икон, и вздрогнул, списывая реакцию на ранний зимний холод. Микаса негромко вдохнула — наверное, она и сама что-то об этом знала и хотела ему сказать, но передумала. Ему так нравилось, что он всё ещё умел читать язык её тела. Ему нравилось, что она как-то отвечала, ему нравилось, что она была с ним рядом, ему нравилось смотреть на неё в этом красивом платье. С тех пор как им было десять, у неё не было настоящей возможности носить такие красивые платья, и ему нравилось, что теперь она могла наряжаться. Пусть никто и никогда не сможет предоставить Микасе именно то, что она заслужила, но — мерцание сапфиров на её волосах заворожило его взгляд — это королевское платье было неплохим началом. Когда-то его отец несерьёзно обещал Карле подарить луну с неба. Сегодня Эрен прослеживал глазами узоры, вышитые вручную на дорогущем синем платье, и думал, что в мире не существует вещи, которую он не сможет предоставить Микасе по первой же её просьбе. Он постучал пальцами по бедру. Наверное, это было неправильно — настолько сильно упиваться осознанием своего могущества, и может, однажды, когда будет не настолько уставшим, он почувствует за это стыд. Карета повернула, и Эрен заметил площадку у входа в собор. Он попытался высмотреть в окне три колокольни, но вид огромных входных дверей перекрыл дальнейший обзор. Их карета замедлилась, и едва остановилась, Эрен опустил занавеску и схватил Микасу за руку. Она тут же вырвалась, глядя при этом куда угодно, но только не на него. Независимо от потери внутренних инстинктов Аккермана, большую часть жизни Микаса провела солдатом, и при попытке её обхаживать её первой реакцией был отказ. Эрен решил не обращать на это слишком много внимания. Когда дверцу кареты открыли, он взял её за руку ещё раз, и теперь она позволила себе поддаться. Их привезли настолько близко ко входу в собор, что можно было проигнорировать предложенный кучером зонтик, и вместо этого обхватить талию Микасы, чтобы почти что на руках вынести её наружу, и потом просто не отпускать. Ливень всё ещё был сильным и противным, дождь мочил ему волосы и плечи — и даже так, ему было намного проще пронести её через две ступеньки и преодолеть считанные метры до широкого фронтона. У них не было веской причины задерживаться под дождём, как и Эрен знал, что Микаса не захочет хромать перед какой угодно публикой — именно поэтому они и приехали за час до начала церемонии. Он осторожно опустил её у одной из высоких белоснежных колонн — достаточно близко к месту, где фермер Хистории в сердцах тряс зонтиком. Эрен не отпустил полностью талию Микасы — и что более удивительно, она не стала отходить сама. Одной рукой она чуть сжала ткань его форменного пальто, другой держала сложенное детское одеяло у груди, прижав некрепкий кулак к ложбинке между ключицами, где раньше всегда покоился узел её шарфа. В её волосах, на её щеках, на ресницах остались капли дождя, и в золотистом свете свечей они блестели бриллиантами, но Эрен видел в первую очередь тени, что залегли под её глазами. Ему было больно на них смотреть. — Идём внутрь, — прошептал он. Несмотря на то, что ливень почти не проникал под арку, бледно-серая кирпичная кладка была скользкой — и Микаса, не успев сделать шаг, тут же поскользнулась. Эрен не взял её тут же на руки только по той причине, что ей будет неловко, но обхватил её талию крепче и прижал к себе плотнее, понимая, что только благодаря его рукам она держалась на ногах. Когда она вышла в вестибюль, костяшки её пальцев стали такими же белыми, как бледны были её щёки, и с неё на дорогие ковры капали остатки дождя. Перед ними была Хистория, у её груди спал ребёнок, а сама она негромко переговаривалась со священником; Эрен вздрогнул при виде их и потащил Микасу преодолеть последние метры до двойных дверей, ведущих в главный зал. И только оказавшись среди тихого сверкающего мрамора, он ослабил на ней свою хватку, и Микаса смогла самостоятельно держаться. Его предплечье после того, как сильно она вцепилась, не сказало бы ему «спасибо». Но сказала бы Микаса — разумеется, будь она в состоянии его за что-то благодарить — так что боль можно было и проигнорировать. Он и без этого знал, как много этот жест для неё значит, поэтому притворился, что не заметил, как сбилось её нервное дыхание. Он помедлил, прикидываясь восхищённым здешним убранством, на самом деле предоставляя ей время собраться с силами. Как он говорил раньше, это здание было невероятно красивым и совсем не похожим на любую другую церковь, посвящённую Стенам. Те, что он видел, были скромными, хоть и высокими зданиями, построенными из невзрачного серого кирпича, с оформленными на земле тремя концентрическими кругами, чтобы верующие могли там взяться за руки в хороводе и представить себя Стенами. Никакого особого интерьера, только единственная пара дверей, полтора десятка окон и высокая кафедра, откуда священник читал проповеди. Здесь было по-другому. Неф раскинулся на несколько сотен метров, окружённый полдюжиной пар массивных колонн. Тридцать рядов скамеек из клёна расположили к высокому алтарю, резные наконечники на перилах были так тщательно намазаны маслом, что сияли в свете сотни свеч. На вершинах колонн кто-то кропотливо вырезал скульптуры древних элдийских воинов — людей, которых сама Имир вела в битву. Каждый застыл в своей позе: сгорбился в броске или застыл посреди атаки — с мечом наперевес и щитом, закреплённым на руке. Вдоль стены витражи изображали сцены из истории Элдии. Военные триумфы, подписанные перемирия, коронованные отдельные великие личности. Света снаружи едва хватало, чтобы разноцветные отражения бросили свой блеск вдоль пола, но даже при свечах их можно было хорошо рассмотреть. Пафосный стеклянный купол пропускал неприкрытый серый свет с улицы сразу на разделённый трансепт. Прямо перед алтарём на боковой стороне купола было вырезано приукрашенно-величественное изображение Имир: густая копна волос достигала чуть ли не колен, длинный хитон развевался на несуществующем ветру, руки были подняты подставленными ладонями к небу, а выражение лица говорило о блаженной торжественности. Эрен никогда не был в месте красивее этого, и почти всё в его голове сейчас состояло из разных смутных воспоминаний. Роскошная сцена наполовину смазалась видением о недостроенной заготовке будущего собора под открытым небом, и наполовину — другими церквями и соборами, горящими и обваливающимися. Он слышал отдалённый звон колоколов и отчаянные молитвы, чтение стихов из священных книг так близко, будто кто-то шептал их ему прямо на ухо — а рядом была только молчаливая Микаса, всё ещё вцепившаяся ему в руку. Он зажмурился, тряхнул головой и глубоко вдохнул. Её волосы были надушены чем-то с запахом приморских цветов и сладости свежих пирожных. Он опустил взгляд пониже, где Микаса полуотстранённо прижималась к нему — дыхание ещё не успокоилось, а напряжённый кулак был плотно прижат между ключиц, натягивая ткань старого, одолженного синего платья на тугих округлых грудях. Что-то синее. Через секунду в его голове отозвалось эхо памяти о доках Одихи, которые были, по ощущению, в прошлой жизни, и Эрен подавил усталую улыбку. В её руках было детское одеяло, совсем новое, законченное час назад. В голове повис безумный вопрос — а если ей вручить карликовый букетик сверху? — Ты как, в порядке? — тихо спросил он, потому что в этом огромном зале даже лёгкий шёпот можно было услышать на десяток метров, а ему так сильно не хотелось привлекать внимание. Микаса на него не посмотрела, но кивнула, прежде чем шепнуть «всё нормально» своим слабым голосом, который даже не пыталась скрыть. «Мы здесь никому и ничем не обязаны», хотел сказать он, хоть и не до конца понимал, в чём вообще пытался её заверить. Наверное, что они вольны делать что угодно — вплоть до того, чтобы вернуться в её комнату, улечься в мягкой постели и проспать до завтра. Эрен задрал подбородок, чтобы устроить под ним её макушку, и прикрыл глаза. Где-то в глубине души он даже мог с этого посмеяться — уже дважды он и она держали судьбу мира на своих ладонях, и в итоге оказались сегодня именно здесь, неспособные стоять и держать ровно спину, чтобы не опереться друг на друга в поиске поддержки. Он знал Микасу достаточно хорошо, чтобы понимать, что дело вовсе не в её раненой ноге — просто она, как и он, настолько сильно вымоталась. Ей бы спалось легче, если бы она его убила? Эрен прижался щекой к её влажным от дождя волосам и сдержал горькую улыбку. Может, и не легче. Микаса не отстранилась, и это было самым приятным, что Эрен мог получить от неё в ответ. Сладкий запах её волос щекотал ему нос, ткань её платья была мягкой под его пальцами. Ощущение её тела рядом умиротворяло, и глянув вниз, Эрен оценил, какие длинные были её ресницы. Несмотря на то, что это место его больше нервировало, гул дождя (другой, нежели в замке) ему нравился. Спустя какое-то время он осознал тихое капанье с их высыхающих волос и одежды, и ему понравилась идея испортить водой здешние вылизанные залы. Он не успел погрузиться в осознание простоты этого прекрасного момента — издалека послышался стук шагов. Эрен схватил Микасу за талию так резко, что она охнула, и он развернул их обоих к непрошенной компании. Это была всего лишь Хистория. — Добрый вечер, — приглушённо поприветствовала она и указала рукой куда-то им за спину. — Мы будем сидеть там, в левом крыле. Вы располагайтесь там же. Мы пока что ещё подождём семью Уилла, нам нужно договориться о процессе, потому что его старший брат и невестка будут крестить. А вы идите, присаживайтесь. Микаса, одеяло готово? — А… да, конечно, — прошелестела Микаса, отрывая руку от груди. Хистория выхватила протянутое одеяло и почти что завизжала, даром что беззвучно. — О-о, Микаса, это так… — её губы тряслись, а на глазах выступили слёзы. Она держалась за одеяло так, будто впервые подобную красоту видела. — Я не могу поверить, что ты сделала его всего за один день. Оно прекрасно, — Хистория странно замялась с одеялом с объятиях, прежде чем подарить Микасе обещающую улыбку. — С меня должок. Клянусь, ты сделала его не за простое «спасибо». Она кивнула. — Ты не обязана, но благодарю. Хистория усмехнулась, вытирая глаза, а потом переключилась на Эрена, и всё её счастье будто переключили. — А ты с погремушкой, я так понимаю, не разобрался? — Ты себе представляешь, сколько времени уйдёт, чтобы её закончить? — не менее ядовито ответил он. Он вообще не планировал что-то делать для этого младенца лично от себя, ему просто нужно было чем-то занять руки и оправдать перед Микасой свою навязчивую компанию. Да и шестидневный ребёнок всё равно ничего не мог толком поднять в своих хлипких ручонках, будь оно законченным, или нет. — И почему я не сомневалась, — закатила она глаза. — Так, хорошо. Вы садитесь с дальнего края, нам с Уиллом всё равно придётся туда-сюда ходить, а переступать через вас будет неудобно. Гости начнут приезжать примерно через полчаса, так что, будьте готовы. А мы подойдём где-то через… Полный раздражения, он уже развернулся и потащил Микасу к отведённым им местам. Хистория запнулась, не договорив про «пятнадцать минут», и хихикнула, когда Микаса сбито помахала ей рукой на прощание, а Эрен даже не остановился. — Эр-рен, — она споткнулась на полуслове, и он замедлился. Глядя на неё сверху вниз, в нём заныло от беспокойства, но Микаса смотрела на него с обычным ровным выражением. — Ты же… знаешь, что перед королевой так резко разворачиваться спиной не положено? Тем более, в публичном месте. Он насмешливо фыркнул. — Эрен. — Ты извини, — сказал он. Ему правда надо было найти способ общаться получше бесконечных извинений. — Думаю, мы с Хисторией на том уровне, когда она на это не обидится. Уголки её милых губ опустились. — Я тоже не могу так перед всеми поступать. — Неправда, — твёрдо отрезал он. — Уж кто, а ты — можешь. Левый полутрансепт оказался самым укромным местом, в котором они могли расположиться и при этом не прятаться откровенно. Скамью, до которой они доковыляли, видно было только двум ближайшим рядам, а Микаса и вовсе сидела у самой стенки и могла не привлечь внимания до самого окончания службы. Теперь у неё не было одеяла, и чтобы отвлечься, она начала ковыряться в своём платье. Она о чём-то задумалась, и было видно, как обнажённые плечи опускались под давлением тревоги и усталости. Острые ключицы туго обтянула тонкая кожа, а от бешеного пульса её тело немного тряслось. Эрену хотелось подержать её за руку. Хотелось, чтобы он был способен этим жестом её успокоить. Но осознавая, что он не способен, Эрен просто отвёл взгляд от места, где у её груди билось сердце. В горле пересохло, что захотелось откашляться. Впрочем, кроме Микасы, смотреть здесь было особо не на что. С их места можно было увидеть сводчатый купол, проследить всю сияющую резьбу или оценить витражи за трансептом напротив, но Эрену не улыбалось страдать очередными головными болями во имя любования искусством. «И они не такие уж красивые», подумал он, подавляя желание пнуть мелкую подушку перед ними, «особенно, в сравнении с ней». В итоге, он переключил внимание на забытом кем-то на скамье переплёте «Песни о Матери» — или, как гласила обложка томика, «Фолианте Матери». Книжка была небольшой, но качественно переплетённой, а голубую обложку украсили сусальным золотом. Тираж свежий — скорее всего, издали за последние четыре года, потому что оригинал ещё на древнем элдийском был приукрашен, переписан и сокращён во всех смутных местах, где прихожане могли бы усомниться в Церкви. Жизнь Имир, передаваемая из уст в уста, за пять столетий исказилась настолько, что на истинную историю походила только одинаковыми именами и названиями. Эрен понятия не имел, на что она сейчас похожа. Интересно, как бы запели здешние пасторы, если бы он рассказал, как Имир жила на самом деле. Стали бы они поддерживать сохранность статуй сияющей богини, царицы небес и матери остатков человечества, если бы знали правду о том, зачем она жила, почему умерла и насколько самозабвенно игнорировала молитвы всего мира в посмертии? А если бы узнали, что весь божественный замысел, которым они оправдали последнюю войну, на деле оказался одной большой истерикой, что закатили два обиженных на жизнь ребёнка? Он взял книгу, открыл на случайной странице и увидел перерисованную икону ненастоящей Имир, в золоте и лучах славы, безмятежно парящую над полем битвы. Мечи элдийских солдат были окрашены в алый, но руки богини чисты, а поле было усеяно трупами в бронзе и белыми цветами. Картина, без придирок, была хороша. Имир бы наверняка хотела действительно быть такой же прекрасной, с чистыми руками и оставляющей за собой цветочный след, как изобразили её художники. С другой стороны, было выведено каллиграфическим почерком: «Возлюблю тебя, о, Богиня, крепость моя! Она — твердыня моя и прибежище мое, Избавительница моя, Богиня моя, — скала моя; к Ней я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое.…» — и тут Эрен почти что в голос рассмеялся. «Kveldsǫngr enda bjallir fyrir Sinn», отозвалось в его голове. Кто же это написал? Они вправду посвятили это богине, умершей за столетия до того, как родились их родители? Они ведь не могли быть преданными женщине, которой они ни секунды не знали, которую они не любили — во всяком случае, не так серьёзно, как здесь написано. «Ну кто просил их это делать?», злобно спросил Эрен самого себя, вдавливая пальцы в нарисованную Имир. Слова были написаны вручную, и он представил себе студию, набитую писцами, трудящимися за своим столом переписыванием паршивого перевода чьих-то полузабытых пересказов. Он вспомнил плохо освещённый зал военного госпиталя Либерио, пропахшего антисептиком и никотином, в котором то и дело кашляли и постанывали раненые солдаты в ожидании, когда эта групповая терапия наконец-то закончится. Его тогда так раздражало, что медсёстры раздали им сраное домашнее задание — написать письмо своим любимым, или, как сказала та тётка с толстыми пальцами, «те, у кого проблемы с памятью, могут попробовать представить себе этого человека; просто адресуйте самому дорогому, кто у вас в жизни может быть». В его комнате, в нижнем ящике письменного стола всё ещё лежали десять страниц писчей бумаги, с обеих сторон истерзанные его дерьмовым почерком и бессвязным содержанием, которое никто и никогда не должен был увидеть. Возможно, это и был самый правильный способ изливать душу своей абсолютной богине. «Твердыня моя и прибежище мое, Избавительница моя». Да, чудесно. Отлично. Когда он писал «ты — мой дом», «ты — моё сердце», он примерно что-то такое и подразумевал. Он захлопнул книгу с такой силой, что эхо покатилось по всему собору. Микаса многозначительно на него уставилась, за её ушами сияли сапфиры, а на лице было написано немое «что это было?». Когда она так распахивала глаза и строго сжимала губы, ему хотелось только… Она качнула головой в сторону, привлекая его внимание — оторвав наконец-то взгляд от её губ, Эрен, страдая неутолённым пламенем в груди, заметил священника в фиолетовом, стоящего перед золотой чашей, Хисторию и компанию смущённых фермеров, крахмалящих уши в их сторону. Он даже на мгновение не задержался на красноречивом взгляде Хистории, прежде чем снова повернуться к Микасе. — Что? — Не шуми, — прошептала она одними губами. Он чуть понизил голос, но только чтобы самому зашептать ей на ухо: — Микаса, нас не выгонят из церкви за хлопок книжкой. Микаса смотрела на него с такой отчаянной просьбой, что походила на себя десятилетнюю, когда он устраивал очередную драку в школе. Но именно этот взгляд смягчил кипящую злость в его груди. — Эрен, пожалуйста, — попросила она. — Это очень важно. Для Хистории и… для меня… и для… — её голос начал дрожать и срываться, и кровь в его жилах начала стынуть. Микаса облизала пересохшие губы. — Для всех остальных тоже. Её руки легли на груди, пальцы сами собой начали ковырять вязь вышивки на локтях, так нервно-нервно-нервно… Дождь гудел о крышу собора. Эрен медленно и послушно кивнул ей, не доверяя сейчас своему голосу. Ему пришлось сжать руки на коленях, чтобы не сгрести Микасу, чтобы она случайно не упорхнула, чтобы была рядом, а он мог видеть её, касаться и всегда знать, что с ней всё хорошо. Над священником зрила статуя девушки, признанной богиней. Внутри Эрена змеи жрали собственные хвосты, царапая его нутро своими зубами. Он был готов признать, что пусть это и дешёвая замена, но лучше поклоняться богине из камня. По крайней мере, насчёт неё не нужно бояться, что в один день она уйдёт навсегда.

