Кошмары I

Эта любовь оставляет от нас кровавое мясо.

Некоторые мои кошмары были приятнее неё.

I

Открыв дверь, она увидела стопку сложенных одеял, и при их виде у неё едва не подкосились колени. Микаса, бледная и ошеломлённая, тупо на них уставилась. Одно было плотным, кремово-белым и с узорами, похожими на цветы яблони — невинными и безобидными. С краю второго она видела какие-то синие треугольники. Третье оказалось маслянисто-жёлтым, в розовую шахматную клетку. Опустившись перед ними, Микаса позволила себе провести рукой — гладкие и махровые, прохладные от комнатной температуры, но толстые и хорошо сбитые. Под такими она явно бы не замёрзла. Наверное, это Эрен попросил принести. Скоро должен был пробить полдень. Он вышел из её спальни целую вечность назад, а Микаса только недавно пришла в себя достаточно, чтобы суметь наконец-то двигаться. У неё появилась смутная идея сходить к Хистории, проверить её с малышкой; просто заняться хоть чем-нибудь, подвигаться — и вид одеял каким-то образом разрушил всю ту крохотную решимость, которую она собирала несколько последних часов. Он попросил кого-то принести их. Солнечный свет лился в окна — те, что позади неё, что в конце зала; и в конце коридора от одного такого круглого окна осталась золотистая лужа, на самом деле, едва заметная с того места, где Микаса сидела возле одеял. Коридор был длинный. Она почти преодолела весь, позади осталась только одна занятая комната (принадлежащая Эрену), но Микаса насчитала ещё шесть дверей. Двери из тёмного лакированного дерева выделялись на фоне длинного белого ковра, устилавшего пол, деревянные панели на стенах заканчивались примерно на уровне её талии, и к потолку шла качественная каменная кладка. В дневном свете смотрелось невероятно роскошно, и так и задумывалось — это жилое крыло было под боком у правящей королевы; явно же было предназначено для членов королевской семьи. Микаса подтянула ноги под себя и подавила всхлип, хотя не то чтобы рядом кто-то находился и мог бы услышать. Эрен ещё не вернулся — что делать, когда вернётся? — и мир вокруг был тихим и пустым. Она рассеянно пощупала пальцем костяшки на другом запястье, всё ещё тёплые от жара его губ. На ферме Браусов ей, конечно, такого не светит. Микаса прислонилась виском к дверному косяку, думая о тех, кого там встретит — родителей Саши, когда-то подаривших им на новоселье шикарный керамический соусник и искренне пригласивших проводить праздники в кругу их семьи; Сашиных же младших братьев и сестёр, уверенных, что Саша самолично зажигала все звёзды по ночам. Бедняжек Габи и Фалько. Микаса даже не могла саму себя вспомнить в этом возрасте, а они уже пережили потерю куда большую, чем она за всю жизнь терпела. Но по крайней мере, у них остался Райнер. И ещё Пик. И Энни, и капитана Леви. Её любимых оболтусов Жана и Конни, и Армина с ними. Она запомнила письмо наизусть, но прямо сейчас хотела бы снова держать его в руке. Будет так приятно встретиться снова. Они были её семьёй по оружию, и являлись, наверное, единственными живыми людьми, запомнившими внешний мир таким, каким он был. Когда она в детстве переехала к Йегерам, ей отчаянно хотелось навсегда запомнить всё, связанное с домом и родителями — ох, сколько же она перевела на записи бледно-розовой бумаги, что дядя Гриша привёз ей из городов за стеной Сина; а потеря этих мини-дневников, когда дом был разрушен, оставила отдельную ноющую рану в придачу ко всем остальным. Марлийцы будут видеть отголоски своей культуры в друг друге. Они вместе сохранят память о своей родине и конечно, смогут записать их. Она уже знала, что Армин захочет создать что-то такое — изложение чужой памяти в подобии книги, и через сотню лет она станет сборником рассказов, похожим на тот, что он сам показывал в детстве, целую жизнь назад. Микаса тяжело сглотнула, деревянная рама холодила кожу на виске. И ей тоже придётся поучаствовать. Ради памяти о своей маме она должна была убедиться, что все редкие рассказы о восточных землях Хизуру будут сохранены в её памяти и записаны. На самом деле, пусть потеря этой островной страны не была чем-то меньшим в сравнении с потерей остального мира, но для Микасы она почти что ощущалась личной. Мама когда-то убедила её в том, что они — последние, в чьих жилах течёт восточная кровь. Теперь это всего лишь было правдой. И раз уж эти традиции очень много значили для мамы, Микаса должна была взять на себя ответственность сохранения их во времени. И… они с капитаном Леви смогут разобраться в своём общем наследии. В горле пульсировало что-то раскалённое от мысли, что он сможет по-настоящему понять, через что она проходит. Он обладал способностями их клана намного дольше неё; он поймёт, что у неё на душе. И может, они вдвоём смогут яснее передать это словами. Там её ждала семья — не совсем та, но Армин всё ещё был ей как родной брат. Он был старше на несколько месяцев, но она всегда считала себя старшей сестрой; как и он видел таковую в ней. По какому-то колену Леви был настоящим родственником её отца, и это что-то значило. Саша была настолько близкой к понятию сестры, насколько Микаса могла вообще себе представить, и она вечно закатывала глаза, приговаривая, что Жан и Конни ещё ужаснее её младших братьев. Микаса верила, что там, в их кругу, она снова обретёт семью. А Эрен… Эрен… Живот начал болеть. Было таким… предательством воображать себе новую семью, когда прежняя была ещё жива. Но они никогда не смогут вернуться к тому, что было между ними раньше. Эрен пережил всё, что мог — и каким-то жутким образом, это было ещё хуже, чем если бы он погиб. Она просто не знала, что дальше делать. Они не могли вернуться в прежние отношения: он никогда не сможет стать тем, о ком она когда-то мечтала; она не будет той, кто ему нужен — и поэтому ей придётся уйти. Ей нужно было уйти.