***

По мере неспешного приезда гостей в церковь, Микаса успела несколько раз пожалеть, что не попросила шаль. Её не столько беспокоил холод, сколько обнажённую кожу на шее покалывало от ощущения чужих пристальных взглядов. Хотелось, чтобы волосы были не такими короткими, и за ними можно было спрятаться. Хотелось… Она забилась в угол так тесно, как позволяли приличия, за стеной и колонной её практически никто не видел. Рядом с ними сидели Хистория и Вильгельм, крёстные родители расположились на краю скамьи, а остальное фермерское семейство расселось на другой скамейке. Эрен был так близко, что она чувствовала его живое тепло через ткань помятой военной формы — настолько манящее, что её почти тянуло к нему. В головокружении, на очень маленькую, но часть её сердца почти что хотелось быть зажатой его телом. На Эрена смотреть было душевно больно, но не было сил сталкиваться взглядами с любым другим прихожанином, поэтому она продолжала обращать на него внимание — вот, рукава рубашки туго натянулись на его запястьях, как и ткань на плечах. Когда они уезжали в Марли, форма была ему как раз. Он был сильно напряжён — то застывал на месте, как хищник перед броском, то нервно барабанил пальцами по чему придётся. Он больше не трогал книгу. Если бы пульс не колотился нервно в ушах, Микаса могла бы склонить голову ему на плечо и подремать. В какой-то момент начал играть орган. Музыку играли в передней части собора, но она распространялась широким эхом по стенам и полу и отдавалась такой вибрацией в воздухе, что у неё задрожали зубы. С потолка стряхнуло пыль, и Микаса подняла взгляд — выше и выше, пока её не встретили мёртвые глаза высеченных солдат древности. Одна её рука сама собой потянулась к шее в поиске утешающего тепла, другая — поднялась к запястью, чтобы потеребить потёртый рукав. Прямо над ней стояла статуя мужчины с мечом наперевес — Микаса узнавала позицию солдата, что обнадёживал товарищей. Его мраморное лицо было выточено идеально, и даже в бесцветных глазах угадывался блеск веры в правое дело. Разумеется, искренней. Внутри неё что-то дёрнулось. Микаса не понаслышке знала, что такое сражаться с гордостью. У неё не было ни сил, ни причин сражаться, но гордости она не утратила даже сейчас. Микаса могла быть хоть трижды потерявшейся на дороге жизни, без опоры и чёткого направления, беспомощной, как спящий на руках Хистории младенец — и даже тогда быть уверенной, что ни один из людей в этом соборе не имеет для неё значения. Кто-то был бесхребетным трусом, что спрятался за спиной Эрена, ведущего Дрожь Земли; кто-то — монстром, что поддержал его на каждом шагу; а кто-то мог и не поддерживать, но покачать неодобрительно головой, и на этом — всё. Все они могли стряпать о ней какие угодно слухи и домыслы, могли называть предательницей нации, шпионкой Хизуру, врагом народа и так далее, и того хуже. Ей было без разницы. Может, Микаса проиграла эту войну (а она проиграла без «может»), но она была права до последней секунды, когда шла против Эрена. Они не преуспели, и даже хуже этого, стыд до сих пор пульсировал в её груди от осознания, насколько бессмысленными были их старания — она была права, когда попыталась спасти хоть кого-то. Даже если она старалась недостаточно — она сделала больше, чем все собравшиеся здесь люди вместе взятые. Солдат с мечом твёрдо стоял на своих воображаемых ногах. Опуская глаза — может, это игра воображения, потому что она слишком устала и не до конца оправилась от травм — ей показалось, что он кивнул ей. Микаса выпрямилась, расправила плечи и устремила взгляд вперёд. Хистория сказала, что её присутствие на официальном королевском мероприятии донесёт до людей нужный посыл, защитит уехавших друзей и оставшихся иностранцев — так что, Микаса могла в этом подсобить. На здоровье. Сегодня она пойдёт навстречу, следующие несколько часов будет идти навстречу — во всяком случае, пока она здесь, она поможет, чем сможет. А потом… потом… Микаса тряхнула головой. Эрен тут же прижался к её плечу. — Что-то случилось? — тихо спросил он. — Мне что-нибудь принести?.. — Я просто не знала… — так же тихо ответила она, указывая на перпендикулярную им скамью, где единственным знакомым ей был профиль одного рыжего солдата, гордо сидящего с прямой спиной. Было, наверное, невежливо так говорить, но по-другому слова просто не складывались. — Флок что… не умер? Эрен моргнул, прежде чем захрипеть от еле сдерживаемого смеха. Он крепко зажал губы костяшками пальцев, подавляя улыбку — настоящую, яркую и самую искреннюю. — Я то же самое думал, — сказал он то ли удивлённо, то ли разочарованно. Качнув головой, он склонился к ней, будто они снова были детьми, и шёпотом делились секретами за общим обеденным столом. — Девчонка всего раз промазала из своего ружья… Микаса согласно кивнула. Габи ведь выстрелила прямо в него, а тело упало в воду. Такое практически невозможно было пережить. Прежде, чем она задумалась глубже, музыка затихла. В церкви воцарилась тишина, и Микаса окинула взглядом отвернувшихся людей, что сидели на ближайших скамьях. У всех женщин были длинные волосы, завитые или заплетённые в косы, шеи сверкали драгоценностями, они держались за руки с мужчинами, которые очевидно, были их мужьями. Мужчины были почти все седовласы, с морщинами у глаз, с повешенными на карманы серебряными зажимами на галстук и выставленными цепочками для карманных часов. Из всех, в военной форме было только трое — Эрен, Флок и какой-то парень рядом с ним. Где-то сверху зазвонили три колокола. Прозвучали три подхода по три звука — глубоко и гулко, от чего зубы начало буквально сводить. Обычно звон колоколов было слышно на весь город, а находиться в непосредственной близости к ним больше напоминало вибрацию от шагов бесконечных колоссов из Стен. Пальцы сомкнулись на ключице с такой силой, что ногти впились в кожу. Колокола отгремели, орган заиграл мелодию гимна — и Микаса снова научилась дышать. Все присутствующие начали подниматься. Запоздавшая на полсекунды Микаса упёрлась руками в перегородку перед собой, пытаясь хотя бы так встать на ноги, но Эрен встал и подхватил её локоть ещё быстрее. Микаса покачнулась, раненая нога начала печь, колени затряслись, но она выстояла. Рука Эрена была просто для вида, она могла держаться сама. Она не знала языка, на котором исполняли песню — но похоже, никто не знал. По главному проходу медленно шёл хор пожилых мужчин — две колонны направлялись вперёд одной шеренгой. Песня, которую она ни разу в жизни не слышала, тянулась с присущей мероприятию торжественностью, орган выл, а скорбные ноты, высокие и низкие, обрушивались на присутствующих, как волны на берег. Первая группа хористов достигла главной кафедры, где сейчас находилась крестильная купель, и начала расходиться в стороны — путь вёл как раз через трансепты, чтобы мужчины благословили песней всех гостей, и как назло, ни один из мужчин, что проходил мимо них, не смог держать глаза прямо вперёд. Песня ни на миг не сорвалась, но взгляд то и дело бегал по странной компании, собравшейся в углу — королева и новорожденная принцесса, отец-консорт, дядя с тётей, они же почётные крёстные, и… Эрен с Микасой. И не было до конца понятно, на кого они пялились больше. Она свободно сложила руки у живота, встречая их взгляды ровным твёрдым выражением и гордо выпрямленной спиной. Пальцы Эрена сомкнулись на ней плотнее — он был готов защищать её, но необходимости в этом не было. Микаса в лучший день могла прямо сейчас обнадёжить его, сказать «я их не боюсь». Уж кого, а церковников ей бояться не стоило. Процессию замыкали три мальчика, и они остались стоять возле главного священника — двое, с позолоченными держателями под свечи, по бокам (заметив их краем глаза, они начали откровенно таращиться и тянуть шеи, чтобы посмотреть получше) и один, с тонкой книгой, в центре. Они так постояли недолго, странная музыка всё лилась, а потом священник и прислужники отправились на помост, почти незаметный с места, где они сидели. Петь так и не перестали. Прошли считанные минуты, а рана Микасы уже отзывалась тугой, жгучей болью. Она попыталась перенести весь вес на здоровую ногу, но даже это усилие стоило ей пропущенного сдавленного вздоха. Перед глазами всё начало плыть, губы затряслись, вспышки пламени начали бить по коже сначала до бедра, а потом и до груди, и Микаса всерьёз подумала, что сейчас потеряет сознание… А потом Эрен обнял её за талию. Она даже не сопротивлялась — зажмурив глаза, Микаса прильнула к нему, тёплому и твёрдо прижимающему к своему боку. Хотя её кожа ощущалась до неприятного живой в местах, где они соприкасались (даже с учётом слоёв его военной формы и её платья мёртвой девушки между ними), лучше пусть будет так, чем она грохнется на пол, как срубленное дерево. Наверное, именно такое показательное взаимодействие на публике и имела в виду Хистория. Какой бы раненой и усталой она ни была, Микаса не позволила себе положить голову на его плечо; вместо этого заставила себя открыть глаза и сконцентрироваться на той части алтаря, что могла увидеть. Эрен, при всех своих тепле и твёрдости, вызывал ощущение, будто сквозь неё в жилах вместе с кровью течёт электрический ток, переплетаясь с агонией, которая подобно захватчикам, проникшим в крепость, ломала изнутри и отвлекала настолько, что Микаса не заметила, как вибрация в ушах стихла, а бесконечные церковные гимны закончились. Она даже не заметила, как они сели обратно — только позволила коленям подкоситься, когда Эрен потянул её за собой на скамейку. — Микаса, — сказал он на одном выдохе настолько гармонично, что никто бы вообще не узнал, что он здесь разговаривает. — Если хочешь, мы можем встать и уйти прямо сейчас. Мы не обязаны… — Никуда я не пойду, — отчеканила она, прежде чем отстраниться. Его рука, как испуганная птица, тут же слетела с её талии. Даже если от боли слезились глаза, Микаса не собиралась бежать, поджав хвост. Она судорожно выдохнула, пальцы сомкнулись на предплечье, а язык облизал губы, пробуя лёгкий вкус воска и ягод. В горле пересохло, голова разболелась, нога пульсировала огнём, и ничего так не хотелось, как лечь и отключиться — но она сидела здесь, и всё равно, помрёт ли она от простуды, или лихорадки, или чего угодно, что Эрен успел себе придумать; она отказывалась выглядеть слабой перед этими людьми. «Я сильная», сказала она самой себе, дыша как можно размереннее. «Даже если я не могу взять меч и драться, как раньше, я всё ещё сильнее этого». Сглотнув, она выпрямилась и сосредоточила внимание на звучащей речи. Во всяком случае, она попыталась — хотя бы из вежливости выглядеть, что ей есть дело до шелеста священника за кафедрой. Между помутнением в голове и болью в теле ни одно из его слов не складывалось в единый смысл. Его хриплый голос отдавался каким-то ритмом, вещал о богатой истории и глубокой преданности вере, но Микаса никогда не была вхожа в церковь, и начинать религиозное образование не планировала. Время тянулось невыносимо медленно. Тяжёлые слова струились по воздуху, громко и ясно, сквозь гул дождя, сквозь редкие шёпотки сотен собравшихся людей, сквозь биение сердца в ушах. Эрен рядом с ней был тёплый, твёрдый и напряжённый, как натянутая тетива. Даже когда Микаса смотрела строго вперёд, на детей-прислужников в серых одеждах, что выходили вперёд, чтобы зачитать тексты священной книги, Эрен улавливался боковым зрением. Он стиснул челюсти и нервно барабанил пальцами, впиваясь ногтями в ладони. Не один раз она воображала, что его рука дёргалась в стремлении дотянуться до неё, но он ни разу её не коснулся. Не один раз она воображала, как сдаётся поганой силе притяжения и мягко укладывает голову ему на плечо. Она ни разу себе этого не позволила. Один из прислужников начал читать. С её места видно не было, но по голосу Микаса догадывалась, что ему лет десять или меньше. Она попыталась представить себя в таком возрасте, на почётном возвышении перед такой толпой людей, но тут же вздрогнула от другой поразившей её воображаемой сцене — размытых очертаниях несбывшейся судьбы лакомого куска для работорговцев, слишком ужасной судьбы, чтобы можно было её вот так просто представить. Рука потянулась к горлу, голова склонилась сама собой. Эрен ведь спас её от этого. Так странно было сейчас об этом думать. За последние дни Микаса поставила под сомнение всё, что она о нём знала, но этот факт их биографии был неоспорим — он спас её. Она была полностью для него посторонней, и он всё равно рисковал жизнью, чтобы спасти её от чего-то куда более худшего, чем смерть. Теперь она помнила ту ночь более ярко — более честно — Эрена, кровь на его руках и оскаленных зубах, звериный клёкот из его горла, бесконечно поднимающийся-опускающийся нож, и свой ясный в лунном свете ужас от его вида. То был очень долгий момент, когда среди страха и шока Микаса думала, что станет его следующей жертвой: точно так же, как эти люди убили её родителей; точно так же, как этот мальчик убил их самих. Но этого не случилось. И даже если её нынешнее подозрение, что он нашёл этот заброшенный дом посреди леса просто из желания кого-то убить, было правдой, это не отменяло всего того, что Эрен сделал после того, как все трое работорговцев оказались мертвы. Он развёл огонь для неё. Он целую вечность отвлекал её пустыми разговорами, пока их не нашли Гриша с полицией — оправдывался, что если бы не его самодеятельность, они бы не успели, а он просто хотел её спасти. Он одел её в свой шарф. Он взял её за руку и отвёл в свой дом. Микаса поджала губы, пальцы скользнули по обнажённой шее. Она ведь верила в него, слепо и непоколебимо. До последнего верила. В горле сжалось, глаза обожгло от слёз. В девять лет она за считанные секунды лишилась всего, что она знала и любила — и Эрен спас её. Он показал ей, что в мире есть добро и красота, тепло и любовь. Она искренне и самозабвенно любила Эрена, не понимая, насколько глубоки эти чувства, насколько далеко она способна зайти и сколько сделать во имя них; она долго верила, что Эрен стоил того. Она удержала в голове образ своего первого друга, помещая его рядом с памятью о титане-Прародителе. А глядя на профиль Эрена, сидящего рядом, сердце неприятно укололо — у всех троих были одинаковые глаза. Так сильно болела голова, и Микаса не знала, что с этим сделать. Так сильно пришлось сопротивляться, чтобы не уткнуться лицом ему в плечо. «И он не оттолкнёт», подумала Микаса, кусая губы и отворачиваясь обратно, к процессии у алтаря. «Он не оттолкнёт, и даже если это просто подачка с его стороны, мне так всё равно». Может, ей просто нужна была хоть минутка комфорта, потому что опять её мир — весь мир — был перевёрнут с ног на голову. Она даже не злилась на него — нет, этого она не умела. На секунду она даже попыталась вспомнить, а злилась ли она когда-нибудь на работорговцев (когда не чувствовала тихий липкий страх или оглушительную сердечную боль), но её захлестнул сам ужас попытки сравнения Эрена и тех людей. Перед глазами всё исчезло на долгую секунду ошеломления, и Микаса опустила взгляд себе на колени. Об этом нельзя было думать — только не на публике, если она не хотела разрыдаться прямо здесь, а она скорее сама себе швы раздерёт, чем хоть слезинку проронит. Дышать, глубоко и медленно, как учила тётя Карла. Мама при жизни ничему подобному её не учила — на то не было причин; Микаса, живя с родителями, никогда не знала, что страх может перехватывать настолько, что даже дышалось с трудом. Свет, проникший с купола, оставил тонкую, отвлекающе-яркую полоску на вышивке платья Фриды. Микаса сосредоточила зрение на этой полоске, представляя, как внутри неё что-то выстраивается — не стена, но плотина; барьер между ней и мутными, предательскими водами её мыслей. Веточка за веточкой, досточка за досточкой, и церковную деревянную ширму, что сейчас стояла перед ними, туда же. Разум напомнил ей о другой предательской воде, красной от крови, загрязнённой трупами… Микаса бросила в течь мысленной плотины дрова, которые девятилетний Эрен забрал из дымохода заброшенного охотничьего домика. Только не здесь. Её глаза закрылись на минуту, и по собору вновь разлилась музыка органа. Только не здесь. Я могу это сдержать до конца церемонии. По крайней мере, на это ей сил хватало. Прихожане начали подниматься, и она заставила себя встать на ноги одновременно с ними. Под пение хора священник и прислужники спустились вниз, а с другой стороны от Эрена Хистория начала поправлять юбку. Микаса заглянула Эрену за плечо, чтобы её увидеть — Хистория со сверкающими глазами ярко улыбнулась. Имир на её руках мирно спала, тихая и милая, как ангелочек, и одним маленьким кулачком сжимала кружевной край своего нового одеяла. Её крошечные пальчики едва доставали до одного из вышитых одуванчиков. «Пора!», дала знак Хистория одними губами, и расправила плечи. Она глянула вперёд, где её уже ожидали у купели — священник тоже кивнул, приглашая королеву выйти вперёд. Все взгляды были прикованы к ним. Микаса очень остро чувствовала, как пристально на неё смотрит Флок Форстер. Когда первыми ушли брат и невестка Вильгельма, Хистория протянула ладонь Микасе — та легко не то пожала руку, не то переплела по-дружески пальцы, позволяя себе сохранять мирную атмосферу между ними и выглядеть смелой перед всем собором присутствующих. Они обменялись подобием добродушного рукопожатия двух близких подружек, и Хистория ушла за Вильгельмом. Микаса сложила руки на животе. Что ж, вот и всё. Этого они и добивались изначально, и этот жест стоил того, чтобы она сюда пришла (чтобы Эрен принёс её сюда практически на руках), и стоил того, что она сейчас чуть ли не чайной ложкой выскабливала себе мозги на этой скамейке. Какая-то часть напряжения в груди рассеялась, и держать подбородок гордо поднятым стало немного проще. Песня прорезала воздух, хористы почти полностью перебивали своими голосами орган. Они пели не на элдийском — по крайней мере, не том элдийском, который она могла узнать и перевести. Кое-какие слова звучали знакомо, но гласные звуки произносились глубже и жёстче, чем она привыкла, а согласные стали звонкими, как удары стали о сталь. Хистория остановилась рядом со священником, почти незаметная из-за своего роста и куда более притягивающего взгляд орнамента на пурпурной рясе, и музыка заиграла свой финал. — Kveldsǫngr enda bjallir, bjallir! — торжественно крикнули десятки голосов. Орган перешёл на октаву выше, наполняя воздух и заглушая собой всё остальное. Страхи Микасы перед собственными мыслями испарились, уступая место оглушительному крещендо, а каменные стены возвращали эхо музыки, песни и слов, впрочем, не сумев заглушить последний куплет хора. — Kveldsǫngr heita fyrir Sinn.

***

Хистория сияла от гордости, когда принцессу осторожно окунули в святую воду, а на лобике сверкала икона Шлема Сины, нарисованная золотой краской пальцами святого Отца. Принцесса вздрогнула, проснулась и начала громко плакать. Ничуть не смущённый Отец произнёс своим сыпучим, как песок, голосом: — Поприветствуем же её высочество, принцессу Имир Марианну Рейсс, первенца её светлости королевы Хистории и принца-консорта Вильгельма Рейсса, в свете и лоне Церкви! Флок присоединился к приветственному хору прихожан, отстав всего на слог от тех, кто ходил сюда регулярно и знал что церемонию, что слова, наизусть. Скорее всего, в ближайшем будущем ему придётся к ним присоединиться. Отец Гидеон передал ноющую принцессу на руки матери — та с привычной уже лёгкостью усадила её к плечу, укутала в цветочное одеяло и принялась успокаивать плач нежными поглаживаниями по спине. Принц Вильгельм положил руку жене на другое плечо, готовый оказать моральную поддержку, в которой она явно не нуждалась. Она улыбалась принцессе ярче самого солнца, ну прямо идеальная мадонна с младенцем. Всё прошло замечательно. Отец откашлялся, прежде чем обратиться к прихожанам. — Во имя Святейшей Матери Имир, — проговорил он, почтенный возраст сквозил в каждом звуке голоса. — Как завещала Верховная Королева Мария, «пошлём же мы добрых глашатаев в сердце ближнего своего, и по доброй воле разделим славу и единство народа моей Матери». Да пребудет с вами Мир Матери! — Как и с вами! — проскандировал приход в один голос. — Мир в ваше сердце, — традиционно обратился Сурма, протягивая Флоку руку. — Мир, — ответил Флок, чувствуя, как улыбка согревает в лицо. Он крепко пожал мальцу руку. — Ну что, с этим наконец-то закончили? — Да, сэр. Сурма хоть и покивал, но был слишком напряжён и серьёзен, чтобы позволить себе здесь улыбаться. В ближайшем будущем из него можно было воспитать отличного офицера, и в основном поэтому Флок уговорил его пойти на крестины. Эта служба была первостепенным государственным мероприятием, а не просто формальностью, и укрепление отношений с церковью пойдёт новой армии только на пользу. Флок похлопал его по плечу. — Ты иди, общайся с гостями. Я поприветствую королеву. — Есть. Флок вышел из небольшого пространства из скамеек и, перебарывая боль в плече, быстро направился к толпе, что уже собралась полебезить перед Хисторией и принцессой. Как ни странно, именно в этой ситуации Флоку придётся общаться с ней раньше Эрена. Бросив взгляд на скамейку, где сидела эта парочка, Флок даже не удивился, что Эрен и не пытался идти и приветствовать своих людей, хотя от разочарования это не спасло. Вместо этого он сжимал пальцы Микасы Аккерман в чём-то, отдалённо похожем на рукопожатие, а на лице застыло смертельное напряжение. У Флока нервно дёрнулся глаз. Неудивительно, но они даже малейшего внимания не обратили, когда из ложи вышли бабушка, дедушка и дяди принцессы, чтобы броситься к королевской семье. Флок пошёл за ними, пока каждый шаг отдавался болью в груди, куда его подстрелила неотёсанная мартышка с континента. Семья принца-консорта, видимо, сослужила временным барьером — собравшаяся аристократия понятия не имела, как подступиться к фермерам, и вела светские беседы между собой дольше, чем они смогли бы сдержаться в любом другом случае. У Флока таких проблем не было, так что, он присоединился к большой, недавно созданной семье — те как раз обменивались рукопожатиями и объятиями. Бабушка и дедушка принцессы (Дориан и Лина Висс, если он правильно помнил) легко уступили ему место. Фермеры в этом месте были кротки, как овечки, и абсолютно оторваны от привычного существования. Флок даже мог проявить понимание, он и сам довольно долго отращивал смелость для подобных мероприятий, но играть в бесконечное робкое «после вас» был не намерен. — Мир в ваши сердца, — он протянул руку мистеру Виссу, потом его жене, получил традиционные ответы, и пожилая пара отступили ближе к святому Отцу Гидеону, который как раз отошёл к скоплению других прихожан. Принц-консорт терпел похлопывания от своих братьев, так что, Флок мог поговорить с Хисторией. — Мир в ваше сердце, Ваша Светлость. — Как и в ваше, мистер Форстер, — Хистория не стала протягивать руку, вместо этого покачивая младенца и пытаясь утешить слабые крики. Он впервые видел принцессу, так что, начал с неё. — Она — красивая девочка. — Да, я знаю, — Хистория оставила на макушке принцессы лёгкий поцелуй. — Как плечо? — Не смею жаловаться, — он пожал здоровым плечом. — Уверен, рожать было больнее. Она невесело усмехнулась. — Не спорю. Ну, я тоже жаловаться на жизнь не смею. — Кто бы посмел, с таким-то комочком радости. Хистория согласно хмыкнула, раскачиваясь туда-сюда, и принцесса успокоилась, пряча покрасневшее сморщенное лицо в материнской шее. — Я бы прошла через всё это ещё раз, — сказала она, не скрывая обожания к дочери. — Как и ты, как и все остальные. Мне понравилось, как ты вчера на собрании рассказывал о наших жертвах. Никто не остался равнодушным. — Кое-кого это задело ещё сильнее, — Флок отступил на полшага и повернулся к углу, где всё так же сидел Эрен. Он уже отпустил пальцы Аккерман, но только для того, чтобы пообжиматься за талию, и выглядело это бесконечно хуже. — Я, на самом деле, основной посыл приворовал у Эрена. Это он мне такое говорил. Хистория вскинула брови. — Как поэтично с его стороны, — сказала она не то удивлённо, не то впечатлённо. — Он, конечно, говорить на публику умеет, но его речи всегда заставали меня врасплох. Знаешь, тяжело сопоставлять его как пафосного оратора и… всё остальное. В груди Флока, рядом с пулевым ранением, пылало глубокое восхищение. — У него много талантов. — Хм-м, действительно… — пробормотала королева, прослеживая за его взглядом, но глядя на парочку в углу куда более мягко. По крайней мере, Микасе хватило приличия хотя бы притвориться хладнокровной и не рушить мирную атмосферу. На самом деле, само её присутствие рушило атмосферу, но, если опустить огромное кровавое пятно предательницы на её репутации, Аккерман послушно следила за своими манерами. Эрен, с другой стороны, вообще не пытался притворяться, что ему есть дело до собравшихся важных гостей и его же собственных последователей — он разве что бросал по сторонам мрачные взгляды, как солдат на фронте, выискивающий новые угрозы, а потом возвращался к куда более заслуживающим его внимания местам. Не считая её каменного профиля, его взгляд опять опустился на её сиськи. Застыв так на время, он, кажется, ловил себя на том, куда именно смотрит, а потом снова напряжённо вертел головой, и так, весь последний час, процесс повторялся заново. — Посмотри на них, — тихо сказала Хистория. — Думаешь, они ночью хоть немного поспали? На языке вертелся самый колкий ответ, но Флок благоразумно не стал его произносить — не при ребёнке такое говорить, и уж точно не в церкви. Он понимал, что Хистория имеет в виду явно нездоровый вид их обоих, и первые пришедшие на ум казарменные шуточки выставят его самого в плохом свете. — Думаю, они оба в недавних событиях трудились на пределах своих возможностей, хоть и с разных сторон. Да и вообще, вряд ли на острове в это время кто-то мог спать спокойно, но теперь всё налаживается. — Надеюсь, что так, — невесело отозвалась она. — Микаса и так достаточно настрадалась, хотелось бы, чтобы она спокойно спала. «Мика-а-аса», ядовито отозвалось в голове, а больное плечо запульсировало огнём. — Ну, — он честно попытался выдать что-то вежливое. — Уверен, она справится. — Да я тоже не сомневаюсь. Она сильная, но всё же, — Хистория погладила принцессу по тонким волосам на голове, прежде чем пожать плечами. — Может, это послеродовые гормоны так на меня влияют, но… ты знал, что я дала ей платье моей сестры? Флок не знал, хотя ему действительно было интересно, как платье, стоившее больше его годовых налогов, оказалось на… любовнице Эрена, если не назвать её жёстче. Они всё ещё были в церкви, стоило воздержаться. Но в принципе, звучало логично. Старшая сестра Хистории, пока не померла, была истинной Королевой Стен и, хотя королева Хистория была первой из Рейссов, кто правил без подставных лиц, семья их никогда не бедствовала. Фрида Рейсс могла спокойно позволить себе носить платье дорогого цвета индиго с серебряной вышивкой — если королева Хистория хотела почтить её великую память путём разбрасывания дорогущего гардероба в лицо Микасы Аккерман, кто был ей указом? Но разумеется, не говорить же это вслух. — Ей идёт, — выдавил Флок. Хистория еле заметно улыбнулась. — Вот именно же. И тут между ними протиснулась костлявая рука. — Мир в ваше сердце, ваша светлость, — сказала какая-то женщина, которую он не знал, и Флок отступил, понимая, что его время с королевой истекло. Он вышел из толпы аристократов и офицеров, которые уже обступили королеву, и преодолел расстояние до хозяина истинной власти над сердцами их нации. «Не просто нации — он властен над всем миром», исправился он, позволяя себе быть ослеплённым от восхищения этим человеком. «Он — единственная настоящая сила во всём мире. Он действительно смог это сделать.» — Мир в твоё сердце, — поприветствовал он, протягивая Эрену руку. — Да, да, — Эрен схватил его за одни пальцы, для вида сжал и отпустил. — Взаимно. Было невозможно избежать хотя бы приветствия её, так что, Флок нацепил на лицо самую стойкую отстранённую улыбку и протянул руку Микасе. — Мир в твоё сердце. — Мир, — слабо ответила она, потрясая его руку своими изящными прохладными пальцами. — Рада видеть в целости. А, так она даже не пыталась грациозно танцевать среди грабель признания, что они в прошлую встречу активно пытались друг друга убить к чёртовой матери. — Как и я рад видеть, что ты стоишь на ногах, — сказал он не менее лживо. — За твоё здоровье в последние дни кто только не поволновался. Рука Эрена на её талии заметно напряглась. Аккерман оказалась прижата к нему так, что со стороны казалось, будто без Эрена она не удержится сама на ногах — от этого в груди Флока безнадёжно переплелись злорадство и разочарование. Микаса не стала отвечать, и на этом Флок решил, что его попытки в беседу с ней могут быть окончены — так что, решил поговорить с Эреном. — Я же говорил, что будет более-менее терпимо. — Ну да, так и оказалось, — его большой палец бездумно водил вверх-вниз, поглаживая её рёбра. — А ещё ты сказал, что дождь к сегодняшнему дню перестанет. — Я сказал, что, либо сегодня ночью, либо завтра утром распогодится. Но надеюсь, что завтра уже дождя не будет, ненавижу скакать по грязи. — Поездку всегда можно перенести, — заметил Эрен. Флок пожал плечами. — Нет смысла. Погода нам сильно не помешает, да и пережили мы кое-что похуже трёх ночей похода под дождём. Чем быстрее мы обследуем и оценим ущерб, тем быстрее сможем его исправить и использовать новую землю. Помнишь, мы хотели кофейные зёрна сажать? Эрен недоверчиво покривил губами. — Будешь сажать их в канаве, где стояла стена Мария? Флок снова пожал плечами — пришлось подавить предательскую дрожь, потому что больное плечо начинало ныть, даже если дёргать здоровым. — Почему бы и нет, мы не знаем наверняка. В горах мог пробиться горячий источник. Мы всё в отчёте напишем, если только ты не хочешь поехать с нами и сразу… — Не хочу. — Значит, поверишь нам на слово. — До сих пор ты меня не подводил, — сухо сказал Эрен. Флок, пылающий гордостью, даже грудь вперёд выставил. — Мне и здесь есть, чем заняться, да и от путешествий я устал. Сам понимаешь. — Да, конечно, — заверил он. — Ничего, твоё присутствие вовсе не обязательно. — Уж надеюсь, — Эрен собирался продолжить, но заглянул за плечо Флоку и промолчал — тот повернулся следом, и почтительно склонил голову при виде Отца Гидеона, которого, скорее всего, прихожане уже оставили в покое. — Джентльмены, — сказал он и поднял морщинистую, покрытую болезненными пятнами, руку. — Да пребудет с вами мир Матери. — Как и с вами, Отец, — сказал Флок. Эрен в ответ коротко махнул свободной рукой. — Это была прекрасная служба, особенно учитывая, насколько времени на подготовку было в обрез. — Спасибо, мальчик, — ответил Отец. — Тебе стоит заходить почаще. В среду вечером состоится еженедельная служба, мы будем рады тебя видеть. — Ох, тогда не выйдет, мы уезжаем оценивать ущерб во внешних районах, и не вернёмся до утра четверга. Но скорее всего, через неделю у меня получится. — Попробуй выкроить время, — и Отец повернулся к Эрену. — С-сэр, — осторожно обратился он. — Я думал, вы можете уделить мне минуту внимания? — Могу, — ровно сказал Эрен, продолжая выглаживать рёбра Микасы. Сама Аккерман выглядела на удивление бесстрастной — хотя, она всегда держала рожу кирпичом. Повисла до неприличия долгая пауза, пока Отец не добавил: — Наедине, сэр. С вашего позволения. Эрен резко выдохнул сквозь зубы — на секунду почти звучало животным рыком — а потом ледяная уверенность сгладила его черты. — Это принципиально? Что мистер Форстер, что Микаса являются моими доверенными лицами. — Эрен, — сказала уже сама Микаса своим мелодичным, мягким голосом, с тем самым уникальным акцентом захолустья, который никогда не проявлялся так, как когда она проглатывала последнюю букву его имени. — Иди. Думаю, вам есть, о чём поговорить. — Микаса… — Я не шестилетний ребёнок, — твёрдо сказала она. Они стояли так близко друг к другу, что у неё не получалось смотреть куда-то иначе, кроме его лица. За её ухом мерцала сапфировая заколка, совсем не удерживающая чёлку, наполовину закрывшую ей лицо. Интересно, чью могилу разграбили в поиске этого богатства. И ради неё, из всех существующих женщин. — Эрен, со мной всё будет хорошо. Флок и Отец Гидеон одинаково неловко наблюдали за этой скорее зрительной, чем словесной перепалкой. Челюсть Эрена сжалась так сильно, что в какой-то момент зубы соскочили, он выплюнул «ладно» и убрал руку с её талии. Ладони его тут же сжались в кулаки, костяшки побелели, и на лице ясно читалось самое напряжённое размышление — а потом, решительно и показательно-неспешно, Эрен подался к её лицу, убрал чёлку сбоку и мягко поцеловал в висок. В следующую секунду он уже поднялся со скамьи и отправился куда-то прочь, оставляя непонимающего Отца догонять его. Флок медленно повернул голову в сторону развевающейся фиолетовой рясы, позволяя себе ошеломлённо и недоверчиво поморгать. Микаса так и осталась сидеть с прибитым видом. На призрачно-бледном лице округлились огромные глаза, в скудном свете свечей выглядящие чёрными пустотами. Её сложенные руки, мелкие и тонкие, даже костлявые — слишком неуместно-хрупкие, учитывая, сколько на них было крови йегеристов — дёрнулись, пальцы согнулись где-то у сердца. Её плечи были, впрочем, ровными, что кожа натянулась на шее и ключицах. Она смотрела Эрену вслед с таким видом, будто он ей только что кишки выпустил. Флок еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Так себе начало. Эрен и Отец Гидеон остановились у кафедры проповедника в нескольких метрах отсюда, как раз в прямоугольнике света, проникающего через окна. На лице старика был тот самый глубокий трепет, который и сам Флок чувствовал, когда увидел из окна поезда, идущего до порта, розово-золотой рассвет, освещающий колоссов из Стен, что шли на последнюю войну. Эрен не заслуживал меньшего, и Флок был рад, что должное ему воздаётся. Несмотря на всё уважение к Эрену, большинство гражданских его в основном боялись, и не то чтобы это было незаслуженно — всё-таки, Эрен был знаменит своей несдержанностью, да ещё и с божественными силами Прародителя — но сияние в глазах первосвященника Церкви исходило целиком из преданности. Основная масса прихожан по-прежнему обхаживала королевскую семью — Флок едва мог увидеть макушку высокого принца Вильгельма, а низкую Хисторию и вовсе поглотило этим штормом из народа. Несмотря на царящую болтовню, шепотки и внимание в адрес центральных личностей сегодняшнего дня, люди всё ещё глазели. На Эрена. На их ложу. Бесконечные любопытствующие взгляды стремились самостоятельно увидеть осуждённую предательницу, заявившуюся на службу под руку с Эреном Йегером. Микаса не обратила на толпу никакого внимания. Её тёмные, широко распахнутые и мокрые глаза были поглощены только Эреном. А сам Эрен застыл, как изваяние, а пальцы, которыми он убирал её чёлку, нервно тёрлись о ногу. Флок почти что вздохнул. Почти что закричал. В какой-то момент он был готов вырвать на себе волосы, но сумел успокоиться. — Надеюсь, ты комфортно устроилась, — он не удержался от кривой усмешки. — Миледи. Микасе потребовалась ещё одна секунда, чтобы удостоить его взглядом. Она быстро заморгала, прогоняя непрошенные слёзы, и её тело резко дёрнулось, сбрасывая напряжение, как собака стряхивала бы с себя воду. Впрочем, сработало только отчасти. — Нормально, — чуть дрожащим голосом бросила она. Её руки схватились за длинные рукава платья. — И тебе не обязательно меня так называть. — Хм, по-другому нам нельзя, — он бросил пристальный взгляд Эрену в спину. — Он ясно дал понять. Микаса не ответила, вместо этого впиваясь глазами в символ Крыльев Свободы на его спине. Что ж, выглядела она ничего, от депрессии не подыхала. Если бы Флок знал её похуже (а они пусть и не были когда-либо друзьями, но он часто видел её таскающейся хвостом за Эреном) он бы и близко не смог раскусить её фасад. Под своей маской хладнокровия она явно была вымотана и далеко не рада происходящему, и если известное всему разведкорпусу бревно по имени Микаса Аккерман было настолько близко к поистине бабскому плачу, то насколько же она была на грани. Она убила четырнадцать его человек в порту. Пусть поплачет, Флок её жалеть не собирался. — А это довольно заботливо с его стороны, не думаешь? — продолжил он их несладкую беседу. — Сомневаюсь, что в мире существовали заложники, которых обкладывали таким комфортом, как тебя. И на это она, внезапно, обратила внимание — моргнув, она, наверное, впервые посмотрела на него ясным взглядом. — Что, прости? — Здесь не так уж и шумно, чтобы ты не услышала, — сказал Флок. — Пока что, это просто удобное оправдание. Тебе не рассказали? — Н-нет, — выдохнула она, как будто действительно впервые об этом услышала. И действительно, Эрен мог в лёгкую избежать этого признания. На самом деле, оправдание или нет, её «официальное положение» было пустым звуком. Её могли называть заложницей, но все понимали, для чего именно она здесь находится. Тишина между ними была напряжённой, и Флок не собирался её сглаживать. Он не чувствовал себя обязанным её утешать, и к её чести, Микаса не стала трястись в истерике. Её физиономия так и оставалась холодно-бледнющей, а выражение даже на миг не покривилось. — А каково тебе? — спросила она. — Нормально было там, где тебя выловили, как подстреленного тюленя? Его улыбка дрогнула. — Терпимо. Я ведь солдат, и никогда не прошу о дворцовой роскоши. — Как и я не просила. — Не сомневаюсь, — бросил он. — Уверен, ты так же успешно приспособишься к жизни в конюшне Браусов, рядом с Жаном, Армином и остальными предателями. Она опустила взгляд на руки, теперь свободно сложенные где-то у её живота. — Да, я тоже уверена — слабо повторила она.