II

Они планировали доехать до стены Мария до того, как стемнеет — во всяком случае, так ему сообщили перед тем, как они поскакали на всех парах — но сейчас, едя который час сломя голову, Эрен сомневался, что даже эти отборные лошади успеют их довезти. Да и плевать. Что довезут их, что издохнут на полпути — он не мог заставить себя думать ни о времени, ни о состоянии животины. Будучи двенадцатилетним полуголодным ребёнком, Эрен неприятно удивился, узнав, как на самом деле тяжело было скакать верхом. Пока он не научился правильно двигать бёдрами, плечами и корпусом, он падал или его выбрасывали из седла больше раз, чем по-хорошему хотелось бы помнить. На одном упрямстве он всё-таки стал хорошим наездником, и даже если лошади нервничали в его присутствии, он мог просто отдаться механическим движением и не обращать внимания на остальное. И сейчас, в медитативной тряске, его мысли уплывали куда только можно. Память о прошлом была манящей бездной. Она вечно преследовала его, пытаясь утащить в свою извилистую яму зыбучего песка — совсем как Имир когда-то — и она всегда пела ему, ныне же громче; воющий ветер прорезал пустые ослепляющие ветви, создавая песню из свиста между ними. Будущее нависло облаком из тьмы, смерти, адского огня и нулевой надежды. Эрен всё равно ехал, потому что больше ни на что способен не был. Он всегда будет только и делать, что двигаться вперёд. Он сам создал для себя эту жизнь, он сам привёл к этим последствиям. Эрен не был уверен, что когда-либо по-настоящему понимал, что ждёт человечество. Всю свою жизнь он провёл в погоне за такой невнятной абстракцией, как свобода, думая, что это всего лишь преодоление материальных Стен. Сейчас до него медленно доходило, что его свобода делать любой выбор не означала свободу от последствий этого выбора. Он знал это — конечно, знал; он всегда знал, чем Дрожь Земли закончится. Но «знать» почему-то сильно отличалось от «переживать самолично». Он не надеялся выжить, и… Эрен крепче сжал поводья и стиснул челюсти. …И именно поэтому, сука, я никогда ни о чём не думал наперёд. Его руки околели по нижним фалангам пальцев, по центру ладони — даже зажав поводья мёртвой хваткой, он не чувствовал ничего, кроме маленьких и ледяных пальцев Микасы между его ладонями. Жеребец заржал — Эрен, наверное, опять слишком сильно дёрнул. Он гнал бедное животное быстрее, чем было необходимо, и лишний раз пугал. Они друг другу подходили. Его сердце так же бешено колотилось — так же грохочуще и жарко, словно горящие обломки после удара титана-Колосса. Дыхание начало сбиваться. Внутренности были зажаты тисками, с каждым пройдённым метром зажимающими всё теснее, ломая рёбра и врезая их в кожу. У него… попросту не получалось… дышать и думать. Не получалось думать о реальной испытываемой боли и усилиях, которые он прилагал, чтобы в принципе сидеть прямо. Мимо лениво полз пейзаж какой-то деревни. Дождь, наконец-то закончившийся ночью — в тот момент Микаса ещё жалась ухом к его груди, слушая сердце, и хныкала, если он обнимал хоть на йоту слабее — кажется, обещал быть последним. Небо тёмно-синего зимнего цвета было усыпано тонкими белыми облачками, высоко над их головами светило яркое, но холодное солнце. Воздух был пропитан влажностью, холод проникал в лёгкие и оседал на костях, проникал в сам костный мозг. Он видел пар из собственного рта, когда позволял себе очередной тяжёлый вздох. Грязь, иногда достававшая брызгами до ботинок, оказалась холодным и кристаллизованным льдом. Вокруг было одно болото, разрушенные постройки и ямы. Они ехали на восток вдоль реки Эсен. Если не загонят лошадей насмерть — они должны были доехать до заброшенной Квинты задолго до захода солнца; и отсюда уже было видно дымовые трубы и крыши, когда они подъезжали к Ялкелю. Больше не было Стен, по которым он определил бы пройденное расстояние. Ветер в его душе завыл громче, угрожая снести ему голову к чертям. Эрен заставил себя сосредоточиться на виде костяшек своих пальцев, на облачках дыхания, которые он ещё не разрезал в дороге. Деревенский пейзаж отдалился. С каждым шагом, каждым метром, проеденным километром в груди болело всё сильнее; его обжигало таким всепоглощающим огнём, что Эрен уже сомневался, что эта боль — просто его воображение. Он ведь оставил своё сердце, вырванное из груди и сочащееся свежей кровью, в Митре, а сейчас двигался только на чистой воле и доле отрицания. Он должен был отрицать, что хоть как-либо страдает. Если не думать о боли слишком много — ему будет не так плохо. Эта стратегия ведь так хорошо сработала в прошлый раз. Звук копыт пронзал его череп, с каждым «тук-тук, тук-тук», каждым щелчком подков и поводьев Эрен всё сильнее погружался в живое понимание, что он, всё-таки, здесь. На когда-то богатых фермерских угодьях в округе когда-то стоявшей стены Сина, он ехал во главе группы сраных разведчиков. Если бы он оторвал взгляд от горизонта — максимально отстранился от всепоглощающей обжигающей дыры на месте сердца — может, даже смог бы мысленно прикинуться, что ему снова шестнадцать; может, он и в самом деле прикинулся бы. Просто к тому времени, как ему исполнилось шестнадцать, он уже знал, что от Стен ничего не останется, и это знание, неизбежность воплощения знания в реальность, бросали мрачную тень на каждую его мысль и мечту. Так что, топот копыт действительно был подобием спасения в его ушах. Если бы не он — было бы так легко вспомнить о топоте колоссов, выходящих из Стен. Эрен чуть склонился в седле и поджал пятки. Жеребец вновь набрал скорость, а в лёгкие проник свежий глоток воздуха.

III

Поджимая белеющими пальцами шкуру какого-то несчастного медведя, Микаса с тяжёлым вздохом постаралась смотреть в потолок галереи. Она полулежала на диване, с другого края на подушке сидела медсестра Бек и размазывала по её синякам знакомый жёлто-зелёный бальзам. Сегодня пришла только эта строгая, но добродушная седовласая женщина, и Микаса не стала спрашивать, почему не было Греты, Розины и четвёртой; она не стала спрашивать, кто именно приносил сегодня завтрак и застал её в объятиях Эрена; она не стала спрашивать, что вообще престарелая медсестра могла об этом слышать. Она не хотела знать. Синяки мало-помалу исчезали, синева сменялась зелёным оттенком. Её тошнило от мысли, что скоро на их месте будет полностью здоровая кожа, и отчаянной радостью пришла мысль, что по крайней мере, у неё останется шрам от укуса на ноге. Память о сопротивлении останется на её теле навсегда, и Микаса каждый день будет ею дорожить. Медсестра неожиданно не стала хлопотать потоком бесполезной болтовни, вместо этого негромко напевая себе под нос, справляясь о состоянии ран. Несмотря на всю нежность и заботу, она оставалась профессионалом — впрочем, когда она двумя руками обхватывала ногу Микасы, чтобы осмотреть швы, пришлось сдерживать болезненный визг. Не то чтобы она должна была непременно сдерживаться — не считая медсестры, лучше остальных знающей, насколько плоха её рана, в этом жилом крыле совсем никого не было (Эрен ещё не вернулся из своего бог знает откуда) — просто… она сама услышит. Сама Микаса будет свидетельницей собственной слабости, это было достаточно постыдно. И вот так она оказалась здесь — леди Бек разматывала бинты, что накануне с такой нежностью оборачивал Эрен, Микаса хваталась за медвежью шкуру и смотрела вверх слезящимися глазами. Выпуклый многоярусный купол-потолок был расписан примерно так же, как и в спальне, где она жила. Какой-то искусный художник нарисовал кавалерию на бронированных конях, атакующую со всех сторон, а Микаса будто выступала зрителем со дна глубокого оврага. Над ними в центре была Имир — первая Имир, сияющая золотом и славой. Её макушка, казалось, доставала до облаков, а боевой рог в её руке изливал свет. Микасу передёрнуло. Ей больше нравилась та Имир, которую Хистория дала вчера подержать на руках. Как только осмотр закончится, надо было мелкими шажками, но подняться к королевским покоям и напроситься её навестить. — Что ж, кажется, с ними всё хорошо, — сказала медсестра, склоняя ногу Микасы туда-сюда и придирчиво осматривая швы. Зажмурившись, Микаса смогла только выдавить смиренное «угу». — Как болит вообще? Сильнее, слабее? — Сейчас получше. Думаю, крепкий сон действительно помогает… — Микаса оборвала себя как можно мягче, как только поняла, что именно несёт. Ей противно было представлять, что леди Бек имеет хоть какое-то представление о том, почему этой ночью она спала лучше, чем прежде. От стыда плечи согнулись. Впрочем, если женщина и услышала что-то от прислуги, она смолчала. — Ну, дитя, рада слышать, — сказала она. — Тебе сейчас только и нужно, что отдыхать и выздоравливать. А как с аппетитом? — Н-нормально, — выдохнула Микаса. Она соврала — пусть она ела всё, что ей приносили, но чаще этого одна мысль о еде заставляла её вспоминать, что миллионы и миллионы людей больше никогда и ничего не съедят. Мысли о еде заставляли думать, что где-то там, на континенте куча стервятников и червей получили пир из обугленных и растоптанных останков семей, которые она сама видела, пролетая над ними на Фалько. Судя по резкому цыканью, леди Бек ей явно не поверила, но и давить не стала. — Что ж, если у тебя есть силы скрывать, то ты явно в порядке. Но я скажу, чтобы давали тебе больше жидкого, не против? — Хорошо, мэм. Медсестра, хмыкая, обратилась к небольшому тазику с мыльной водой и повешенной на бортике тряпке. Она даже не спрашивала, прежде чем начать вымывать швы от крови — Микаса тут же вздрогнула, но резко вдохнула и напомнила себе, что это будет к лучшему. Чем быстрее она выздоровеет под присмотром леди Бек, тем скорее отсюда уедет. — М-мэм? — спросила она. — Да, дитя? — Когда я смогу безопасно отсюда уехать? Женщина внимательно посмотрела Микасе в лицо. — Знаешь, куда поедешь? — Да. — Хм-м… — она методично протирала ногу Микасы, словно начищала лакированную обувь, а потом бросила тряпку в миску. — Думаю, через три дня можно будет снять швы. Если я правильно поняла, и ты собралась к своим друзьям, то лучше эти три дня выждать здесь. Ты можешь, конечно, пустить мой совет по ветру, но у тебя не до конца восстановилась кровопотеря (мне даже анализ не надо делать, дорогуша, ты бледная, как привидение), так что, в случае травмы ты рискуешь потерять сознание на полдороги, а хватятся тебя слишком поздно, чтобы не закончилось гробовой доской. Она вытащила новый моток бинтов, таких же мягких и сладко пахнущих, как те, которыми вчера пользовался Эрен. — Леди Микаса, ты больше не полу-бессмертный суперсолдат. Микаса поморщилась, едва услышала про «леди» — ну не её это титул, и ей никогда не будет с таким комфортно — но её внимание быстро захватило то, что прозвучало после. — Откуда вы?.. — В столице есть свои тайны, — отмахнулась медсестра, начиная перемотку. — Был разок-другой, когда я зашивала твоего дядюшку — или дедушку, кем там он тебе приходился — того любимого маньяка господина Ури. Если бы в твоей крови всё ещё было то, что делало вас такими сильными, ты бы встала и побежала, как козочка, ещё полнедели назад. В её груди что-то очень тихо треснуло. — Я сама знаю, — почти неслышно отозвалась она. И это правда — все дары титанической магии, будь то силы Аккерманов или способность оборачиваться титаном, вновь соединились внутри Прародителя-Эрена; она это понимала и осознавала, но… как же больно было слышать, когда ей говорили вот так напрямую. Микаса вдохнула, сдерживая слёзы. За последние несколько дней она и так слишком много их пролила. — Значит, три дня? — Три дня, — кивнула леди Бек. Бинты она замотала так туго, что почти до боли пережала ногу. На самом деле, швы так горели и лихорадили, что может, было бы неплохо дать им подышать и отдохнуть на прохладном воздухе, но если под бинтами они заживут быстрее — пусть будет так. — И это при условии, что не будет осложнений. И даже когда швы снимут, если выедешь сразу же, ехать придётся медленно и очень аккуратно. Надеюсь, ты это понимаешь? Микаса покивала так резко, что чёлка выбилась из-за ушей. — Да, мэм. — Вот и славно, — медсестра запихнула край бинта где-то под стопой и поднялась, похлопывая себя по ноющим коленям. — Ну что ж, а пока что ты идёшь только на поправку. Я рада видеть, что всё хорошо.