***

— У меня было к вам… несколько вопросов, сэр. Если вы не против. — Только быстро, — выплюнул Эрен, слова перемешивались на языке. Его губы горели, грудь тряслась от бешеного сердцебиения. «Что я натворил», оглушающими мыслями корил себя он, «это был перебор». Вина захлестнула его, скручивая желудок в узел. В первую очередь — за поцелуй, но не в последнюю… за то, что поцеловал не ради неё. Она бы и так это молча стерпела, но Эрен всё равно решился на такую подлость, просто чтобы устроить показуху — перед Флоком, перед первосвященником, перед всеми прихожанами, которые могли в этот момент украдкой пялиться. И ни один их них не стоил, чтобы Эрен так над ней поиздевался. — Я бы хотел… — нерешительно проблеял старик, — у меня довольно обширный список вопросов. Я надеялся договориться об отдельной приватной встрече и пообщаться… — Задавайте вопросы, — отрезал Эрен. — Э-э… Первосвященник был ещё не совсем дряхлым стариком, на голову ниже Эрена, с копной аккуратно причёсанных седых волос. Его лицо давно покрылось морщинами, а тяжесть рясы и золотых украшений прогибала его плечи. Изображённые на его воротнике Мария, Роза и Сина, как королевы или богини войны, выглядели вдвое старше, чем они дожили, и абсолютно не похоже на их реальные личности. Сина вообще умерла, будучи моложе, чем Эрен был сейчас, а её дети остались не знающими родной матери младенцами на попечении нянек и кузенов. Их стандартные иконы были дополнены новинкой — кулоном с выточенной, одобренной церковью, иконой Прародительницы Имир и вышитым силуэтом великого древа Путей. Этот старик явно был посвящён в кое-что из истинной истории. Он выпрямился. — Тогда хорошо. Начну с главного, простите за откровенность: вам доводилось беседовать со Святейшей Праматерью Имир? — Не то чтобы она со мной разговаривала, — сказал Эрен. Имир просто таскалась со своим ведром и отчаянно желала-желала-желала, на протяжении двух тысяч лет желала увидеть одну девушку — только для того, чтобы свой собственный замысел пустить свиньям под хвост, и предаться ядовитой зависти. И ранить Микасу. Первосвященник выглядел чутка шокированным этим ответом, его глаза распахнулись, а челюсть отвисла. — Значит… вы имели честь с ней разговаривать? — Я говорил. Она меня слушала, но не отвечала. — То есть… — его голос задрожал. — Вы… наша святая Мать… какой она была? Малолетней оборванкой была, уверенной, что бросать своих детей на чужие руки ради шанса их выживания достойно презрения. Эрен стиснул зубы. — Обиженной и обозлённой. Когда я вёл марш колоссов, она сражалась с теми, кто пытался мне помешать. — Значит, она действительно этого хотела? — прозвучало с большим облегчением. — Всё случилось по её великой воле? — Нет, по моей, — Эрен потёр пальцы, думая, сохранился ли на них запах парфюма с волос Микасы. Он стоял к ней спиной и, хотя волосы на загривке вставали дыбом от невозможности за ней наблюдать, так было даже лучше. Он сомневался, что сможет выдержать любое выражение лица, с которым она бы на него посмотрела. — Но она с радостью на это согласилась. Я дал ей выбор. Она присоединилась ко мне. Старик приложил чуть трясущуюся руку к сердцу. — Не могу передать, как я рад это слышать, — Эрену захотелось стошнить. — Мы и сами это подозревали, но это действительно святое чудо, что вы смогли дать нам окончательный ответ за неё. У вас… есть возможность ещё раз к ней обратиться? В окне мелькнула тень. — Нет, она отправилась в другое место, — Эрен поджал губы, пока бедный старик выглядел так, будто находился на пороге инфаркта. Не то чтобы Эрена смутила бы смерть первосвященника, но не хотелось бы, чтобы он прямо сейчас свалился трупом у его ног, поэтому он решил успокоить: — Ей хотелось воссоединиться со своими дочерями. Завещание её мужа было исполнено, и… кхм, её народ теперь будет в вечной безопасности от захватчиков. Она две тысячи лет трудилась на Путях. Думаю, она заслужила упокоиться с миром. — Д-да, разумеется, з-заслужила, — чуть ли не плача, выдохнул он. — И она… всегда будет с нами. Даже если она в лучшем месте и более не связана с нами так, как прежде, я буду в это верить. Она не бросила бы нас на произвол судьбы… — он расплылся перед Эреном в трепетной улыбке. — Мы ведь в надёжных руках? Эрен вспомнил её последние мгновения, ледяные руки, обжигающие его покрытые шрамами щёки холодом, пока вокруг них рот титана-Прародителя сменялся Путями, на которых все её построенные титаны из песка рассыпались прахом. Насколько же он в тот момент ни хрена не понимал (почему всё так случилось, почему ничего не закончилось), пока его не пронзило первоочерёдной мыслью, что с Микасой могло что-то случиться, и её надо было найти и убедиться, что она в порядке. А уже потом, пока они плыли через океан, пока неглубокое, но ровное дыхание Микасы согревало его шею, он попытался разобраться в том, что Имир думала в свои последние мгновения. Она ушла из мира, построенного её и Эрена руками, полностью добровольно. Hlýðir. — Она сделала свой выбор, — просто сказал Эрен. — А я сделаю всё от меня зависящее. — Будьте благословлены. Матерям приходится совершать трудный выбор во имя защиты своих детей… — Да, я знаю, — перебил он. В голове всплыла память о маме, бьющей кулаками, пинающей ногами Дину Йегер; о том, что происходило на самом деле. Ужас-ужас-ужас-ужас. — Мне напоминать об этом не стоит. — Я просто надеюсь, что мои слова смогут вас утешить. Вы можете спать спокойно, ведь вы просто исполняете волю нашей Матери и защищаете её детей, — он протянул руку, чтобы мягко погладить Эрена по плечу. — Как её верный, послушный сын. Ну нет, этого он не выдерживал. Эрен отшатнулся, пока к горлу подступала тошнота. — Я… — он задыхался. — Я пойду обратно, к Микасе. Он уже сделал пару шагов, пока первосвященник почтительно прощался с ним. Его голос, произносящий «было большой честью с вами поговорить», звучал тяжело и рвано.

***

Эрен вернулся через считанные минуты, выглядя немного не в своей тарелке. Он остановился перед скамейкой, ухватился за резной наконечник и смотрел куда угодно, кроме Микасы. Как и она внезапно упёрлась глазами в пол, а пальцы неловко переплелись на коленях. — Как оно там? — спросил Флок. Он, очевидно, имел в виду разговор с Отцом, но этот вопрос можно было задать в каком угодно смысле, включая всё это странное поведения Эрена в отношении Микасы. — Нормально, — выдохнул он. — Думаю, светские беседы про мир в сердцах уже заканчиваются. Сейчас будут собираться обратно на места. Флок вскинул брови. — Как скажешь. Увидимся, — он отдал честь Эрену и повернулся к Микасе, выплёвывая самое саркастичное «миледи», на которое был способен, прежде чем оставить эту несладкую парочку в покое. Отец Гидеон протолкнулся через толпу, выделяясь в своих фиолетовых одеждах и золотых церковных украшениях. Прихожане уловили негласную просьбу разойтись по своим местам — и Флок, присаживаясь на свою скамейку, отметил, что Сурма успел где-то потеряться, а чуть дальше его пустого места стоял худощавый мужчина в тёмно-сером, очевидно дорогом костюме, тени под его глазами говорили о том, что в его жизни всё не так гладко. Флок смутно узнавал его со вчерашнего собрания, и раз уж прихожане какое-то время будут добираться со своих мест, он мог позволить себе мимолётную короткую беседу. — Мир в ваше сердце, — протянул он руку. — Мир в ваше сердце, — не особо радушно фыркнул он. Несмотря на то, что его ладони были потными, Флок специально не стал вытирать после него руку. — Мистер Форстер, если я правильно помню? Он просиял от радости, что его узнавали. — Верно. А вы, если не ошибаюсь… — Граф Недли, — напомнил он. — Эрнест, рад знакомству. Мой внук говорил о вас только самое лучшее. — Оу. Не знал, что в наших рядах трудятся графские наследники. — Да, младшенький моей дочки ушёл в армию, таком амбициозный и вдохновлённый был после того, как вы отвоевали Шиганшину. Его матушка, конечно, пыталась отговорить, но я благословил. Думал, это пойдёт ему на пользу, — граф покачал головой. — Он был хорошим мальчиком. Зря я подпитал его стремление… Тон и прошедшее время слов сразу дали понять Флоку, что хороший, амбициозный и полный вдохновения мальчик отправился на тот свет. — Сожалею о вашей потере. Эрнест махнул рукой. — Не стоит. Мы с его матерью хотим достойно почтить его память. Не умаляйте сожалениями благое дело, на которое он ехал с гордостью. — Ваши слова греют моё сердце, сэр. Если я могу чем-то помочь вашей семье, только дайте знать… — Вы можете, — резко перебил граф, и куда холоднее. — Для начала, поясните, почему Микаса Аккерман находится в лоне церкви нашей Праматери, под руку с нашим лидером, вместо того, чтобы кормить собой стервятников на виселице? Флок медленно и напряжённо вдохнул, чувствуя, как поднимаются плечи. — Я так понимаю, ваш внук погиб в порту. — Из порта его привезли в хоспис, но через три дня его не стало, — губы Эрнеста дрогнули. — Он не жалел ни о чём, кроме того, что его мама будет плакать, и что он не увидит, как расцветает новая нация. Флок чуть прикусил язык — он ведь так, блядь, и знал, что этим закончится; он предупреждал Эрена. Даже если люди не бросали ему свои претензии в лицо, это не значило, что претензий к логике поселения осуждённой предательницы нации в покоях наследной принцессы вообще не будет. Теперь Флок должен был с этим разбираться — потому что, если подобный тон беседы дойдёт до Эрена, придётся отдельно думать, идти или нет на похороны этих несчастных, которых озверевший лидер перекусил пополам. — Я понимаю его боль, — медленно ответил Флок, взвешивая каждое слово. — Мы сделаем всё, чтобы его жертва имела значение. Однако, при всём уважении, — продолжил он уже жёстче. — Придираться к решениям Эрена Йегера вне вашей компетенции. Вы присутствовали на вчерашнем собрании, и я уверен, что вы не забыли его позицию по этому вопросу. А ещё я уверен, что вам не захочется, чтобы он ещё раз её пояснил. Вопрос выживших, которые пытались убить Эрена, подняли всего один раз — и обсуждение завершилось меньше, чем за минуту. — У меня нет желания продолжать уже выигранную войну, — сказал тогда Эрен. — Выжившие марлийцы и члены разведкорпуса лишились способности оборачиваться титанами и сложили оружие. Они не представляют угрозы. Они были выставлены за черту города, это — достаточное наказание. А когда какой-то бесстрашный идиот посмел напомнить, что по слухам, Микасу всё ещё выхаживали в столице, у Эрена почти что клыки выросли. Льда в его голосе было достаточно, чтобы весь зал на сто пятьдесят человек оцепенел. Тон его был настолько острым, что мог прорезать их плоть до кости. — Микаса Аккерман осталась в столице как гарант, что бывший командир разведкорпуса Арлерт и все, кто последовал вместе с ним, будут вести себя тихо и мирно. Она ценна для них, а для меня — ещё ценнее, и вы будете уважать её наравне со мной. Я… ясно выражаюсь? Предельно ясно. После этого холод так до конца собрания и не выветрился, и мало кто осмелился смотреть Эрену в глаза. Исходившей от него опасности было более чем достаточно, чтобы дискуссия вернулась к обсуждению перехода разрушенных ферм в собственность государства. — Не захочется, — негромко согласился Эрнест. — Но мне интересно ваше мнение по этому вопросу, мистер Форстер. Вас ведь тоже в том бою серьёзно ранили. Пулевое ранение неприятно заныло. — Моё мнение — Эрен Йегер несколько раз доказал, что заслуживает нашей веры в него. Я доверяю его оценке и способностям держать ситуацию под контролем. Что и вам советую, — он бросил взгляд в угол, где они сидели, активно избегали смотреть друг на друга, но ткань её платья удачно упала на их руки, и Флок не удивился бы, узнав, что она таким образом скрыла, как они сплелись ладонями. И даже если они друг друга даже не касались, напряжение между ними, отнюдь не враждебное, можно было отрезать и есть ложкой. — Йегер её любит, — сказал Флок. — Они знают друг друга почти всю жизнь. Он отдал всё, что мог, чтобы создать новый мир, в котором нашим людям ничто не будет угрожать, и я не хочу спорить с его желанием держаться хоть за что-то знакомое среди всей этой неразберихи. Эрнест не выглядел убеждённым. Будет очень неудобно, если крестины принцессы обернутся похоронами. — Я скажу ещё раз — не ваше дело, какие решения и по каким причинам он принимает, это ясно? За долгие годы его стараний и лишений, думаю, мы можем закрыть глаза на то, с кем ему хочется спать. Граф тупо моргал после этих слов, но Флок уже отвлёкся на первые слова молитвы, утихомиривающие последние шепотки прихожан. Оставалось надеяться, что послание дошло до его понимания — и ещё сильнее надеяться, что этот старик передаст эти слова своим единомышленникам. Он откинулся на спинку скамейки, позволяя плечу болеть. Хор заводил первые ноты очередных песнопений. — Не нужно, — прошипел Флок напоследок самым смертоносным тоном, который перенял у Эрена, — лезть к нему со своими претензиями.