IV

— Да, всё отлично, — ледяным голосом отчеканил Эрен. — Да ну, Эрен, не дуйся, — шутливо пожурил Флок. — Разве ты в детстве сам не любил смотреть, как солдаты проезжали по городу? — Было дело, — признал он. Пальцы обожгло фантомным ощущением запястья десятилетней Микасы в них, и оно наложилось на совсем недавнюю память о её дрожащих руках, что он держал в своих этим утром. Её кожа была такой тонкой, как бумага, такой ледяной… Эрен не смел толком вдохнуть с того самого момента. — Ну, мы намного успешнее их. Ни от кого из нас не осталось только недоеденных рук с ногами. Флок заржал, будто Эрен сейчас ему анекдот рассказал — он сам смог только закусить язык. Они сбавили скорость и перешли на рысь, проезжая мимо душных улиц Ялкеля. Казалось, каждый в этом городе сейчас вышел на главную улицу, чтобы поаплодировать, помахать им руками и послать от себя пару воздушных поцелуев. Даже детей притащили — то ли посаженных на плечи отцов, то ли на руках матерей. Молодняк распихивал друг друга, стараясь выпятить именно свою грудь вперёд, чтобы их заметили. Женщины из некоторых окон второго этажа махали им носовыми платками. Эрену и так было дерьмово, а эта показуха была в самом конце списка вещей, которые могли сгладить его состояние. Он так старался дышать ровно при виде какого-то отца, что указывал на них своему сыну. — Они знали, что мы приедем? — спросил он у Флока. — Ну, я предупреждал, что мы заедем сменить лошадей, но не было и слова о том, что будет торжественный парад. Я же говорил тебе, люди просто рады тебя видеть. Эрен глянул наверх — в глаза бросился очередной намотанный между домами вымпел, а вдоль оставшейся части улицы раскинулось ещё не меньше пары десятков. В воздухе приятно пахло маслами и специями, люди готовили на свежем воздухе: кто солёные колбаски, а кто — сладкие крендельки или пончики. Свежий ветер ранней зимы доносил звуки радостного оркестра — под такую живую музыку обычно парочки танцевали на площади. Было похоже на фестивали в Шиганшине, которые он ещё с детства не особо любил. Впрочем, в то время он бы сказал, что именно так и нужно встречать разведчиков. Конечно, он и его группа приехали с куда большим триумфом, чем все разведчики прошлого вместе взятые. За ними не ехала телега, где отдельно взятый гонец плохих новостей был готов отдать семьям останки их погибшего родственника, никто не вёл бесхозных ныне лошадей. И Эрен не был таким же храбрым и самоотверженным, как они. Даже причислять себя к разведчикам сейчас звучало надругательством. Если бы вот такие солдаты приехали в Шиганшину, чёрта с два маленький Эрен повёл бы Микасу посмотреть на них вместе — нет, он бы спрятал её подальше, чтобы она не видела кровь на их руках… Кровь на его собственных руках, конечно, не считается. — Я удивлён, что они так радуются, — с недоверием признал Эрен. Его голос звучал так твёрдо, что он мог посчитать это чудом — конечно, если бы не последние годы и годы непрекращающейся практики сохранения самообладания. Звучит очень больно. Она бы его поняла. Он оглянулся по сторонам, но в центре города не было каких-либо следов разрушений или ям. — Когда я разрушил Стены, неужели здесь ничего не задело? — Задело, — пожал плечами Флок. — Но даже за стеной Сина люди слишком долго жили в страхе, что следующий день будет их последним. В отдалённых районах люди боялись стать следующей Шиганшиной, а после того, как мы узнали про Марли и их планы… ну, народ смирился с кое-какими жертвами. И в итоге, их всё равно было поменьше, чем мы прогнозировали. — Пожертвуй единицей, чтобы спаслась сотня, — пробормотал Эрен. Флок понимающе покивал. — Дрожь Земли — это не жертва «единицей». Он просто фыркнул. — Конечно, нет. Но здесь всё равно мало кто жалуется, — он взял Эрена за плечо и бодряще встряхнул. — Эрен, посмотри, твой народ тебя любит. Ты спас их жизни. Эрен дёрнулся из его хватки, чувствуя, что сейчас его вырвет. Тошнота подкатила к горлу, как огонь из желудка — как сотни тысяч колоссов, идущих через океан, уничтожающих всё на своём пути. Их пар выворачивал бронированные корабли, варил моряков заживо. Из-за жгучего красного сияния, что солнце отбрасывало на их красной голой мускулатуре, любой полдень, любая ночь превращались в кровавые сумерки. Неважно, когда они до тебя добирались — это был закат твоей жизни. Колоссы не оказали милости в быстрой и безболезненной смерти — Эрен не оказал. У всех людей на континенте было достаточно времени, чтобы увидеть и осознать надвигающуюся угрозу: от старейшин, смутно помнивших о Великой Войне титанов и самоизгнании элдийского народа — до младенцев, брошенных в колыбелях, которые и станут их гробами. Каждый из них имел достаточно времени, чтобы прочувствовать ужас своей беспомощности и жгучую боль, которую нёс Эрен. Спас их жизни. У него не было ответа на эти слова, и он не пытался его найти. Но Флок неизвестно каким чудом всё понял, и поездка по городу продолжилась без каких-либо разговоров. Наверное, это был не самый хороший знак, несмотря даже на то, что у него больше не было отвлечения от торжественного приёма в Ялкеле — и он продолжил думать, снова и снова воображать себя ребёнком, наблюдающим за проезжавшими разведчиками, вспоминать, как он даже на секунду не задумывался, прежде чем потащить Микасу смотреть на них вместе, потому что они всегда были не разлей вода… Будь он таким же тупым ребёнком, он бы потащил её сейчас смотреть на йегеристов — даже зная, в честь чего им так рады в городе. Она бы отворачивалась, утыкалась лбом в его плечо и прятала глаза, но он бы не отпустил и заставил её проводить всю процессию до конца. Из толпы выскочила пара детишек, нагоняя Эрена и продолжая бежать как бы рядом с ним. Мальчики (наверное, братья), были светловолосыми, один заметно выше и старше другого, и оба одинаково широко улыбались, сияя дырками от выпавших молочных зубов. Они так радостно визжали и махали ему руками, что от скорости он почти не видел размытые в воздухе мелкие пальцы. Они что-то кричали, но в шуме толпы и лёгком свисте ветра в ушах Эрен толком не мог ничего разобрать. Он просто выдавил усталую улыбку — безжизненно покривил губами, не больше — но их веснушчатые мордашки всё равно начало крыть возбуждённым румянцем. Наверное, стоило гордиться знанием, что эти дети не будут животными в чужих глазах. Эрен не мог гарантировать, что они больше никогда не будут драться и не наживут врагов, но… кровь в их жилах больше не будет тому причиной. Они вырастут во взрослых людей, свободных от тени Стен — каким сам Эрен не был никогда. Что ж, да, это было поводом гордиться. Через секунду на их места встали образы Рамзи и Халила. Их раздавленные тела остались пятнами на ногах колоссов, которые могли бы начать свой путь из этого же Ялкеля, их кровь начала свой путь с улиц Ялкеля. Эрен дёрнулся, прогоняя наваждение, и зажал переносицу с такой силой, что мог сломать хрящ этими двумя пальцами. Эрен постарался, как мог, чтобы остальная часть поездки прошла как в тумане — он сосредоточился на попытках дышать, попробовал расслабиться, чтобы холод с рук разогнало кровью в жилах в куда более беспокойные и лихорадочно жаркие части тела. В итоге, они приехали в бывшее здание военной полиции, с до сих пор целыми конюшнями. В планы, разумеется, не входило заездить бедных столичных лошадей до смерти. Их группа остановилась во дворе, где уже ожидала дюжина ухоженных и оседланных лошадей, снабжённых провиантом. Эрен не обратил внимания на то, что животные нервничали от криков толпы на площади — он схватил свою сумку и вытащил ноги из стремян. «Полдороги пройдено», подумал он без особых эмоций. Он перекинул ногу через седло, опытным движением соскользнул и приземлился пятками на булыжник, ботинки издали резкий «бум»…

V

— Ох! — выдохнула Микаса, тяжело падая на софу. — Ты что творишь? — запричитала Хистория, придерживая ту за локти, чтобы не дай бог, не двинулась с места. — Микаса, тебе же говорили! Не ходи в одиночку! — Я нормально шла, — отмахнулась она, — пока ты не начала меня хватать. Хистория выпустила смешок. — Боже, ты… издеваешься, — совсем не весело сказала она. — Так, я тебя поддержу. Микаса знала, что это из лучших побуждений, но она всё равно поджала губы и вырвалась. — Хистория, ты мне не мама. Не надо, — с мягким давлением попросила она. Её взгляд смягчился. — Я понимаю, — больше она не нависала над душой, вместо этого сев рядом и запрокинув голову на твёрдую тёмно-синюю спинку. — Прости, я не хотела… Боже, так, ладно. Я просто немного удивилась. Ты, наверное, чувствуешь себя намного лучше, если сама сюда добралась? Хистория и вправду была в полном замешательстве. На ней была ночная сорочка (очень похожая на её собственную), только на плече красовалось неприятное пятно — наверное, детская отрыжка. Она была босиком, с распущенными нечёсаными волосами и усталыми тенями под яркими глазами. Её лицо покраснело — так она поспешила вниз по лестнице при виде Микасы, чтобы ей помочь. — Мне лучше, — подтвердила она, вроде бы даже не лживо. — Вот, недавно швы проверяли. — О, замечательно. Значит, на поправку идёшь? Микаса кивнула. — Старшая медсестра сказала, что через три дня можно снимать. — Чудно! — пропела Хистория, убирая волосы с лица. — Эрен как раз успеет вернуться. — Что? — Микаса непонятливо моргнула — раз, другой… пятый — глаза будто тут же пересыхали от воздуха, что нёс слова Хистории. В глотке что-то неприятно налипло. — В смысле? — Ну… в прямом? — осторожно пояснила она. — Ты же… в курсе? Он уехал с группой разведчиков к территориям бывшей стены Мария. Вернётся в четверг, утром. А. Микаса попыталась сказать вслух, но звук почему-то не вышел. Она сглотнула. В животе скрутило. Руки сами собой взлетели куда-то под подбородок, нащупывая друг друга. — А… — смогла выдавить она, собственное дыхание резало лёгкие. Ну, так… хорошо же. Хорошо же? Микаса подумала, что так действительно будет даже лучше — и спустя какое-то неприлично долгое время, её начало накрывать нервозным облегчением. Здесь было холодно, но даже холод казался очищающим. — А-ам… — выдохнула она, на сей раз осознанно, и облизнула губы. — Нет, мне никто не говорил. Но хорошо, что он поехал. Хистория чуть склонила голову и сощурила глаза, пытаясь найти что-то особенное в выражении лица Микасы. — Тоже так думаю, — сказала она, сияя каким-то сочувствием. — У него сколько ни спрашивали за последнюю неделю, да хоть вчера вечером, он постоянно отказывался ехать. Получается, сегодня с утра передумал. В половине девятого они уже выехали из города. Она так мягко говорила и старалась лишний раз не жестикулировать, что напомнила реакцию медсестёр в первые пару дней, когда она очнулась. Как будто Хистория пыталась не спугнуть раненого зверька. — Ты же знаешь, что я тоже здесь не задержусь? — прямо спросила Микаса, но тут же пожалела о собственной резкости. Хистория чуть осунулась, её лицо подёрнула лёгкая горечь и обида, от чего сердце болезненно сжималось. Рука у горла опустилась, чтобы взять подругу за руку — и та переплела их пальцы. — Я сразу это подозревала, — пробормотала она. — Но я всё равно рада, что смогла провести с тобой эти несколько дней. Спасибо… за одеяло, да и за то, что пришла со мной на крестины — за всё. Микаса кивнула, чувствуя, как дрогнула глотка под костяшками пальцев — а на тех до сих пор теплом отзывались фантомные прикосновения губ Эрена. — И я была рада тебя увидеть, и познакомиться с Имир тоже. Дело правда не в тебе — наоборот, наверное, только благодаря твоей компании я так долго здесь просидела. Просто… — Всё хорошо, — заверила она, улыбаясь через силу и сжимая пальцы крепче. — Не получится закрыть глаза и пытаться жить, как раньше, да? Микаса просто покачала головой; конечно, не получится. Даже лишних слов не нужно было произносить — о том, что Эрен сотворил; о том, чему она была свидетелем; о реках, оврагах и бесконечных растоптанных и сожжённых городах, полных трупов. От этого она за всю жизнь не сможет оправиться. Хистория подвинулась на софе, подтянула колени и по-детски обхватила их руками. Микасу это немного смутило, но она предпочла промолчать — всё-таки, скоро они попрощаются навсегда. Из многих вещей, усвоенных за последние недели — начиная с Либерио — одной из самых главных будет горький урок, что даже самое долгое время, проведённое с другом, окажется ничем, если вы больше никогда не увидитесь. Она до конца дней будет сожалеть, что не попрощалась с Сашей как следует. Солдатам не было положено искушать судьбу и сердечно провожать друг друга на миссии, но Микаса всегда будет жалеть, что последним общим с Сашей воспоминанием были не слова любви и не душераздирающие объятия. Все эти чувственные признания никогда не были её сильной стороной, но Микаса должна была постараться. Если бы я в тот день ответила по-другому… Нет. Она задавила эту мысль быстрее, чем та смогла бы зайти хоть на миллиметр дальше — но даже этого отголоска было достаточно, чтобы у неё заболела голова. Она достаточно мучила себя этим вопросом, и уже знала ответ. Эрен чувствовал к ней что-то (может, он даже поверил, что это и есть любовь — какой бы она ни была в его понимании), но при всей нежности, которую он мог из себя выдавить ради неё, никакой её ответ ни на какой вопрос никогда-никогда-никогда не смог бы его остановить. Он вернётся как раз, чтобы они распрощались? Костяшки пальцев так крепко сомкнулись на ладони Хистории, что начали белеть — и снова, конечно, нет. Эрен оставил её и уехал из города прочь на несколько дней; наверняка же рассчитывал, что она тихо уедет в этом промежутке времени, и так она и поступит. Им обоим будет легче. К моменту его возвращения её уже здесь не будет, а последними словами между ними навсегда останется нервное и мучительное «я хочу отсюда уехать». Это будет последним, что он слышал от неё в своей жизни. Даже зная, что он заслужил куда худшего, рассуждать в этом ключе легче не стало. Но почему же? Он ведь никогда не утруждал себя прощанием с ней. В Одихе он без единого слова пропал без вести на девять месяцев — а в Либерио, встретившись, он говорил с ней холодно, как с чужим человеком. В Шиганшине, прежде чем он устроил ад на земле, он обставил всё так, что последними словами ей от него было бы «я всегда тебя ненавидел». Даже в детстве, даже в кадетском корпусе, он уходил, ведомый очередной безрассудной идеей, нашедшей дом в его голове — а она оставалась позади. В первую ночь, когда они встретились, она подарила ему своё сердце — и он никогда не был с ним нежен. Микаса почувствовала, как намок мизинец; оказывается, вторую руку она успела поднять к лицу, пальцы задевали ресницы и шрам над правой щекой. «Тогда он тоже не прощался», горько вспомнила она. Ей, как солдату, не положено было жаловаться, но, если бы Эрен не оказался титаном, он бы умер в тот день. Вместо прощания, его последними словами было бы что-то резкое и недружелюбное, его последний взгляд на неё был бы сердитым и раздражённым, когда он вырывался из её рук. Она вытерла предательский намёк на слёзы о плечо. — М-м-м, итак, — нарушила молчание Хистория и слезла с софы. — Если я сделаю тебе пару презентов, обещаешь не думать, что я пытаюсь подкупить? Микаса бросила на неё слабый взгляд — на то, чтобы понять, где она, прошло какое-то время. Саши не было, Эрена не было — только Хистория, подруга-королева, подруга-мама недельного младенца, явно имевшая тяжёлую ночь. — Но тебе бы хотелось подкупить? Хистория, не став отрицать, только усмехнулась. — Всё наверху, — сказала она. — Сможешь подняться? — Если ваша светлость может, то и я смогу, — Микаса встала вслед за ней. — Ты как вообще? — С каждым днём всё лучше, — неопределённо ответила Хистория. — Мне уже налили в уши, что женщины приспособлены вставать и пахать спустя сутки после родов; впрочем, не скажу, что я особо в это поверила. Из меня до сих пор валит кровища, как из раненой свиньи. Но отставим нытьё, малышка Имир тоже наверху — я оставила её у папы, как только дверь хлопнула больше одного раза. Почему-то я так и подумала, что ты ненавидишь докторов и пойдёшь насиловать свою ногу назло им… — Хистория. Она усмехнулась. — Вперёд и с песней! Они схватили друг друга под локтями и поковыляли вместе, хромая абсолютно невпопад. На самом деле, ходить было не так уж и страшно. Микаса мало-помалу привыкла не напрягать больную мышцу, а двигать больше бедром и, если что, опираться либо на Хисторию, либо на перила. Сама Хистория наоборот, старалась как можно меньше шевелить именно бёдрами, и двигать икрами. Наверное, со стороны они выглядели по-клоунски, но она была рада такой поддержке. И всё же, Микаса сжала руку как можно крепче, чтобы в ней особо не прорастало тепло к любому из жителей этого замка. В конце концов, они смогли затащить друг друга в огромные королевские покои. Микаса, конечно, думала, что живёт в огромной роскошной спальне — но… на это, наверное, половина территории замка и ушла. Потолки, казалось, уходили до самого неба, одна стена полностью ушла на огромные окна с видом на сад и гостевое крыло. В