***

Дверь открылась, скудный свет разрезал кромешную тьму спальни. Полированное дерево блеснуло холодным сиянием редких ламп из коридора, и сверкнули края золотых узоров на стене у постели Микасы. — Здесь околеть можно, — пробормотал Эрен. Он оставил Микасу на пороге, пытаясь игнорировать её дрожь, и отправился к камину. С другой стороны, он был даже рад этому холоду — у него была возможность занять себя чем-то, да и попросту нравилось ему обеспечивать Микасу теплом. Он считал это своей прямой обязанностью с первой ночи их встречи, и даже сейчас это было простейшей вещью, которую он всё ещё мог для неё сделать. Эрен сложил свежие поленья поверх холодных углей — вспомнил, как делал это в своём сне о домике в горах. Он завозился со спичками, а перед глазами оказалось видение о бревенчатых стенах, горном воздухе, пропитанном запахом хлеба и засахаренной клубники, виде собственных рук и пальцев, испачканных в чернозёме. Это был первый раз, когда видения не отзывались болью. Он не оборачивался, пока Микаса шла через комнату — не хотел давить и так вездесущим вниманием — и из груди слегка выбило дыхание, как только послышалось приглушённое «бум» в момент, когда она устало плюхнулась на кровать. Огонь начал разгораться, жар разлился по воздуху, и Эрен закрыл проволочную решётку. Микаса выглядела, как принцесса, что сейчас уснёт и сто лет не проснётся. Когда служба окончилась, и они дожидались, чтобы гости поскорее свалили, Хистория успела уговорить Микасу присоединиться к семейному праздничному ужину, куда семья её мужа так же была приглашена — а когда это страннейшее подобие торжественного наворачивания за обе щеки закончилось, она потащила Микасу вместе переодеваться и готовиться ко сну. Эрен битый почти час вполуха слушал нервные попытки фермеров отвлечённо побеседовать, пока девчата не вернулись, вымытые и переодетые в свои ночные сорочки. Микаса, сидящая на краю постели, была бледной и самой прекрасной в своих чулках и длинной свободной сорочке, той же самой, которую носила утром. Единственное, что её облегало — манжеты на запястьях, да ленточка на них же и вырезе. Зрение вновь подменилось видением, полу-воспоминанием о ней в похожей одежде, на их кровати со сваленными одеялами. Нос наполнил горный осенний воздух. Девушка рядом с ним искренне позволяла ему называть себя «моё солнышко». Как и прошлое, это видение не вызвало пронзающей боли в висках; скорее, напоминало холодный компресс, который мама прикладывала ему в детстве, чтобы сбить температуру. В оранжевых отблесках огня комната смотрелась… даже теплее. Он ненавидел эту спальню, когда впервые уложил в ней Микасу, и его в то время тошнило от ужаса, что она может никогда не проснуться — но теперь было получше. Эрен подозревал, что его мнение переменилось только по той причине, что Микаса была здесь, живая, здоровая и в сознании — но его ли вина, что она делала собой всё прекраснее? Его ли вина, что она делала собой из всего ощущение домашнего уюта? Эрен пальцами нащупал края чайного столика, на котором остался милый домашний халатик, перекинул через руку, чтобы не волочь подолом по полу. Подойдя к Микасе, он двумя руками протянул ей одежду, словно подношение — и она молча, без единого протеста, приняла. Микаса просунула руки в обтягивающие рукава, прежде чем чуть сгорбиться и обнять себя. Пальцы зарылись в бледно-голубой шёлк. Что ж, по крайней мере, она не нервничала рядом с ним. Просто чуть подмёрзла. — Он вообще помогает? — спросил он, специально почти что шёпотом, чтобы не прорезать шумом сложившуюся тишину. За окном до сих пор стучал дождь, за решёткой трещал огонь, но в комнате всё казалось таким тихим и умиротворённым. Микаса подняла к нему глаза, чуть скривилась от непонимания, и он уточнил: — Согревает? Он же тонкий. Она просто пожала плечами. Эрен сел рядом на кровати — он знал, что время было позднее, и ему тоже давно пора было в душ, переодеваться и спать, но… здесь было настолько неописуемо лучше. Будучи в компании, при чём, единственного человека, к которому он здесь испытывал что-то тёплое — Микасы — было намного меньше шансов провалиться во всепоглощающую пустоту кошмаров и дерьмовых воспоминаний. Ему стоило бы оставить её в покое и избавить от необходимости спросить, почему же он не уходит, но… — Нормальный, — ответила она. — Мне почти всегда холодно, в каком угодно халате. — Значит, надо принести тебе ещё одеяла, — пробормотал Эрен, скользя взглядом по брошенному на тумбочке шарфу. Он потёр подбородок пальцами. — Если хочешь, я прямо сейчас скажу… — Нет! — резко перебила она. — Не нужно. Микаса ощупала заправленную постель — в их отсутствие кто-то приходил сюда наводить порядок. Факт вторжения в её личные покои нагонял долю тревоги, но в то же время его душу согревало, что в этом замке была небольшая свора прислуги, взявшая на себя обязанность присматривать лично за ней. И дабы Микаса в собственном упрямстве не замёрзла, как раз такой своры было бы достаточно. — Полегче, я понял, — мягко сказал он, и поднял глаза к потолку, украшенному более-менее так же, как и у него, картинами и резьбой. — Замок строили с учётом зимней температуры ещё на континенте, так что расслабься, камин скоро здесь всё разогреет. Микаса вяло угукнула, она клевала носом. Бог свидетель, она просто была слишком вежливой, чтобы выставить его за дверь даже ради того, чтобы лечь поспать. Ему придётся самому выходить из её спальни и оставлять её наедине со сладким сном, которое она наверняка уже одним глазом видела. Это должно было быть ещё проще, чем встать и выйти из зала заседаний в Марли, чтобы пропасть на несколько месяцев. Проще не было. Вместо этого он побарабанил пальцами по кровати. — Ты же… в порядке? После сегодняшнего? Прошло более-менее нормально? Она снова угукнула, на этот раз кивнула. — Церемония мне понравилась, во всяком случае, та часть, что я рассмотрела, — её пальцы переплелись. — Песни были красивые. — Хм, ну ладно. Хоть кому-то из нас понравилось. Он должен был просто бросить это, лишь бы хоть что-то ответил, но Микаса как-то поняла скрытый подтекст. — Ты тогда разозлился. На книгу. Эрен фыркнул (как будто злиться на книгу было для него чем-то из ряда вон выходящим, бога ради), и даже сейчас в груди заиграли искорки новой ярости. — Потому что бредятина там написана, — резко сказал он, кривясь от эмоций. — Они там так восславляют образ мамаши, которая всех любит и с радостью поведёт на праведный бой, это же чушь собачья! Она бы… эх, — он перебил себя на полуслове, — поверь, ты не хочешь это слышать, тем более, от меня. От волнения у её милых глаз выступили морщинки, от лёгкой растерянности нахмурились брови. Она выглядела так мило. — А ты… — слегка озадачено начала она, — откуда это знаешь? — Помнишь, я говорил, что мог видеть глазами Имир? Ну вот, я видел всю её жизнь — как её глазами, так и глазами всех, кто был Прародителем после неё. Может, я не всё понял, но я способен определить, что все их песни построены на вранье. — Оу, — Микаса уставилась себе под ноги, чуть болтающиеся над полом; если бы чуть потянулась пальчиками — могла бы достать до паркета. Она закусила губу, белые зубы лишний раз выделили чуть тёмные в полумраке губы. — И с каких, м-м, пор ты мог видеть их глазами? Его хребет пробило током, внутри облизало язычками пламени дикого возбуждения. Микаса только что будто вонзила крюк в его сердце, намертво закрепила и теперь подтягивала к себе — до сих пор у Эрена не было возможности поговорить об этом с кем-нибудь. Даже с Жаном, даже с Армином на Путях он никогда не погружался в подробности. Многолетняя память чужих людей копилась гноем в его голове уже долгие, долгие и ещё раз долгие годы — и теперь, когда ему открылась возможность поделиться, слова валились из него горной лавиной. — Ну, смотри, зависит в первую очередь от того, чья именно память тебя интересует, — начал он, чуть нервно отбивая тук-тук-тук пальцами по одеялу. — Когда мы были в Шиганшине, начали пробиваться воспоминания папы, Эрена Крюгера и Фриды Рейсс. В смысле, сразу после подвала. Как пояснить… — на секунду он запнулся, а потом бросил мысленное «хрен с ним» и продолжил: — Дело в способностях Атакующего титана. Каждый из девяти символизирует то, что могла делать, или хотела бы уметь Имир. Вот, Атакующий титан символизировал её стремление к свободе и сопротивление королю — поэтому, у него есть дополнительная способность видеть память тех, кто обладал им и до, и после тебя. Он продолжил валить информацию, благополучно игнорируя, как её перекосило от ужаса. — Так что, у меня были не только их воспоминания, но и мои собственные, до того, как они сбудутся. Я… правда не знаю, как объяснить проще, но за все четыре года после подвала у меня в голове навалилась полная каша. Иногда… нет, практически всегда я не понимал, что вижу — своё будущее или чьё-то прошлое. Бывало, что мне что-то снилось, и я не мог определить, это реальные события, или меня просто мучают идиотские кошмары, и я так мог по нескольку дней выносить себе мозги. В Марли стало ещё хуже, после Либерио — вообще мрак, а сейчас… — он слабо закусил щеку. В груди кипели горячие, тягучие эмоции, которым он не мог дать названия. — Микаса, это так сложно. И она проявила понимание. Замешательство на её лице стало сочувствием — брови и морщины разгладились, в глазах появился лёгкий блеск. — Звучит очень больно, — прошелестела она сладкой сахарной пудрой, а в её глазах он тонул, как в мягком мёде. Если за что-то конкретное Эрен её любил всем сердцем — то за это. Своим крюком она сама проникла в его раненое сердце — зацепила его ещё в первую ночь их встречи. Знала ли она, каково это — когда из тебя тянут сердце с кровью и болью, но становится только лучше? Ему правда стало лучше. Он был счастлив услышать эти слова, признать, что да, это было очень болезненной и тяжёлой ношей, которую он всё равно протащил на себе до конца. Он не ждал, что она скажет «спасибо», было достаточно и того, что она об этом знала. Он не позволил бы ей разделить эту ношу, но это были последние секреты, которые он мог от неё хранить. В детстве даже такого мизерного количества недомолвок между ними не было. Все последние дни она только и делала, что облегчала его боль — вот бы и он мог в ответ… если бы он только мог… он даже не знал, что именно «мог бы». Было поздно, они оба устали. Hlýðir. Он тряхнул плечом со всей возможной небрежностью. — Жить можно, в общем, — Эрен откашлялся. — Я хотел сказать, что вообще, знаю почти все события, о которых там написано (если постараюсь, могу по цитатам пересказывать) и знаю, что все эти красивые сказки про богоизбранную деву, ведущую свой народ к вечной славе через праведные завоевания — это полная брехня. Даже немного смешно было слушать их песни в церкви. — И поэтому у тебя постоянно болит голова, — закончила она. — Отчасти… нет, по большей части, — он не намерен был подводить к теме Дрожи Земли ещё ближе, но Микаса и так выглядела не до конца успокоенной, его милая девочка. — В последнее время мне легчает. Хорошо, что ты не видела меня в худшие дни, я тогда еле соображал. А сегодня… ну, немного надавили на больное, бывает. Микаса кивнула, перебирая пальцы — замена привычке теребить концы шарфа. Его рука, ведомая каким-то своим порывом, скользнула к её лицу, кончики его пальцев коснулись мягких волос чуть выше её уха. Микаса замерла, но не отшатнулась, да и на особое напряжение было не похоже. Эрен даже не пытался сдержать тёплое удовлетворение при виде такой реакции. Наверное, это из-за света от огня — он так долго смотрел на неё в тёмном углу церкви, что эта обстановка опять казалась чем-то новым и свежим. В золотистом сиянии, сидя вполоборота, она была похожа на портреты с пожелтевших фотографий, которые солдаты на фронте носили спрятанными в медальонах и карманных часах. Обычно там были их девушки или жёны — а то и вчерашние невесты, с которыми новоиспечённые мужья обручились за несколько часов до отбытия на войну. Эрену хотелось, чтобы при нём тоже была фотография Микасы, чтобы она хранилась в нагрудном кармане нижней рубашки, в тепле и плотных объятиях у сердца. Он смог бы рассказать солдатам своего полка о солнышке из своего детства и о том, как он сделал ей предложение перед отъездом. Он бы не сказал, что вместо согласия получил в ответ «ты — моя семья». Желудок начало скручивать от воспоминания, но веки уже тяжелели от усталости. Воздух в комнате разогрелся, а кожа Микасы стала теплеть от его прикосновения. К его огромному сожалению, она не залилась румянцем, но сияние камина целовало её щёки и бросало естественную тень, скрывая круги под её глазами и танцуя вдоль шеи, во впадинках ключиц, на коже под волосами. Если бы у Эрена была возможность сохранить одну сцену с Микасой на фотографии и унести с собой в преисподнюю — он бы выбрал эту. Этой сцене было место в музеях, в сборниках рассказов, в витражах тысяч соборов. — Ты сможешь поспать? — шёпотом спросила она. — Всё будет хорошо, — бросил он. Сегодня он имел шансы неплохо поспать — а с видением её вот такой, сохранённым в его памяти, может, и кошмары отступят. Большим пальцем он скользнул по тёмной коже под её глазами, ноготь задел длинные ресницы. Она медленно моргнула, дыхание стало тяжелее. Кажется, теперь ему точно пора было идти спать, поэтому Эрен напоследок погладил её волосы. — А ты выглядишь так, будто сейчас ляжешь спать и ещё сотню лет не проснёшься. Микаса моргнула, дёрнула бровью — кожа на виске натянулась под его пальцем. — Правда? Он даже не думал над ответом. — Ты как прекрасная принцесса. Тени от огня дёрнулись. Воздух между ними снова похолодел. Микаса отвернулась, и его рука тут же упала вниз. Она сложила ладони на коленях, уставившись куда-то в пол, и глаза больше не блестели. На сердце Эрена начали затягиваться тугие ленты живого ужаса. — Ты уже можешь всё это прекратить, — пробормотала Микаса, словно порезала его тупым клинком. Тупым лезвием ведь порезаться ещё больнее — кто об этом не знает? Кровь начала тягуче кипеть в его жилах, предчувствие вопило о наступающей опасности. — Что прекратить? — ровно спросил он. — Говорить мне такие вещи. — Это даже не комплимент, я правду говорю. Её губы дрогнули. — Ты… никогда и ничего подобного обо мне не говорил. Ни разу за всю жизнь. Ладно, допустим, — она нервно сглотнула, — может, считается… Давным-давно, когда я только к вам переехала и мне снились кошмары, ты влез в мою кровать и начал плести, что я красивая, когда плачу. — Ты красивая, — сказал он, но Микасу только передёрнуло. Он слышал, как она сдержала всхлип, когда случайно напрягла больную ногу. Что она здесь устраивает? — Знаешь, ещё я не говорю, что солнце каждое утро встаёт. Правдой быть не перестало. — Я никогда раньше от тебя такого не слышала. Поэтому… не начинай сейчас. Вообще… ничего не начинай. — Что «ничего» мне не начинать? — недоумённо переспросил он. — Микаса, ты, конечно, извини, но что ты имеешь в виду? Когда она поворачивалась к нему спиной, он всё-таки уловил румянец на её щеках, но радоваться ему вовсе не хотелось. — Ты ко мне ничего подобного не чувствуешь, — прошелестела Микаса. — Вот это всё… твои жесты, или то, что ты мне сейчас говоришь… Пожалуйста, прекрати. Он что, пропустил землетрясение? Он где-то ударился головой и не заметил? Она ударилась? Что она несёт? — Какие жесты? — он просто её не понимал. — Что я не чувствую? Судорожно она похлопала себя рукой по виску. — Т-ты не… — её дыхание сорвалось. — Ты меня не любишь. Поэтому, пожалуйста, прекрати играть во влюблённого. — «Играть во влюблённого», — тупо повторил он, а к горлу уже подступало абсолютно маньячное «ха-ха-ха», которое он забыл сдержать. Нет, ему же наверняка послышалось… не просто же так в его голове сейчас звенело, будто он в полдень влез на колокольню. — Нет, извини, но в каком, нахер, смысле «играть»? — Я не… — Нет, — перебил он. — Микаса, какого хрена ты несёшь. В каком месте я играю? У меня же вечно всё на лице написано! — Что написано? — её руки легли под рёбра в защитном жесте. Нет, ей правда давно пора было надеть сраный шарф — кажется, она себе все мозги отморозила. — Давай, скажи, когда ты, очевидно, был влюблён? Не считая последней пары дней — и то, ты со мной носишься, потому что меня все бросили… Внутри него всё сжалось, когда она посмотрела на него мокрыми от слёз глазами, и какая-то частичка его внезапно разгоревшейся ярости утихла. К узлам в животе и острых лентах на сердце присоединилась режущая боль. — Микаса, я же говорил тебе, — попытался он сказать, как можно мягче. — Они не бросили тебя, просто надо было срочно уезжать. Разве Армин не оставил тебе письмо? Или что он там написал? — Дело не в том, что Армин мне написал! Нет, конечно, его писанина совершенно не при чём. — Тебе ведь не надо лишний раз доказывать, что все они тоже тебя любят, верно? — Это не… — она не договорила, слишком было больно. Неужели всерьёз дошло до того, что они спорят об этом? — Хорошо, давай по порядку, — прошипел он. Не получилось не сочиться ядом — он правда не мог сдерживаться. Он трижды бросал свой мир к её ногам; его ли вина, что она предпочла этого не замечать? — Я предлагал тебе пожениться, когда нам было девять. Я обещал тебе «сегодня и до конца дней», когда нам было пятнадцать. Я тебя… — он замялся на моменте про «спрашивал у лагеря беженцев», и сделал глубокий вдох. С ускоряющимся сердцебиением он решил спросить: — Микаса, тогда кто, по-твоему, ты для меня? — З-заложница, — бросила она, даже не глядя ему в глаза. — Э… — он сбился с собственных слов — в каком месте ей это вообще могло прийти в голову? Когда она успела?.. А, точно. На этом он от этих мыслей отмахнулся. — Ты не заложница, Микаса, и не пленница. Ты же… знаешь, что можешь в любой момент… Я не буду… — голос осел пылью на зубах. Он не мог заставить себя сказать это напрямую ещё раз. То, что она могла спокойно и свободно уйти отсюда, когда захочется, было истиной, но это не значило, что надо прямо сейчас ещё крепче подсадить эту идею ей в голову. — Это то же самое, что всерьёз говорить, будто Армин и остальные в изгнании! Ты не могла в тот момент уехать с ними, и пришлось… короче, это просто бесполезный ярлык. Чтобы народ не начал… ничего не начал. Ещё он не мог заставить себя сказать, что далеко не один тупица высказывал идею её повесить. Её руки, прикрытые свободными рукавами халата, поднялись ко глазам — и Эрен был готов снова отпилить себе ногу, лишь бы она позволила ему вытереть её слёзы. Она считанные минуты назад позволила ему пару лёгких прикосновений, но это было ради него и его утешения, а она вообще была полусонная. — Хорошо, — фыркнула она, голос из глубин её груди звучал надтреснутым. — Хорошо, допустим. — Микаса, скажи мне, что ты в это веришь. Она покачала головой, продолжая прятать лицо за рукавами, но это не обязательно было буквальное «не верю» — просто в эмоциях, каких бы то ни было, она не могла выразить свою позицию однозначными словами. Эрен должен был просто позволить себе пару раз спокойно выдохнуть; время собраться и прийти в себя — это меньшее, чего она заслужила. Но даже так, выдохнуть не получалось. Огонь облизывал его сердце. Микаса ведь достаточно умная, чтобы понимать все эти вещи — если до неё не доходило, то только по её собственному желанию. В итоге, её руки медленно опустились, но она так и не подняла к нему глаза. — Я… что-то для тебя значу. Настолько, насколько люди в принципе могут для тебя значить, — пробормотала она. — Это я понимаю. Но это не любовь, и никогда ею не было. Я никогда не просила тебя о чём-то большем, чем просто быть рядом с тобой. Пожалуйста, не надо теперь насильно меня этим кормить. Ладони прорезало тупой болью, но за шумом в ушах он почти не обратил внимания. — Настолько… насколько люди могут для меня значить, получается, — повторил он, собственный голос заглушило колючей проволокой, удушающей лентой на сердце. — После всего, что ты сделал… — её голос сорвался. — После всего… того, что я видела, когда мы летели тебе вдогонку… Я просто не могу поверить, что ты можешь… меня или кого-то… Её губы задёргались, но это не сдержало первые крупные и сияющие слёзы, покатившиеся по её щекам. Эрен проследил образовавшуюся дорожку, зубы попали на язык с такой силой, что он почувствовал привкус крови. — «Могу» что? — на совсем тонкой периферии он подумал, что даже в детстве был прав. Она невероятно красивая, когда плачет. — Хочешь сказать, я не могу любить? Она зажала рот рукой, качая головой — «нет», и ещё раз, «нет-нет-нет», и это почти что отдавалось в его ушах, как «ты — моя семья». — Пожалуйста, уйди отсюда, — всхлипнула она. — С удовольствием, — выплюнул он и его дёрнуло, как одержимого. Он мог понять — тяжело вынести бремя того, на что была способна его любовь к ней; тоже мог понять — она могла не желать смотреть на него до конца своих дней; но блядь, просто взять и наотрез отрицать всё, что он сделал для неё за всю свою жизнь, за последние десять лет с того дня, как они встретились… И именно потому, что он любил её, он должен был сейчас уйти. Он сильно рисковал открыть рот и высказать ей то, о чём в долгосрочной перспективе сильно пожалеет, начиная с того, что всё, что он сделал (в немалой степени ради неё тоже) случилось только по той причине, что Микаса не смогла в один, сука, нужный момент вытащить язык из своей задницы и остановить его правильным ответом. То, что она бросалась в него несправедливыми обвинениями, не означало, что в эту игру надо было играть вдвоём. — Попробуй поспать, — сказал он напоследок. — Утром, может, придёшь в себя. Он захлопнул за собой дверь. Микаса, всегда сдержанная, внимательная и глупенькая, какой она была десять лет назад, целую жизнь назад, расплакалась — но достаточно тихо, чтобы Эрен не слышал, и по крайней мере здесь ему повезло.