естественном свете даже воздух казался теплее, чем он был на самом деле, а в центре дальней стены весело трещал огонь. В ближайшем к камину углу стояла огромная кровать с балдахином, постельное бельё было выкрашено в богатые пурпурные и золотые цвета. А на мягко обитом сундуке в ногах сидел Вильгельм и дежурил над спящей в колыбели принцессой. — Оу, — еле слышно пролепетала Хистория. — Ты её укачал. Вильгельм поднялся, махая рукой в призыве говорить громче, и ответил уже нормально: — Я же говорил, мама советовала приучать ребёнка к шуму с пелёнок. А то будет просыпаться от звона упавшей иголки. — Уилл! — задушено рявкнула Хистория. — Сама посмотри, — он указал в колыбель, откуда не послышалось ни звука, а потом уважительно кивнул Микасе, даже дёрнул рукой, будто хотел снять перед ней головной убор. — Миледи, рад встрече. — Да не нужно меня так… — начала было лепетать Микаса, но одновременно её перебила Хистория: — Не пугай её. Она решила не обижаться. Хистория расправила плечи. — Спасибо, что уложил её. Пока есть время, можешь, вздремнёшь? — он с улыбкой приготовился что-то говорить, но она добавила: — Я хотела отдать Микасе её вещи. — А, — тут же кивнул он. — Всё понял, исчезаю. Если понадоблюсь — кричи. — Если понадобишься — кричать будет твоя дочка, — поправила она. Вильгельм устало ей улыбнулся и прошёл мимо, к выходу, не забыв на прощание добродушно взъерошить ей волосы. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком — и всё, словно духу не бывало. В груди Микасы осела неприятная тяжесть. Хистория внезапно закрылась руками и издала стон — Микаса застыла на месте, не зная, что нужно делать или говорить; она и так была свидетелем слишком интимной семейной обстановки и неизвестно, было ли у неё право высказывать какое-либо своё мнение. — Так ладно, — отрываясь от ладоней, сказала она. — Ты иди, присядь. Посмотри за моей крошкой. Я пока схожу за твоими подарками. И нет! — предупредила она любую попытку навязаться в помощь, хотя Микаса даже воздуха ещё не набрала. — Это сюрприз. Она кивнула. Смотреть за ребёнком тоже было ответственной работой. Она села там же, где раньше был Вильгельм — отсюда было прекрасно видно младенца в колыбели, а на периферии мельтешила Хистория. Маленькая Имир сладко спала, сжав крошечным кулачком край одеяла. Её глазки заметно двигались под тонкими веками, а воображение наверняка дарило непонятные первые в жизни сны. Микаса оттаяла от вида спящего младенца — если бы не боялась разбудить, она провела бы тыльной стороной пальцев по её пухлой щёчке и почувствовала едва слышное детское дыхание. Её так заворожило, что ощущение свалившегося на колени мягкого тяжёлого груза застал поистине врасплох. Микаса оторопело уставилась на кучу одежды, что сбросила Хистория — пришлось даже придержать это всё добро, потому что начинало падать. — Ой, упс, — пискнула подруга. — Извини. Итак… та-да! Микаса глупо ей моргнула. — И… что это? — Одежда же! Твои обновки! — пояснила она. — Не пойми неправильно, вещи моей почившей сестры тебе к лицу, да и гостевых ночнушек мне для тебя не жалко, но я подумала, раз уж твои старые вещи, м-м-м, больше непригодны, тебе в любом случае пришлось бы доставать что-то новое. — А, — отозвалась она. Возник смутный порыв уточнить, что значит «непригодны», но она решила, что не хочет знать. — Да, наверное. Я… Хистория, спасибо. Хистория просияла, смущённо почёсывая щеку. — Если я скажу, что помню твои мерки с прошлого года, это прозвучит не слишком странно? — Вовсе нет, — Микаса подняла первое попавшееся из стопки, простую розовую блузку, какую носила сама Хистория после коронации, и куда более обтягивающую, чем сама Микаса выбрала бы для себя. Если бы, конечно, у неё вообще были деньги. Рукава и подол были прошиты тёмно-розовой тесьмой, на ощупь мягкой, как пух. — Где ты их достать успела? — Как вчера удостоверилась, что платье Фриды тебе подошло, послала сразу человечка к портному, — пояснила она, плюхаясь рядом на сундук. — Просто подумала, что мне нужно тебя чем-то обеспечить. Здесь без фанатизма: пара длинных юбок, скромненькие блузки… не все, конечно, могут на тебе сесть, но я сразу сказала, чтобы выбирали что-то розовое или сиреневое, а если не будет — то нейтральное. Я помню, ты всегда такие цвета носила, и надеюсь, что тебе понравится. Микаса глянула на неё — единственную подругу, оставшуюся в радиусе протянутой руки; на девушку, которую когда-то они всем отрядом посадили на трон. — Хистория… — она сглотнула подступивший комок. — Правда, спасибо тебе огромное. Это очень мило с твоей стороны. Та просто пожала плечами. — Всё нормально. Я же говорила, что за одеяло с меня должок, — она опустила голову Микасе на плечо и потёрлась, как привлекающий внимание котёнок. — Хочешь сейчас примерить? Микаса неопределённо хмыкнула. Ей хотелось… остановиться и подышать на минутку. Вот так посидеть вместе. Её швы жарко пульсировали под повязками, перевязанными до боли крепко — а вчера было как раз идеально. — Пока что в пижамах тоже неплохо, — ответила она. — Я рада, что по крайней мере, ты живёшь без стресса. — Э-эх, — Хистория покачала головой, мол, «так себе, на самом деле». — С младенцем попробуй без стресса… Ладно, нет, мне очень повезло — мне помогает Уилл; работы настоящей у меня нет, чтобы надо было срочно возвращаться и разбирать горы документов; да и по дому не то чтобы хлопотать приходится именно мне. Но знаешь, её всё ещё нужно кормить каждые три часа, а если я пропущу из-за дел (вон, как на собрании недавнем было), или если я просыпаю, то сиськи начинают болеть и гореть, будто мне туда бомбу запихнули и сейчас их разорвёт… ха-ха, — нервно посмеялась она. — Это такой кошмар. Не подумай, я бы с радостью пережила это всё ещё раз, но я не… понимаешь… Просто слишком много навалилось за раз, наверное? Уилл замечательный, он отличный партнёр, но… Хистория замотала головой, не став продолжать, а потом подалась спиной назад, плюхаясь на кровать позади и закрывая глаза. — Прости, — закончила она. — Тебе тоже пришлось нелегко. Микаса медленно отложила одежду в сторону. — Уж у кого, а у меня здесь самое беззаботное существование. Я последние дни только и делала, что сидела в кровати и вышивала. — Неделю назад ты летала через континент, чтобы спасти мир, — напомнила Хистория. — Я не смогла ничего толком сделать. — Ты сделала больше, чем кто-либо ещё. — Да… знаю, — Микаса опёрлась на сундук руками и запрокинула голову к потолку. Её пальцы огладили блестящую нить, которой была расшита одна из подушек, и вспомнилось, как Эрен вчера большим пальцем поглаживал её рёбра, как он держал её за голову в ночном кошмаре — она тут же мотнула головой, прогоняя образ. — Ты хоть поспала ночью? — Такое. Принцесса капризничала. Думаю, имяре… имя-на-че… короче, тьфу, крещение — было для неё слишком большим событием. А потом ещё и ужинали полгода… переутомилась она. Я её только кормила, думаю, проснётся нескоро. — Было бы славно, — негромко согласилась Микаса. — Я не хотела бы встревать в вашу ссору, но я тоже слышала, что дети должны привыкать к шуму. Это дядя Гри… эм, — она тут же оборвала себя, понимая, перед кем вспоминает этого человека. Хистория приоткрыла глаза совсем чуть-чуть, что было видно одни щёлки. — Ну да. Уж кто разбирается в детях… — Прости, — выдавила Микаса, желая провалиться сквозь землю. — Ничего личного, Микаса. Что папашу, что сынка пойди раскуси — у них семейное быть скрытными. Ладно, проехали. Думаю, я просто… близко к сердцу принимаю. Я очень хочу быть ей хорошей мамой, и когда мне говорят, что я что-то делаю не так, это… звучит, будто я недостаточно сильно её люблю. — Хистория, но это же бред. Ты её обожаешь, это любому будет видно. Никто так о тебе не подумает. — Да знаю я, — она вскинула локти и закрыла лицо руками. — Знаю… Я пока что просто не привыкла, рано или поздно всё пойдёт полегче… — Ей всего неделя, — Микаса потянулась, чтобы погладить её по лбу. — Вы обе впервые с этим столкнулись. Она тебя не осудит. Хистория слабо улыбнулась. — У тебя бы лучше вышло, — выдохнула она и слегка приподнялась, с отвращением уставившись на корку детской отрыжки на плече. — Фу. Матушка Уилла сказала, чтобы я к этому привыкала, потому что Имир далеко не через год перестанет всё пачкать. Наверное, если переоденусь во что-то нормальное, я перестану чувствовать себя такой бесполезной. Судя по тону, она сама явно в это не верила. — Ты не бесполезная, — сказала ей Микаса. — И ты можешь просто надеть другую сорочку. — О, тоже идея. Ты тоже, если хочешь, переоденься — устроим обеденную ночёвку. Микаса уставилась в свою новую одежду, стараясь не реагировать на «ночёвку». Прошлая ночь с Эреном (последняя ночь с Эреном, которую она когда-либо проведёт) не была «ночёвкой» в общем понимании этого слова — но как это ещё назвать? Она чуть нервно выдохнула. — Как думаешь, здесь есть новая сорочка? — Можно поискать, — Хистория с неловким кряхтением поднялась. — А если они не купили — головы полетят. Она переплела пальцы и потянулась, выгибаясь в стороны и хрустя спиной. Встряхнувшись, она принялась перебирать сложенную одежду — и действительно, быстро обнаружилась тонкая полоска кремовой ткани и кружева. Довольно угукнув находке, она с ухмылкой швырнула новую ночную сорочку Микасе прямо на голову.

VI

— Да сука! — выругался Эрен, дёргаясь от очередной слишком низко висящей ветки, которая чуть не уткнулась ему прямо в лицо. Он резко смахнул её предплечьем, но ветка застряла в его волосах, и пришлось останавливаться и выдёргивать. Флок справа от него дерьмово скрыл смешки под кашель. Они замедлились достаточно, чтобы можно было разговаривать, не рискуя прикусить себе языки, но ехали всё равно в тишине. По изначальному плану, они должны были проехать через горы по прямой, но река Эсен затопила всю долину даже с учётом образовавшихся глубоких следов колоссов — и лошади не прошли бы. Какой-то офицер Хельвинг, который с детства знал эти места, предложил провести их — и это помогло, но дорога затянулась. Вместо того, чтобы скакать, они перегруппировались за спиной Хельвинга, в ряд по двое, и осторожно проходили по местным узким охотничьим тропам, испещрённым булыжниками, кочками и корнями, скрытыми под толстым слоем перегнивающей листвы. Хельвинг, когда отдавал очередное предупреждение, или совет, звучал почти с тем же акцентом, с каким говорила Саша. Эрен с болью подсчитал, что они были почти на полпути до Даупера — почти слишком близко, чтобы спокойно перенести это знание. — Эрен, поосторожнее, — весело сказал Флок, слишком уж радостный для… самого себя. — Ты уже в пятый раз встреваешь. Он злобно отшвырнул голую ветку. — Я не просил их мне мешать. — Ну, они тоже не просили тебя вырастать таким высоким. Эрен дёрнул губами, и поднял взгляд к небу, закрытому дрожащими ветвями и редкими сухими листьями. — Пусть уже будет, как есть. Единственный раз в жизни он был в этом лесу — чуть больше года назад, когда они приехали на Модранит к Саше и её семье. Земля была укрыта снегом, снежинки в воздухе кусали их за щёки, но никто не обращал на это внимания. Конни примёрз языком к металлическим зубцам вил, Жан подхватил простуду и всю неделю истекал соплями да надирался домашним горячим сидром, а миссис Браус каждый час ходила гнать Сашу с кухни. В одну из ночей Армин разбудил его с Микасой посреди ночи и потащил их на мороз, смотреть на звёзды. Их было так много, ярких и сияющих, чего Эрен никогда в своей жизни не видел. Они лежали на крыше, рука Армина касалась его собственной, голова Микасы ощущалась приятным давлением на плече, её идеальный профиль сиял в звёздном свете, и Эрен всерьёз осознавал, что это — последние каникулы, которые они вместе проведут. Даже сейчас это было правдой. Он больше никогда не увидит Армина. Последними услышанными от него словами навсегда останется оторванное «прощай» — ядовитое, в каком-то смысле бесчувственое — а потом он развернулся и выехал за ворота замка. Ему захотелось думать, что по старой крепкой дружбе Армин, хотя бы в последнюю их встречу, сменил бесконечное отвращение к Эрену на безразличие — но после того, как щёлкнул поводьями, Армин ни разу не обернулся, и Эрен знал, что не обернётся. Но Микаса — не Армин. Она даже сейчас любила его. Он всегда знал, что если и существует человек, который после всего будет испытывать к нему что-то тёплое — то это будет она; как и знал, что никакая любовь роли не сыграет. Даже Микаса не смогла бы взять и не зацикливаться на том, что он сделал, в кого он превратился. А последние несколько дней он просто кормил себя самообманом. Она любила его, и какой-то частью своей души хотела, чтобы он был рядом. В его памяти до конца дней будет жить её взгляд, когда он ночью открыл дверь в её комнату — смесь непритворного облегчения, невозможности сопротивляться дальше, и любви, бесконечной любви. Вполне вероятно, что это был последний раз, когда она не пыталась закрыться за маской «всё в порядке». В последний раз она посмотрела ему в глаза. Она любила его, и в каком-то смысле, знать это было ещё паршивее, чем раньше — он зашёл настолько далеко в своей бесконечной борьбе, что даже она, всепоглощающе его любящая, не выдерживала находиться рядом. Всего несколько дней назад всё, чего она хотела — чтобы он вернулся, и они снова были вместе. Ну вот. Теперь они были на расстоянии бесконечных километров друг от друга — и если сравнить, то даже когда скитался по Марли, Эрен не чувствовал между ними настолько болезненной дистанции. Если бы в тот раз он развернулся и сбежал обратно на остров, она бы приняла его с самыми распростёртыми объятиями. Но та разлука не была вечной. В его голове тикали часы, с каждой секундой приближая к войне, огню и смерти — и приближая к ней. В этот раз он не знал, смогут ли они снова встретиться. Он предоставил ей возможность — и она могла тихо ускользнуть, исчезнув на ветру, как сорванные лепестки цветов; как мёртвые листья, едва держащиеся на ветвях и готовые сорваться при первой же возможности. Они могли больше никогда в жизни не… …Он не смел развивать эту мысль. Не смел, не смел, не смел, не собирался. Микаса отправилась в уголок его сознания, где жила мама — и теперь они обе сияли в свете заката, проникающем через кружевные занавески на кухне, над раковиной поднималась мыльная пена, неся с собой слабый запах крапивы — и дверь в этот уголок закрылась. В этом мире для него не будет «стабильного навсегда» без неё — и даже мечтать он не надеялся. Образ мамы из прошлого сменился памятью, в которой она, придавленная балками дома, плакала, заткнув собственный рот. Образ Микасы из любого возможного будущего сменился сценой, в которой она свернулась калачиком под одеялом в старой Сашиной спальне и плакала, совсем одна. А дальше… на ум пришло… В животе неприятно забурлило — от одной тени этой мысли в его глазах вспыхнуло красным, как последний закат на континенте, и пришлось изо всех сил сопротивляться, чтобы этот образ не сформировался окончательно. Эрен сосредоточенно смотрел в небо — покрова из отмирающих веток было недостаточно, чтобы скрыть серый цвет, который нёс холод, но пока что без снегопада. За день они подъехали намного ближе к побережью, а в горах и так было прохладно. Если повернуть на север — можно было бы попасть в сугробы. Что у него вообще было в сумке? Флок смог бы рассказать — но пошёл он на хер, Эрен не горел желанием общаться с ним без крайней необходимости — просто утром он был вообще не в том состоянии, чтобы обращать внимание. Теперь он призадумался, а что делать, когда придёт время разводить огонь. После недели проливных дождей леса были всё ещё сырыми, и любая древесина, которая уже встретилась ему по дороге, не выглядела, как что-то легко воспламеняемое. Он не чувствовал холода (кроме как на ладонях), но всё равно было немного не по себе. Он решился спросить. — Мы, если что, дрова для привала найти сможем? — У Герри есть с собой топор, — отозвался Флок. — Если придётся, найдём, что срубить. — Или можно превратиться в титана и вырвать пару деревьев с сухими корнями, — сказал кто-то позади. Послышались негромкие смешки. Эрен проглотил желание огрызнуться. — Да ладно, нам целые деревья ни к чему, — сказал Флок. — Мы же не собираемся разводить йольские костры, хотя, если у кого-то здесь есть праздничное настроение… — Или если мы хотим сжечь всё, что в этом лесу более-менее сухое, — поправил Эрен. Он вышел из ряда в поиске какой-нибудь будущей дичи, но наткнулся на очередную ебучую ветку. Попытавшись в сердцах её отпихнуть, он влез рукой в кучу мерзкого лишайника. — Блядь! — выплюнул он. — Знаешь, может, лес этот действительно стоит сжечь. Флок пофыркал, и вместе с ним пара человек. — Ты тут единственный так встреваешь. У местных деревьев, наверное, к тебе что-то личное. — Из-за меня здесь всё затопило, — саркастично предположил он, вытирая мокрую руку о штанину. — Из-за тебя люди в близлежащих деревнях проживут долгие жизни. — Пара дней дождя лес не погубит, сэр, — подал голос Хельвинг впереди. — Всё рано или поздно устаканится, болота высохнут. Эрен многозначительно указал взглядом на вырванное с корнем завалившееся дерево, что сейчас преграждало дорогу. Судя по неряшливо-зазубренным концам, здесь постарался ураган. Флок на это уверенно усмехнулся. — Если оно было достаточно слабым, чтобы так просто сдаться — то и поделом ему! — он обернулся на солдат позади. — Верно, парни? — Верно, сэр! Эрен закатил глаза, отворачиваясь от них. Что такое «слабость» для них? Почему «поделом» прозвучало так легко? Какой урок при виде этого леса усвоят те самые люди из деревень, которым теперь было суждено прожить долгие жизни? Учитывая приём, который им оказали в Ялкеле, Эрен мог сказать, что прямо сейчас подавляющее количество народа его поддерживало. Молодые парни со всего острова были только готовы поддакнуть, что дай им повод — и они бы сразу схватились за оружие, чтобы сражаться на его стороне. Матери утешали детей, говоря, что бояться больше нечего; утешали самих себя, потому что их чада вырастут, никогда не зная, что такое война. Старики плакали, понимая, что после всего пережитого им наконец-то дали возможность дожить век в тишине и покое. С другой стороны, девочки проливали слёзы, думая, сколько же маленьких беззащитных котят погибло за океаном. Отцы бледнели, пытаясь хотя бы мысленно подсчитать, во сколько жертв обошлась их будущая жизнь. Закалённые деды вспоминали о не таких уж далёких родственниках, о существовании которых они знали только со слов собственных дедов, и которые погибли в агонии, наказанные всего лишь за то, что им не повезло родиться не на том берегу. Им всем придётся жить с неприятным видом того моря крови, которым их жизни были выкуплены, и в котором можно было утопить весь остров разом. День за днём вес осознания будет давить, но когда-нибудь и он сгладится, оставив за собой тень, от которой элдийский народ никогда не избавится, и которую никогда по-настоящему на себе не прочувствует так, как чувствовал Эрен. Так, какие уроки они должны были усвоить? Что даже монстрам есть своё место в мире, но только пока эти монстры за тебя? Что не выйти с йегеристами на резню миллиардов — это слабость? Что высказаться против резни — неправильно? Неужели для всех этих солдат Дрожь Земли была просто проверкой слабых, после которой можно было бросить на ветер «и поделом»? Среди них были опытные охотники. Хотя бы они должны были знать, что такое бороться за жизнь. Эрен потёр глаза костяшками пальцев. Он не был уверен, что сможет продолжать этот разговор и не сорваться. Его руки были холодными, а сердце, вырванное, осталось в Митре — или хрен его знает, может, уже на полпути в Даупер — и он не мог вообразить, насколько она была бы разочарована, узнав, что он сейчас проезжался по лесам в компании мужиков, отпускающих шутки о том, за что она боролась, лишь бы остановить кошмар. Ему бесконечно тяжело дышалось, голова болела от завываний ветра, и как же ему сильно-пресильно-пресильно хотелось, чтобы это всё просто прекратилось. «Но я сам на это подписался», с дрожью напомнил он самому себе. «И именно этого я заслужил». — Надо ехать дальше, — скомандовал он, даже приказал. Тяжёлая уверенность пронзила его голос так же естественно, как ветви Путей пронзали его голову. Услышав в ответ «есть, сэр!», он вместе с остальными щёлкнул поводьями, и воздух наполнил звучный топот копыт, изредка приглушённый гнилыми листьями. Эрен повернулся к горизонту. — Уже так…