***

Микаса уткнулась лицом в подушку, наверное, с двух сторон впитавшую её слёзы. Она прижимала её к груди, как будто это могло помочь ослабить давление, но вместо этого будто ещё надёжнее запирало её в ловушке. «Тупица, тупица-тупица-тупица-тупица, ну что ж ты ноешь теперь?», корила она саму себя. Эрен убил людей больше, чем она могла бы представить разом, и теперь она плакала из-за… неизвестно чего. Не из-за этого. Прямо сейчас — даже не оплакивая их память, как следовало бы. У неё не хватало сил по крайней мере начать распутывать клубок из сегодняшнего-вчерашнего-всей последней недели, и того, что она видела, чувствовала и делала. Просто не получалось. Это было слишком ново, слишком остро, и мозги не могли переварить эту информацию с какой-либо долей здравого смысла. Нужные объяснения просто на ум не приходили — и мысли превращалось в бурю, унося её сознание прочь. Медленно, но верно её уносило всё дальше и дальше от собственного тела, от этой постели. Она даже тогда плакала. Разбитое сердце колотилось в содрогающейся от каждого удара груди, но усталость всё-таки брала своё. Микаса стала такой лёгкой и слабой добычей. Вскоре даже эта мысль ускользнула под одеяло сна без сновидений. Но потом:

***

Она чувствовала на себе его руки. Микаса сидела настолько прямо, будто её позвоночник выковали из стали. Воздух легко морозил её через одолженную ночную сорочку и халат, и даже солнечный свет, лишь слегка прикрытый кремовыми занавесками, не спасал. Пахло пылью, солью, кровью и почему-то свечным воском. Боковым зрением она улавливала образ блондинистого парня, который так сильно сжал кулаки, что те чуть ли не скрипели от давления. С другой от неё стороны, девочка так сильно дрожала, что можно было услышать тихий стук коленок друг о друга. Микаса не была способна повернуть голову к кому-либо из них. Эта сцена, этот ресторанный зал, этот момент её жизни начал преследовать её с той самой секунды, как она его пережила. Фантомное воспоминание, и такой же фантом, что вонзал ей в спину холодные когти, шептал ей в уши о том, что она уже мертва; а потом доставал из её головы окровавленные воспоминания, чтобы швырнуть на её обессиленное лежачее тело. — Микаса, — прозвучало, словно удар. Она даже подготовиться к нему не могла — не то что уклониться. Её ноги, зажатые краями белой тяжелой скатерти, были зажаты в челюстях и их уже перемалывало тысячей крошечных зубов. Этот зал, это воспоминание было зверем, что медленно и осторожно, но с головой её пожирало. Во главе стола, напротив неё сидел Эрен, хищно-бесстрастный, словно акула. Обе его руки истекали кровью. Из его рта вырывались слова, накрепко осевшие в её сердце, но разум всё ещё сопротивлялся — он ведь не мог говорить так холодно с ней; так холодно о ней. — С самого детства… Она замотала головой — нет, нет, пожалуйста, не надо — но во сне не могла даже дёрнуться. Эрен сидел перед ней, положив руки на стол, ручейки крови стекали с обеих ладоней, стремясь прямо к ней — и в то же время, его руки были на ней самой, гладкие, нежные и раскалённые, словно готовые оставить на ней клеймо. Они держали её на этом месте. Они заставляли её смотреть. Он стоял позади её стула достаточно близко, чтобы можно было почувствовать его тёплое твёрдое тело, но она не видела его, даже кончики ногтей исчезали из поля зрения. Одной рукой он зарылся в её волосы — придерживал её голову нежно, но так крепко, что ещё не было больно, но определённо станет, если она попытается повернуться. Другая рука лежала на её талии, пальцы ложились между её рёбрами так же мягко и неумолимо. Она не могла отвернуться. Его голос был полон яда, отвращения и презрения. — Я всегда тебя ненавидел. И поверить в это было слишком легко. Нож повернулся, раскалывая её на части. Сердце вывалилось из груди, Микаса начала растворяться. Армин, которого она не видела, вспыхнул от ярости — он уже перескочил через стол, и Микаса хотела броситься за ним, инстинктивно не дать им покалечить друг друга, но руки Эрена сжались на ней слишком быстро и до боли осторожно. Костяшки его пальцев бездумно зарывались в её волосы, лаская туда-сюда прикосновением настолько лёгким, чтобы она не забывала о его присутствии. Микаса сжалась, пытаясь укрыться от разворачивающейся бури. Звуки, с которыми Эрен избивал Армина, швырял её самого близкого друга на пол, были слишком ужасными, чтобы слушать. Полетели брызги крови — на кулаки Эрена, размытые от скорости, на тонкую белую скатерть, на милую сорочку Микасы. Эхом отзывались крики Армина, но она слышала только слова Эрена. Я всегда тебя ненавидел; Лужи крови, что остались на столе, продолжили течь к ней так же скоро и неумолимо, как марширующие колоссы. Она не могла даже руки свои отдёрнуть, и кровь Эрена в мгновение ока обдала теплом её пальцы. Испачкала руки.

Я всегда тебя ненавидел;

Слова перекручивались, как тугие лозы, удерживая её на месте вместе с руками Эрена. Они пронзали её, разрывали и могли бы оставить от неё оторванные куски, если бы Эрен не держал её собранной воедино.

Я всегда тебя ненавидел.

Стало ещё холоднее. Зубы-мясорубки царапали ей ноги, по рукам текла кровь. Залитый солнцем зал наполнил стук кулаков о чужую плоть, эхо отвратительных слов расплылось в тумане, а от слёз она не видела перед глазами. Руки Эрена на её коже обжигали, кровь его на руках ощущалась густой и тёплой, но всё равно… так было холодно.

***

Эрен проснулся злым — на мир, на Микасу, на себя самого. Он лежал на спине, под головой была пуховая подушка слишком большая для одного него. Руки тряслись, в груди всё горело, а дышать было невозможно. Решётка на его камине почти не пропускала свет, и единственным источником освещения в комнате было окно. Тусклый лунный свет пробился через рассеивающиеся облака — дождь, наконец-то, прекратился. По какой-то причине он не видел в этом ничего хорошего. Он и сам знал, что натворил. Микаса была, возможно, той, кто пострадал от Дрожи Земли больше всего, не считая океанов погибших (или его самого, если у него вообще было право считать себя пострадавшим). Он заставил её пройти через ужасы в Либерио и в ресторане, Имир её жестоко ранила, и Микасе теперь надо оправляться на костях оставшегося мира. Эрен был последним, кому стоило напоминать о всей несправедливости, которую он вывалил Микасе на голову. Поэтому он был уверен, что злиться на неё сейчас тоже было несправедливо. Он продолжал повторять это самому себе, но… она ведь одна из самых умных людей, которых он знал; она не могла поверить в настолько очевидное враньё, если только сама не захотела. Тьма бурлила в его животе. Он не мог требовать от неё здравой оценки самого себя, но могла же она хотя бы в своей голове правду признать? Часы в его спальне показывали полночь. Он лёг спать два часа назад, и сейчас, хоть он не выспался, но дальше пытаться уснуть ощущалось делом гиблым. «Да и зачем, в принципе», вяло подумал он, ясно чувствуя, как в такт дыханию двигалась грудь. До сих пор он не мог поверить даже на секунду, что Микаса сказала… По её мнению, он не мог… Для неё он перестал быть человеком. Он поднялся, свесил ноги с кровати. В крови билось напряжение, липкие эмоции призывали встать и двигаться отсюда — насколько же сильно он ненавидел эту комнату. Эрен схватил халат, валяющийся на очередном из охренилиарда столов, и наспех просунул обнажённые руки в рукава. Он отправился развести огонь; не то чтобы было холодно, просто… неуютно, как на ночёвке у чужих людей — и, если подумать, технически он действительно жил в чужом месте. Его настоящий дом был не здесь. Так что, он в каком угодно прибитом состоянии не мог позволить себе расхаживать по здешним коридорам с голым торсом, как последний поехавший. Он открыл дверь в тёмный коридор — еле тусклые свечи почти не освещали, разве что помогали не врезаться ни во что, пока Эрен, одной рукой зажав волосы, плёлся в дальнюю гостиную. Полированный паркет холодил босые ноги. Она не считала его человеком — мог ли он винить её в подобном мнении? Разве не этого он добивался? Он изначально планировал сдохнуть нахрен в обличии скелета титана, в котором практически невозможно было угадать его черты. Он сделал всё, чтобы стать бесчеловечным монстром — обрушил свою злость на весь мир; а тех, кого любил, подготовил к роли героев, усыпивших бешеного пса. Он был единственным, кто мог по-настоящему честно и справедливо назвать себя оторванным от человечности — как в смысле массовых убийств, так и в смысле пика его способностей Прародителя. У него вообще было моральное право злиться на Микасу за то, что она приняла за истину именно то, что он ей показал? Но, блядь… Микаса ведь не какой-то левый человек, услышавший о нём исключительно из жутких историй, которые ходили по ту сторону океана. Она знала его — лучше, чем кто-либо. Она видела в нём самое лучшее, потому что сама всегда вдохновляла его на лучшие поступки. Если от него могло остаться что-то приземлённое и человеческое — то только она. Рука потянула за волосы, натянутый скальп отозвался болью. Микаса была его последней связью с миром. Ради Армина и остальных — ради своих друзей, ради своих людей — он был готов сделать всё, что было в его силах, но он уже с ними попрощался и был готов когда-нибудь смириться с тем, что они не захотят искать с ним встреч до самого конца своих жизней. С Микасой такого не было, и только её душевные раны, оставленные Дрожью Земли, в один момент смогут затянуться окончательно. Он сам не сможет прийти в себя и построить новую жизнь — да и пытаться не особо хотелось. После того, что он сделал с собой, чтобы начать Дрожь Земли и вылепить то, что сейчас происходило с внешним миром, никто и ничто не могло вернуть его к подобию прежнего существования — кроме Микасы, которая была его последней связью с реальностью и последним шансом кое-как жить. Микасы, которая так и не надела свой шарф, и даже пальцем к нему не притронулась. Эрен остановился в конце коридора, где начинался пролёт над галереей, и сжал крепко пальцы на перилах. Вот поэтому он, блядь, и завязал весь план на том, что в конце он сдохнет. Вот это всё… было слишком больно. Микаса не смогла сделать одолжение и убить его — так хоть попробовала бы… Эрен отмахнулся от собственных мыслей. Здесь было холодно, царил синеватый свет, будто он попал в потустороннее измерение. Тело пробило дрожью, когда голова вспоминала… конечно, сраные Пути. Их лёгкий треск заполнил сознание — почему-то умиротворяющий и одновременно нагнетающий тревогу. Ему не нравилось, как там было пусто и шумно от треска напряжения, как всё призывало действовать. Ему было противопоказано находиться наедине с собой. Ногти впились в перила. Единственный холодный свет этажом ниже отбрасывал странные тени на галерею, создавая ощущение парения над лабиринтом. Из окон на лестничной площадке тоже лился лунный тусклый серый свет, и Эрен мог различить на большом ковре собственную тень. Он не мог поверить, что она не верила в его любовь к ней. Для него это было, наверное, единственной чистой и простой истиной. Десять лет назад была другая освещённая ночь — луна стояла высоко в небе, ранний зимний ветер разгонял облака, а Эрен бродил на Путях. Он любил её, будучи ребёнком с украденным ножом в мелких кулачках, прислушиваясь к инстинкту, природы которого понять не мог; он любил её ещё раньше — задолго до собственного рождения, когда судьба уже формировалась в чужих сознаниях под его посланной из будущего волей; наверное, его чувства зародились уже в момент, когда девочка-рабыня сомкнула руку на калитке свинарника. И снова ему подумалось, что изображения Микасы должны были сиять витражами в соборах. Если первосвященник принял за честь встречу с ним — то встреча с той, которая держала его в более-менее связном сознании, должна была быть ещё большей честью. «Эта тупорылая малявка Имир согласилась бы», продолжил он мысль. «Хотя она ненавидела элдийскую религию». Эрен покривился, вспоминая, как он ещё этим утром был достаточно тупой, чтобы думать, что им обоим будет проще, если они обойдут эту потенциальную ссору по краю и попробуют двигаться дальше. Какой же ты идиот. Он прикрыл глаза рукой, специально вжимая пальцы в глазницы. Разве не он же сам признавал, что не ожидал от неё лёгкого прощения и принятия его в своей жизни? Разве не он клялся, что готов только на то, что она сама согласна ему дать? Вот, он получил — и это последнее, чему он должен был искать оправдания. Но всё равно! Снова и снова он тыкался носом в спутанную колючую стену из эмоций — гнева, горечи, отголосков недоверия — которая не поддавалась влиянию какой угодно рациональной логики. Он для неё столько сделал, а она собиралась отрицать это до последнего? Эрен заставил себя медленно выдохнуть — было достаточно холодно, чтобы он увидел пар от собственного дыхания. Дождевые облака, наверное, сдуло первой метелью. Хорошо, что сезон сбора урожая прошёл. Конечно, Микаса не виновата, что она так думает. Разве не одно из лучших её качеств — добросердечность такой силы, что она не смогла бы себе вообразить то, что сделал Эрен; и конечно, чтобы на это был способен мальчик, спасший её? Чья вина в том, что она не могла сопоставить образ этого мальчика в одном ряду с мужчиной, в которого он вырос — если только не его собственная? Он ведь всегда старался, чтобы она видела в нём только самое лучшее. Очевидно, она не верила, что и тот мальчик любил её. Ну что ж, хронический недосып влиял плохо на них обоих. Пусть поспит, может, ей вправду это поможет лучше думать. «А мне поможет?», задался он вопросом, опираясь на перилах. Может ли такой, как он, умереть, проведя пару недель без сна? Наверное, нет, но его регенерация не могла вылечить поплывшую на фоне бессонницы психику. Его самообладание утекало, как вода сквозь пальцы, и не хотелось задумываться, что будет, если в каком-нибудь нервном срыве он просто кого-нибудь прибьёт. Ему было нужно, чтобы Микаса хорошо спала. Её мир и покой прямо влияли на него самого — учитывая, насколько он был разбит, пока она была ранена и без сознания. Пальцы забарабанили по перилам. Он же просто развернулся, ушёл и бросить её засыпать в слезах. Крюк болезненно дёрнул за сердце, гнев медленно сменился стыдом. Его милая малышка, раненая, оставленная одинокой в чужом месте — после всех гор дерьма, через которое он её провёл, разве она не заслужила немного больше терпения с его стороны? Когда он вообще оставлял её одну справляться с кошмарами? Он ещё в девять знал, что ему и только ему полагается охранять её сон, и до сих пор он исправно эту работу исполнял. Теперь же — вчера и может, во все последние дни до этого — она снова не могла спокойно спать, а он чем занимался? Предавался самобичеванию? Он развернулся раньше, чем придумал подходящую для этого причину. Пусть выгонит его к херам, если ей этого так сильно хотелось — но он… должен был убедиться, что она в порядке; что ей не снятся кошмары, или (ещё хуже) что она так долго плакала, что ещё спать не ложилась. Он понятия не имел, что будет делать и как попробует это исправить, но он обещал. Даже если реальной возможности не было — он должен был сделать хоть что-нибудь.