VII

— …Быстро темнеет, — пробормотала Микаса. — М-м? — Хистория приподнялась на локтях, отбрасывая упавшие на лицо волосы. Микаса расчёсывала её шевелюру пальцами, заплетала и расплетала то, что попадалось под руку, и долгое время ничего уже не говорила. Хистория до этого переоделась, умылась, почистила зубы и эти монотонные приготовления ввели её в какой-то покой. Теперь она лежала с закрытыми глазами, хоть и не спала, и ровно дышала. Микаса даже смогла этим покоем заразиться. Плести косы было проще, чем ступать по минному полю, в которое неизменно превращался почти любой разговор, и по крайней мере, так она могла чем-то заниматься. Хистория была такой же уставшей и недоспавшей; в отличие от Микасы, её мучили не кошмары о целом континенте, который топтали и уничтожали на её глазах — но младенец, за которым она круглосуточно ухаживала, и который был изначально рождён, чтобы континент был в итоге затоптан и уничтожен… Микаса сосредоточилась на сопении ребёнка и плетении Хистории кос. Здесь было больше нечем заняться. — Солнце уже почти село, — сказала она, указывая в окно. Из панорамных окон в покоях открывался самый восхитительный вид на закатное небо, почти тёмное из-за скрытого за пеленой облаков солнца. Комнату не освещало ярким красно-оранжевым светом — просто вокруг всё медленно серело и темнело, пока пейзаж не превратится в беззвёздную пустоту. В этот момент Имир проснулась с протяжным хныканьем, и Микасу укололо печалью за неё. За свою короткую жизнь она видела хотя бы один настоящий закат? Хистория тут же панически поднялась с кровати и поплелась к колыбели. — Привет, моя хорошая, — пролепетала она, поднимая дочку к плечу. — Доброе утречко, моя милая, моя самая любимая. Хочешь кушать? — она повернулась к Микасе: — Она обычно так просит, чтобы её покормили… Ты не против, если я не буду выходить? — Конечно, нет. Что ещё она могла ответить? Да и не то чтобы ей впервой будет видеть голую грудь Хистории — вон, сколько раз вместе переодевались в кадетском общежитии. Хистория ткнула большой палец, прежде чем сесть на прикроватном сундуке и потянуть сорочку за вырез. — Ну, давай, маленькая, — заворковала она, устраивая ребёнка у груди. Имир ещё несколько секунд так плакала, что не могла нащупать сосок ртом. — Ты же всё умеешь, помоги мамочке… О-ох, — выдохнула Хистория, когда Имир начала сосать. Она откинулась назад, и Микаса услышала, как хрустнули позвонки. Микаса медленно подвинулась, но присоединилась сидеть рядом. Хистория повела плечом, полу-укачивая малышку, и на её лицо вернулась прежняя усталость. К счастью, она не стала искать постную тему для любой беседы, лишь бы воздух разогнать, и можно было спокойно насладиться тишиной. Хистория как-то задумчиво смотрела на дочку, и Имир глядела ей в лицо своими поразительно похожими глазками, полными безоговорочного доверия. Микаса хотела бы знать, что творилось в её маленькой младенческой головке. Она была таким умилительным комочком всего самого чистого и доброго на свете, и никакие обстоятельства её рождения этого не изменят. Всё, что знал этот ребёнок — что её любили и не собирались давать в обиду. У неё была любящая и любимая мама, и прямо сейчас это всё, что было ей нужно. — Ты так и будешь кормить её сама? — спросила Микаса. — Да, конечно, — тут же ответила Хистория. — Хотя мне кажется, здесь все ждали, что я возомню себя слишком важной венценосной особой, чтобы снизойти до кормления собственного ребёнка. Я помню, даже родить не успела, а повитуха уже привела на мою ферму какую-то кормилицу. Чёрта с два, это моя дочка, и я никому её не доверю. — Я поняла. Прости, если обидела, я не хотела. Хистория подняла к ней глаза. — Всё хорошо, ты тоже близко к сердцу не принимай, — она сдула упавшую на лицо прядь волос. — Думаю, нам тоже пора ужинать. Тебе, может, чего-то особенного заказать? — О, нет-нет. Я не голодная. — Да кому ты врёшь, — отрезала Хистория. — Выглядишь истощённой, ещё хуже, чем я. — Ну, я вчера хорошо спала, — сказала Микаса, тут же жалея, что не смогла держать язык за зубами. Она стыдливо опустила глаза и зажала сложенные под ногами ладони в кулаки, молясь, чтобы обошлось без расспросов. Слава всему, обошлось. Если до королевы и дошли разговоры прислуги, то она в любом случае решила промолчать. — В это, допустим, верю. Но я не позволю тебе помереть от голода под моей же крышей. Оставайся на ужин. Микаса постаралась не кривиться — она ведь знала, что Хистория только напускает на себя королевскую важность. — Ваша светлость мне приказывает? — Наша светлость просит, — поправила она. — Пожалуйста? Микаса мягко вздохнула. Нельзя было расстраивать Хисторию, она из лучших побуждений справлялась о её состоянии, и со всей искренностью невозможно было переоценить эту заботу. Хистория не была виновата, что Микасе не нравилось положение в этом замке; как и не она её в это положение поставила. — Если вы так настаиваете. — Настаиваю. Итак, уверена, Уилл уже на подходе — у него слух, как у летучей мыши, когда Имир начинает плакать — и я отправлю его к прислуге, пусть распорядится накрывать. Тебе чего-нибудь клубничного? Микаса просто кивнула, не в силах даже притворное нетерпение изобразить. Будь она сейчас в одиночестве, скорее всего, она бы и вовсе не ела — ну невозможно было представить себя пафосно звонящей серебряным колокольчиком и отдающей приказы, как будто это была её личная прислуга — но с другой стороны, ей действительно нужно было запасаться силами и энергией. К тому дню, как она уедет отсюда, ей нужно было отогнать как можно больше угроз своей жизни. Конечно, угрозы останутся и в Даупере. Немного другие — и не считая любых проблем со здоровьем, это не будет сильно отличаться от угрозы прямо здесь. Её не повесили на главной площади, как предательницу нации, просто потому что Эрен заступился, и сейчас здесь не было ни его твёрдых слов и красноречивого взгляда, ни его самого. Не будет и там. Микаса поджала губы и подвинула руки, вжимая костяшки пальцев в мягкий постельный матрас.