***

Откинувшись на подушках, отбросив одеяло куда-то на колени, Микаса сидела, зажав одну руку у горла. Другая ладонь легла на запястье, прикрывая клановую татуировку; прохладные пальцы дёргались туда-сюда и холодили её голую тонкую кожу. Дрожь в них не унималась — холод, паника и усталость сплелись, чтобы вытрясти из её тела последнее спокойствие. Даже вдохнуть толком не получалось, пусть её грудь и двигалась от дыхания. В ушах звучал голос Эрена, перебивая собой всё остальное. Кристально ясно Микаса поняла, что на этом она заканчивалась. Она не выдерживала. Ей нужен был… нужен был… да кто-нибудь. Армин, тётя Карла, мамочка, Саша, да хоть Жан или Конни. Она хотела… …Чтобы семья была рядом. «Ну почему», вопрошала она, пробуя большим пальцем напряжённую вену на шее, пытаясь сделать хоть один вдох, «почему меня всегда все бросают?». — С самого детства, — прошипел Эрен из воспоминания, — я всегда тебя ненавидел. Пелена слёз на глазах разрослась, и Микаса предательски закрыла лицо руками. Рваный и тёплый выдох осел на ладонях — единственное тёплое, что в ней сейчас было. Пальцы размазали мокрые дорожки на щеках, когда она продолжала зажимать рот руками, пряди волос ускользнули из её хватки. Слёзы размыли зрение, тёмно-синий цвет одеяла смешался с белизной простыней, тьма поглотила собой золотую вышивку. Грудь тряхнуло от очередного резкого вздоха, и пришлось прекратить зажимать рот и дышать хотя бы им. Микаса уже не знала, что делать. Она не знала, как поступить с ноющей пустотой внутри неё, будто из неё вытащили все кости, а сердце выставили напоказ. Она не могла ничего, совсем ничего, и она была здесь совершенно одна. Она никогда до сих пор не была одна. Она была солдатом, защитницей своих любимых — а в новом мире Эрена ей места не было. Не получалось даже унять тряску в теле. Её руки, чуть прикрывшие уши, сильно дрожали. Локтями, прижатыми к животу, она чувствовала, как трясётся всё изнутри при очередной, и ещё одной, и ещё одной попытке дышать. К чёрту сон — она могла больше никогда не ложиться спать, если ей будет такое сниться — ей просто хотелось подышать. Её тело никогда так сильно её не подводило, и Микаса не знала, что ей с этим нужно делать — а слушая дрожь пальцев на ушах, на ум приходила только память, как она придерживала Армина в момент, когда стена Мария обрушилась раз и навсегда. Дрожь Земли отзывалась внутри неё, растаптывая её в клочья. К горлу подступила первая волна истерики. Она не выдерживала этого — она просто не могла с этим справиться, не в таком положении, не в полном одиночестве. Её резко тащило к чёткой границе, на которой от самой Микасы уже ничего не останется, и вряд ли она сможет после этого собраться вновь. Перейдя границу, вряд ли найдётся причина, по которой ей вообще захочется собираться. Микаса судорожно потёрла лицо, приглаживая волосы — её рыдания уже вовсю вырывались из горла, громко и грузно; вдох-вдох-всхлип, и ещё раз — большие пальцы надавили на взмокшую кожу под биением артерии, и за своими мыслями она даже не услышала, как скрипнула дверь. Только движение на краю зрения разбудило тренированный инстинкт обращать внимание на незваное вторжение. В комнате разлился тусклый мрачный свет, в дверном проёме стоял Эрен. Повисла долгая минута тишины. Разумеется, не абсолютной — её дыхание и близко не выровнялось, дрожь не утихла — но даже сквозь слёзы и темноту она видела его лицо так же светло и ярко, как в солнечном свете. Его выражение лица, дрожание губ, еле заметное напряжение на челюсти передавало всю борьбу эмоций на его душе. Там всегда была какая-то борьба. Но сердце Микасы начало медленно затапливать. Было что-то такое дикое в движении его плеч; одна его рука всё ещё держалась за дверь, будто он был хоть сейчас оттолкнуться и на импульсе лететь в бой. Она видела, насколько он перенапряжён, насколько близок к тому, чтобы разорваться надвое, и только ради неё он оставался на своём месте. Что-то дикое было в линии его сжатых губ, что-то незнакомое в тенях, что длинные волосы отбрасывали на его лицо — а в глазах был страх совершить ошибку, драгоценная нерешительность, которую она могла подкрепить одним намёком. Это был последний удар по и без того рушащейся в пыль стене в сердце Микасы — той самой, которая скрывала самую отвратительную и горькую правду. Она хотела, чтобы он был рядом. Обе её руки оторвались от мокрых щёк, только чтобы потянуться к нему. Время, казалось, застыло в одном мгновении. Эрен двинулся, как сработавший капкан. В промежутке её сердечных ударов он становился ближе, и ближе — а когда дверь шумно захлопнулась, он уже врезался в неё. Его руки легли на её тело; одна тут же прижала её за талию, придерживая её за спину, когда Эрен навалился на неё всем весом. Они неловко подпрыгнули на матрасе, не замечая ничего, кроме порыва крепко обнять друг друга; её ноги зацепились за одеяло, когда она перекатилась на бок, оставляя хлопнувшую дверь за спиной. Эрен лёг рядом на долю секунды позже, чем улеглась она, и на её шее теплом отозвался его мягкий шёпот. Всё случилось слишком быстро, чтобы можно было осмыслить — и за это Микаса могла сказать только «спасибо». Как и всю свою жизнь, она просто в него вцепилась, пока Эрен делал всё остальное — прижимая её к своей груди, он подвинулся удобнее на кровати, комкая одеяло дальше. Руки Микасы сомкнулись где-то на его спине, у линии позвоночника; мокрое лицо вжалось ему в плечо; нос защекотала ткань его халата. Эрен обнимал её так крепко, прижимал так плотно, что опять приходилось бороться за каждый вдох, но насколько бесконечно лучше и приятнее было на этот раз. Теперь её, развалину, сдерживали его руки, и она могла не бояться расколоться навсегда. Ещё какой-то момент ушёл на то, чтобы он неудобно дёрнулся, потому что одеяло спуталось в ногах и хотелось пнуть его куда подальше, но Микасу это не волновало — главное, чтобы он её не отпускал. Ногой он чуть развёл ей колени, но мягко, чтобы не потревожить рану. Он потянулся куда-то ей за спину, чтобы накрыть их одеялом, натягивая ткань ей на бок, на ноги, на бёдра, но даже по этой причине ослабшее объятие заставляло её дрожать и прижиматься к нему. Эрен немного перекатился на неё своим весом, без слов успокаивая — давая понять, что вот он, рядом — и на этом отпустил одеяло, чтобы вернуть руку ей на талию. Закончив устраиваться, Эрен уложил её на свою руку вместо подушки, макушкой под свой подбородок. Плечом она чувствовала его локоть, его пальцы зарылись ей в волосы, лишний раз напоминая о кошмаре — но теперь всё было хорошо. Больше ни одно слово не всплывало в её памяти; в голове не осталось для этого места. Между ними не осталось для этого места. Под её ухом билось его сердце, самая старая и драгоценная колыбельная из всех, что она знала. Дыхание наконец-то начало выравниваться и замедляться. «Ему на меня не плевать», подумалось ей слишком легко. «Он меня не ненавидит», последовало дальше, куда более облегчённо. «Вот, видишь», могла она укорить саму себя, «он всё-таки пришёл». Микаса дёрнула головой, вытирая лицо о его халат — он всё ещё считал её красивой, когда она плакала? Эрен, как одержимый, гладил её волосы, доставая пальцами до кожи её головы — слишком быстро, чтобы этим успокоить, но ей было всё равно; да и вряд ли это было ради её успокоения. Но так даже проще. Она вздохнула, прильнула к нему, и его руки сжались на ней ещё сильнее. Вот так она могла справиться и не развалиться. Он был такой тёплый, такой горячий, обжигающий, что её начавшие было отваливаться кусочки вновь приклеились, а трещины её фундамента скрепило будто раскалённым металлом. — Микаса, — прошептал он, задевая её губами. — Скажи мне, как ты? Теперь всё хорошо? Она вместо ответа прижалась щекой к его груди ещё крепче, впитывая в себя его тепло. Она позволила себе представить, как слёзы испаряются с глаз, как летний дождь на солнце. Эрен принял это за кивок и приподнял её голову — совсем немного; достаточно, чтобы он мог убрать с её лица чёлку и прижаться губами к её лбу. Её передёрнуло, почти захотелось отшатнуться от поцелуя, но… даже если бы она попыталась — не вышло бы. Сейчас всё, что она хотела осознавать — Эрен был рядом, ближе некуда. Он обнимал её, он укрывал её, и это единственное, чего она когда-либо смела от него хотеть; единственное место, где она когда-либо хотела находиться. Он повторял её имя тихо и до боли сладко. Он продолжал гладить её волосы, но уже медленнее. — Микаса… Микаса… Ты же сама всё понимаешь, правда? Ты должна понимать. Моя маленькая… Моя хорошая, моё солнышко… Ты мне веришь? Хочешь, я скажу тебе правду ещё раз? Она покачала головой, не зная и не понимая ничего, кроме факта, что она была здесь, Эрен ценил её достаточно, чтобы оставить её здесь, рядом с собой, и тело уже не так морозило. Было так приятно, на самом деле, а больше этого даже думать не хотелось. Она была в тепле и безопасности — другого ей было не нужно. Эрен вздохнул, не получив ответа, тёплое дыхание встрепало ей волосы. Он позволил ей спрятать лицо на своём плече — и даже сейчас она старалась не тянуть за его халат, не касаться его обнажённой кожи. Он снова устроился головой на её макушке, объятия стали более расслабленными, и напряжение начало отпускать их обоих. Его рука, на которой она лежала, была твёрдой и тёплой. Ощущение его пальцев в волосах умиротворяло. От него приятно пахло мылом. Сон нашёл её с новой лёгкостью — и на этот раз она сдалась ему с радостью.

***

Несмотря на её немое отчаянное желание, солнце предательски встало на рассвете. Микаса боролась с пробуждением, как только могла, но осознание причины этой борьбы только лишний раз бодрило. Она могла хоть сейчас снова зарыться лицом в его локоть и прикинуться, что в комнате ещё темно; она могла позволить его весу держать её в неподвижности; она могла позволить мягкому теплу его тела убаюкать её среди холода этой спальни — но минуты утекали, как песок в часах, и глаза уже открывались сами собой. Она повернулась спросонья и оказалась именно в таком положении, о котором мечтала давным-давно, в романтичной розовощёкой юности. Колени Эрена касались её икр, его нос зарылся в её волосы. Он всё ещё немного лежал на ней, придавливая своим живым весом, а её шею согревало его глубокое и мерное дыхание. Одной рукой он приобнимал её, обхватив до плеча, другая лежала на её запястье, прижатом к груди. Её свободная рука сжимала его рукав. Ей потребовалось много времени, чтобы осознать ситуацию — и ещё больше, чтобы от неё отстраниться. Теперь даже дышалось легче. Голова казалась яснее, чем когда-либо за последнюю неделю. Наконец-то Микаса чувствовала, что может думать. Она попыталась согнуть раненую ногу — но вздрогнула, едва швы болезненно натянулись. Значит, ещё рано. На самом деле, от одной идеи встать и куда-то идти ей стало не по себе, и она случайно потянулась назад, к его телу. Эрен тут же чуть сжал её запястье и сквозь сон радостно выдохнул. Микасе пришлось насильно подавлять собственный восторг. За десять лет она так привыкла заботиться о нём, что оно въелось в её кости — за последние пару дней было так легко позволить ему впитать ещё немного её тепла, но… Ох, господь, она не могла находиться здесь просто для того, чтобы он об неё утешался. Даже если она сама хотела, чтобы ему полегчало; даже если никогда не перестанет этого хотеть — он не заслужил ни минуты умиротворения. Дыхание Эрена обжигало шею, но по ощущениям, отдавало по всему её телу. Его грудь поднималась и опускалась, прижимаясь к её спине так плотно, что она могла различить полоску тепла вдоль её позвоночника в месте, где ткань халата не скрывала его тело. Эта ночь и её утешила, если честно — и это было ещё опаснее. Она не могла плакать по ночам, чтобы монстр из кошмаров пришёл наяву, погладил её волосы окровавленными руками и убаюкал её барабанным стуком своего сердца. Это должен был быть первый и последний раз — им и будет. Она чуть приподнялась — от малейшего движения Эрен только лишний раз сжимал объятия — в попытке осмотреть обстановку помимо той, что она видела со своего места. Солнце за окном стояло уже довольно высоко, и свет проникал в окна так, как она в этой комнате ещё не видела — тем более, что окна как раз были с нужной стороны. Всё резко стало блестящим и золотым, и не таким холодным и зловещим, как в бесконечных дождях. Кровать под ней ощущалась мягче всего, что она в жизни ощущала, и больше, чем всё, что она могла себе представить. От этого света обстановка даже казалась по-домашнему уютной. На чайном столике, в каких-то десяти шагах от места, где Эрен не выпускал её из своих рук, стоял поднос, из-под которого исходил свежий пар. Кто-то заходил сюда, подошёл на настолько мизерное расстояние, а она не проснулась. Кто-то видел её вот такой, в одной постели с ним — и просто молча ушёл. Ну, это для них «молча». Микаса могла себе представить, что уже половина этого замка в курсе. Заложница, обложенная комфортом. Микаса закрыла глаза, не желая видеть завтрак, что для неё принесли. Эти трусы никогда в жизни не бывали за Стенами — они даже близко не могли представить чудовищность того, что по ту сторону океана сотворил Эрен — поэтому пусть думают о ней, что хотят и называют, как хотят; но не заходят дальше презрительного «предательница». Жестокая убийца, бессердечная мятежница, пустоголовая защитница Марли — могли бы начать уже с того, что она ведьма-иностранка. Почему бы и нет? В пятнадцать на это уже намекали в судебном зале, когда Эрен был прикован к полу, а самодовольные старики орали, что она — ведьма, пришедшая с другой стороны Стен. Но не так. Если бы нынешняя версия была последней в списке приписываемых ей титулов — да бог с ней. Пусть бы сначала пускали слухи о её измене своей родине, о её свирепости в бою, о её дерзости в перебранках, о её ереси. Но не о том, что она была хнычущей девочкой, неспособной спокойно спать в одиночестве. Не о том, что она по ночам пускала Эрена Йегера в свою постель. Её затошнило от одной этой сформулированной мысли. Расколотый труп внешнего мира ещё остыть не успел, а она, разваливающаяся в истерике на части, уже тянулась, чтобы Эрен собрал её? Ну нет. Нет, нет и нет — позволить этого она не могла. Даже если он ей сотню сказок про любовь расскажет, даже если он сам хотел её утешить — она всегда была сильнее этого, и будет впредь. Эрен проснулся далеко не сразу. Микаса смотрела, как в комнате медленно, но верно светлело; смотрела на пар, что поднимался над подносом, и думала, что сказать. Она даже прикусила губу, так сильно пыталась обратиться ко всей злости, что она могла хранить на Эрена — и каждый раз это всё ускользало, едва она открывала рот. Она знала, что эти слова сделают ему больно, и не могла заставить себя искренне этого хотеть. Даже если он этого заслужил. В какой-то момент его сонное дыхание начало сбиваться; он начал больше двигать головой и руками, и ноги потянулись. Эрен прижался к ней ближе, зарываясь лицом в её волосы, и Микаса сказала бы точно, в какой момент он проснулся: руки резко напряглись, и он чуть отдёрнулся. Она ощущала его ускорившееся сердцебиение над лопаткой, где он прижимался грудью, слышала биение пульса на его запястье. Когда она дёрнула плечом, Эрен уловил намёк и перекатился с неё на спину, отпуская её руку, но не убирая вторую из-под её головы. В комнате было тихо. Ни шума дождя, ни треска камина — только их ровное дыхание и стук его сердца. Они никогда так не просыпались. Даже в детстве их будил город лязганьем торговых повозок и шумом тёти Карлы, хлопочущей над завтраком на кухне. Микаса почти всегда просыпалась первая и уходила помогать заваривать чай для дяди Гриши — он всегда хвалил её чай — а в редкие дни, когда просыпался первым Эрен, он либо прикидывался спящим, пока его не начнут поднимать насильно, либо топал куда-то в угол лениво перебирать свои игрушки. Теперь не было повода дергаться из постели как можно скорее. Ей нужно было сделать всю работу самостоятельно, и неизвестно, с чего она должна была начать. Прежде чем она успела даже наметить план, Эрен резко вздохнул. — Доброе утро, — пролепетал он хриплым после сна голосом, мягко обволакивающим всё её нутро, заставляющим её дрожать. Она перевернулась на спину и чуть отодвинулась. Руки скользнули по животу, пальцы нащупали шёлковые рукава, совсем не похожие на ткань шарфа. — Утро. — Как спала? — Хорошо, — она указала головой в сторону стола с подносом. — Кто-то завтрак успел принести. Эрен непонятливо муркнул, прежде чем напрячь руку под её головой — приподнявшись, он посмотрел куда-то за Микасу и чуть покривился — И мы проспали? — Как видишь. Со стоном Эрен завалился обратно. — Надо было дверь на замок закрывать, — пробормотал он. Микаса скорее чувствовала, чем видела, как он свободной рукой потирает лицо и зажимает переносицу. — Подать тебе что-нибудь? Она покачала головой, стараясь игнорировать, как ухо задевало его руку. — Я не особо голодная. — Тебе нужно хорошо кушать. — Как будто я здесь много чем занимаюсь, а не сижу в кровати круглые сутки. — Ты выздоравливаешь. Это — большая работа, — сказал он, на что она просто фыркнула. Они неловко подвинулись, разгоняя кровь по зажатым во сне конечностям, и Эрен сладко зевнул. — Который час, не знаешь? — Девять, наверное. — Ох. Поздно как-то. Мы… восемь часов проспали, — он глубоко вздохнул, глядя в потолок. — Я столько не спал уже… давно. Господи, года четыре, наверное. Сердце жестоко сжалось. Она подарила ему первый спокойный сон с тех пор, как у него появились те воспоминания кучи людей, о которых он вчера говорил — и она не настолько узколобая; даже если он не вдавался в подробности, она могла догадаться, что он в своём кошмарном будущем видел Дрожь Земли. Вот только как? Как она могла утешать его разум, когда всё это уже случилось? Она благоразумно закусила губу, чтобы не ответить, и попыталась подняться. Эрен сел в кровати почти сразу же за ней, он больше не прикасался к ней, и это ощущалось одновременно огромной потерей и таким же огромным облегчением. Он чуть задел рукой её плечо, но не стал задерживаться — спасибо, он достаточно проснулся, чтобы понимать её немые желания. Эрен так хорошо её знал, даже если она никогда по-настоящему не знала его. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он. — Нормально. Она схватилась за ленту на халате и затянула потуже. Он был такой лёгкий, воздушный, совсем не похожий на платье Фриды, но можно было даже его представить доспехом. Микаса дышала резко и тяжко, надеясь, что слова сорвутся с языка — но как бы она ни старалась, изо рта не выходило ни звука. Её почти что обдало страхом — но чего было бояться? Что он скажет «нет»? Что он этого не скажет? — Ну ладно, — сказал Эрен, прежде чем взобраться на колени и слезть с кровати. Судя по шлёпанью ног о пол, когда он шёл к подносу, Эрен пришёл к ней совсем босой — но он даже внимания не обратил, вместо этого снимая крышку и критически оценивая её завтрак. Микаса так и смотрела за ним, руки на рёбрах нервно сжимались в кулаки. Выглядело настолько естественно — Эрен, шатающийся по королевскому замку, собирающий завтрак из чего придётся. Сейчас она могла рассмотреть, что он был в сером халате, пушистом и тёплом, в отличие от её собственного — и вообще не подвязанном. Там, где ткань не закрывала, было видно его грудь и напряжённые мышцы пресса. Во время практики с УПМ они все накачали определённую мускулатуру, и даже если Эрен больше года снаряжением не пользовался, это почти никак на его тело не повлияло. Что ж, отчасти это было даже логично — его тело уже служило ему хорошим оружием безо всяких мечей или механизмов, и в нынешнее время он внушал собой ещё больше опасности. Он сильно изменился за месяцы в Марли. В последнюю ночь в Одихе он был такой жилистый, чуть пухлощёкий; по крайней мере, Микаса его таким и запомнила — мальчиком на пороге взросления, которому предстояло пройти ещё неблизкий путь метаморфозы в мужчину. Форма его лица с тех пор уже изменилась: скулы заострились, глаза стали выразительнее. Он всегда был смуглым, но сейчас, в считанных неделях от зимы, его кожа обжигала когда-то впитанным в себя солнцем пустыни. Его волосы отросли настолько, что доставали ему до плеч. Она могла бы поклясться, что он даже немного подрос, и чем бы он ни питался в Марли, он набрал вес на руках и ширину в плечах. Он выглядел намного сильнее, чем раньше. Выглядел похожим на человека, способным сделать то, что сделал Эрен. И он был до одурения красивым. Утреннее солнце скользило по его коже, застревая блеском в глазах и чуть спутанных волосах. Он был прекрасен, он был ужасен, Микаса любила его, и поэтому ей нужно было бежать от него как можно скорее. — Держи, — он протянул кусок только что отломленного хлеба, буквально впихивая его ей в руки. — Тебе нужно хорошо кушать. Она поковыряла мякиш и отправила в рот совсем немного — Эрен бы без этого не угомонился. Хлеб пах корицей и яблоками, но на вкус ощущался пеплом. Это была слишком дорогая выпечка для кого-то вроде неё. Но Эрена всё устроило. Он разломил небольшую буханку пополам, сунул колбаску в корку и сожрал в три укуса, пачкая рукава халата жиром и маслом; наливая себе воды, чтобы это добро можно было хоть как-то протолкнуть. Она продолжала просто смотреть на него, и над ними начала нависать нервозность. Микаса не хотела причинить ему ещё больше боли, затягивая момент — ей надо было найти слова как можно быстрее. Она вдохнула и закрыла глаза. — Эрен… — Подать тебе ещё что-то? — спросил он, даже не обернувшись. Его пальцы барабанили по подносу, комнату наполнил лёгкий звон серебра. — Я помню, ты не очень любишь красное мясо, но ты ещё не полностью восстановила кровопотерю… — Эрен, — перебила она громче. — Да? Кусок хлеба отправился на край тумбочки — туда же, где стояла вода, где лежал шарф и письмо Армина. Пальцы внезапно зачесались. Когда она сложила руки на коленях, Эрен уже двигался обратно к ней, забирался на край кровати и подтягивал колени. Она так хотела сказать это, глядя ему в глаза, но… не могла. У неё попросту не получалось. Сердце беспокойно колотилось под рёбрами, и вместо того, чтобы поднять взгляд к его лицу, она не смогла смотреть выше его плеч, а потом и вовсе уставилась на подол своей ночной сорочки. В горле резко пересохло. В глазах защипало. — Я долго д-думала, и… — заламывая пальцы, она заставила себя продолжать: — Как только я выздоровею и смогу держаться в седле… Я хочу отсюда уехать. Пальцы потягивали, сжимали друг друга, как толпа в давке. Кровь била в ушах — кажется, волны в её жилах накатывались друг на друга, призывая встать и уйти; убежать, пока бешено бьющееся сердце не предаст её вновь. Она постаралась напрячь слух, чтобы услышать, что же он ответит — не то чтобы ей так хотелось слышать, просто… она же достаточно громко сказала? Он это услышал? Между ними прошла бесконечная минута затаённого дыхания, прежде чем его намного более длинные пальцы легли ей на руки. Он не собирался давать ей тянуться к себе — просто сжал её сложенные ладони своими со всей существующей на свете нежностью, как будто именно её он и украл у каждого убитого Дрожью Земли человека. Воздух между ними был такой обжигающе-душный, что Микаса сейчас могла стошнить, или упасть в обморок, или испустить последний дух прямо здесь. Медленно, очень осторожно Эрен поднял их руки выше, чтобы прижаться губами к костяшкам её пальцев. От его рта напряжение пронзило её до самого позвоночника. Было так больно, но почему-то в этот момент руки снова ощущались живыми. — Конечно, Микаса, — тихо выдохнул он с, казалось бы, последним своим дыханием. Она услышала прерывистый вдох, и пальцам стало холоднее, когда он втянул в себя судорожный глоток воздуха. Она так и не смогла на него посмотреть — слишком боялась выражения на его лице; того, что могла сделать, если его увидит. Он продолжал целовать: от указательного и среднего, к безымянному пальцу и мизинцу. Он оставлял на ней самые мягкие и добрые, обжигающие поцелуи, а потом отпустил её руки. Не успела Микаса позволить себе вздохнуть — его ладони легли ей на голову и притянули к себе; Эрен крепко, отчаянно поцеловал её в лоб. Его руки так тряслись в её волосах, а Микаса могла только надеяться, чтобы он не почувствовал, как трясётся она сама. — Конечно, — прошептал он, практически не отрывая губ. — Конечно. Если тебе это так нужно. Да — было нужно; так сильно нужно, потому что она не могла дальше здесь оставаться. Эрен не мог быть тем, рядом с кем будет её дом, а она не могла быть той, с кем он находит своё утешение. Она больше не будет принуждать себя. Она не смотрела на него и не тянулась к нему — но позволила затянуть поцелуй настолько, насколько он мог, потому что даже сейчас она горько признавала, что даже ненавидя себя, именно эту сцену она будет снова и снова вспоминать холодными ночами на ферме Браусов.

***

Кто-то пожал его руку, но только в ощущении этой лёгкой тряски он наконец-то услышал, как его, оказывается, звали. В горле першило так, будто он наглотался кислоты, а широко раскрытые глаза смотрели перед собой и ничего не видели. Эрен медленно моргнул, приходя в подобие сознания и понимая, что он в каком-то незнакомом коридоре. Далеко же его занесло. Да и не важно. Не то чтобы у него был какой-то дом, куда надо будет отсюда возвращаться. — Эй, Эрен? — позвал Флок, перекошенный от искреннего волнения. — Что ты здесь делаешь? Эрен тупо на него уставился — любые прозвучавшие сейчас слова прошли словно через вату, и имели смысла ещё меньше, чем он обратил внимания. Как и всё остальное. Дышал он вроде ровно, но голова кружилась, сама земля кружилась под ногами. Где-то далеко Флок смотрел на него снизу вверх. — Ты в порядке? Руки горели. Подняв пальцы к лицу, он понял, что от его рук всё ещё пахнет её волосами. Да. Да, он в полнейшем порядке, потому что случилось именно то, что должно. Он этого и ждал. Конечно, он не смог бы удержать её здесь навсегда. Его наконец-то настигла кара — ничуть не меньшая, чем он заслужил. Внутри него было пусто, но как же пронзительно эта пустота завывала. «Как же это несправедливо!», вопила она над расколотым фундаментом, над выжженной землёй, вихрилась над бесплодными полями в его душе — точно такими же, какие сейчас остывали на всей земле за океаном после того, как Эрен по ней прошёлся. «Всё справедливо», прекрасно знал он. Это была именно та справедливость, которую Микаса должна была ему оказать — и он обещал её принять. Это его кара и его покаяние — просто, как он и догадывался, чуть-чуть отсроченные. — Эрен, — позвал Флок снова, теперь уже реально на нервах. — Что случилось? Выглядишь так, будто в тебя стреляли. Лучше бы она меня застрелила. Он покачал головой. — Всё хорошо. — Точно? Эрен, ты правда какой-то… — Всё хорошо. — Н-ну ладно, — пробормотал он, явно ему не поверив. Эрену было плевать, что он подумает, не считая моментов, когда надо было поддерживать свой авторитет в чужих глазах. И раз уж Микаса ушла (только из его доступности; и вопрос времени, когда уйдёт буквально, из города), его начинало затапливать липкое отчаяние. Он больше её не увидит, не почувствует её дыхание, не услышит запаха её волос, не прикоснётся к её коже — поэтому он должен был быть раз и навсегда уверен, что она в полной безопасности, цела и невредима. На то, чтобы обрести ясность разума, потребовалось столько же воли, сколько ушло на выкалывание собственного глаза. — Правда, я в порядке, — потирая лицо, бросил он. — Я, на самом деле, тебя искал. — А! Ты, должно быть, задумался и меня не заметил? — Флок тупо покивал собственной догадке. — Срочное дело? — Да, именно. — Насколько срочно? Мы уже вот-вот поедем… то есть, у меня найдётся время, но график и так забит под завязку. Если что, Сурма или Рико смогут меня подменить… «Какой, к херам, график?», не успел подумать Эрен, как его озарило — ну точно, поездка разведчиков! Точно, точно, идеально. — Ты не понял, я просто передумал, — без единой мысли выпалил он. Флок просиял. — Поедешь с нами, всё-таки? — Да, — он судорожно пытался вспомнить, зачем они собрались. Зачем вообще что-либо делать. — Я отдохнул достаточно, и ты прав, это важное дело. Я должен лично посмотреть, как живёт наша нация и наша страна. — Верно подмечено! О, я так рад! Давай… ох, тебе же надо какие-то вещи собрать? Нас несколько дней не будет, до четверга, помнишь? — Помню, — бросил он, думая только о том, как Микаса прятала от него лицо. Она спала в его объятиях меньше десяти минут назад, она этой же ночью плакала и тянулась к нему, как маленькая, но ладно. Отлично. Если она настолько на дух не переносила его компанию — он не будет принуждать терпеть его хоть секундой дольше. Легко и просто, он просто даст ей то, чего она на самом деле хочет. — Эрен, вот ты чертяка, — шутливо пропел Флок. — Так приятно видеть твой живой интерес. Даже бледнеть перестал… ладно, у всех бывает момент прострации. Пойдём, найдём тебе пару рубашек — и выезжаем. Через двадцать минут Эрен, уже переодетый в чистую форму, в куртку по размеру, перекидывал ногу через седло. Он ехал во главе группы, Флок — чуть позади, но на расстоянии вытянутой руки, и вся остальная компания следом. Его сердце ощущалось таким хрупким, что грозилось разбить биением само себя, и болело безумно — но это именно то, что было нужно Микасе. Он дал ей целый мир; значит, мог дать ей любое в нём свободное место, а она пусть делает, что пожелает. В его воображении старое дерево, устремляющееся в звёздное небо, вспыхивало резким светом и тряслось под завывающими визжащими ветрами.