VIII

Большим пальцем Эрен нервно выводил линии в центре ладони, его челюсти были стиснуты, а глаза — устремлены вперёд. Но лицо осталось бесстрастным. Ему не хотелось делить этот момент ни с кем. Пейзаж освещал один свет ледяных кристальных фонариков, и в кромешной пасмурной темноте можно было вообразить вместо него свет луны. Тень стены Мария неумолимо преследовала любое его воспоминание из детства. В Шиганшине невозможно было отделаться от чувства, будто тебя заперли в клетке — да и в принципе, за всю его юность достаточно мало было случаев, когда на горизонте Стены не маячили. Даже отвернуться не помогало, они всё равно мозолили глаза. Даже когда Колосс пробил ворота, уничтожив всю его жизнь, Стены никуда не девались. По детству он скучал — по дому, по маме с папой, по беззаботной жизни — но никогда по Стенам. Её надо было рано или поздно отбить, и Эрен был рад выполнить эту работу, но когда с этим они покончили, только сильнее закрепилось понимание, что в клетку их посадили не ради их собственной безопасности. Он всегда был прав: Стены — загон для скота, который просто ждёт, когда его забьют. Эрен не мог заставить себя испытывать хотя бы отдалённые сожаления за то, что разрушил их навсегда. За сегодня они уже проехали траншеи, оставшиеся от Сины и Розы, и на них ему было по большей части плевать. Несколько дней назад, когда возвращались в столицу, они проехали мимо Шиганшины, и тогда Эрену было плевать; он ни разу даже не выглянул глянуть на пейзаж, полностью поглощённый ощущением слабого пульса Микасы на своей коже. А сейчас… Стены Мария больше не было. Он стоял возле углубления глубиной примерно метров в пять. Края траншеи превратились в полуметровую насыпь из смеси грязи и щебня, которую уже успело размыть дождями. Стена превратилась в один большой обломок из зазоров каждые двадцать метров. В темноте расколотые камни выглядели почти чёрными, почти красивыми. Где-то там, с другой стороны рва, пустовал район Квинта, город-призрак. Ему уже три года, как ничего не угрожало, но заселение пустующих территорий никогда не было скоротечным мероприятием. Большая часть взрослых из этих мест была рассредоточена на работах по восстановлению; многие дети, пережившие долгие и тяжёлые годы после пролома Стены, теперь уже находились в армии или других подразделениях. Шиганшина была мало-помалу восстановлена и превратилась в довольно похожее подобие процветающего торгового города, каким была ранее, но в основном, людей эта территория интересовала в качестве застроек под фермы. Южные территории Марии отошли под полупустые деревни, в которых нашлось достаточно инициативных жителей, и уже два года, как остров наконец-то смог отказаться от строгих недельных пайков. К сожалению, переселенцы ещё не заняли самые отдалённые районы. Этому не было каких-то сакральных причин — просто выживших было недостаточно. Они должны были приехать сюда несколько часов назад. Они должны были обследовать заброшенный город и к темноте уже покинуть его, чтобы заночевать где-то на природе — и вот, солнце давно зашло, а они только-только прибыли. Ему нужно было что-то сказать (он готов был поклясться, что группа ждёт какого-то его приказа) но он не мог перестать смотреть вдаль. Вокруг было так темно, что единственным освещением был его фонарик и болезненно-бледный полумесяц за облаками на западном горизонте — но этого было достаточно, чтобы углядеть очертания земли, пологий спуск, леса вдалеке, которые укрыли невысокие горы в центре острова. Он видел долгую и чёрную, как змея, реку Эсен, прорезавшую землю. В беззвёздной ночи ничего не сияло, но кажется, поглощало и вбирало последний свет в себя. В поле его зрения было тихо и спокойно. Во всём мире было тихо и спокойно — но здесь, по крайней мере, было ещё и мирно. Он смотрел вдаль ещё какое-то время, пока в его разворошенной окровавленной груди расцветало чувство, которому он не хотел давать название. Сглотнув, он повернул поводья, разворачивая коня к группе. Никто не стал возражать, когда он сказал, что здесь слишком темно, чтобы проделать хоть какую-то достойную работу, и они скорее ноги себе здесь переломают, чем нормально оценят территорию. Никто и слова против не сказал, когда он отдал слабый приказ спешиться и разбивать лагерь; сегодняшний день в седле был довольно долгим. Они смогли проехать в месте, где когда-то стоял въезд в город, их сразу встретил вид старых казарм гарнизона. Здание будет трудно спасти и отреставрировать — стены поросли тонким ковром дикого винограда, а сам фасад дышал на ладан задолго до того, как Стена была прорвана в первый раз — но даже это было крышей над головой, воодушевлением для солдат, ожидающих ночёвки в промёрзших палатках. Эрену было плевать; его спокойный сон вообще не зависел от места, где он приложит голову. Он устал. Десять часов в седле должны были показаться лёгкой прогулкой в сравнении с некоторыми выходами элдийских пехотинцев на восточный фронт — но всё равно, провести так целый день будет тяжело для любого, солдата или нет. Тем более, ни солдат, ни пехоты в этом мире больше и не было. Его тело требовало сна и ужина (он с утра ничего не ел, и кажется, даже тем намёком на завтрак его где-то по пути вырвало) но Эрен сомневался, а стоит ли пытаться себя насиловать. Прошлой ночью он выспался лучше, чем за несколько последних лет; не считая кошмара в начале той ночи, он целых восемь часов проспал как младенец. Он размял свои сухие, холодные и пустые руки, тихо радуясь, что научился наконец-то не просыпаться с криками. Ему было плевать, если он кого-то разбудит посреди ночи — просто что эти люди подумают о своём лидере, если его застанут проснувшимся в слезах? Лошадей отправили на конюшню. Кухня была захламлена, поэтому костёр разожгли в бывшем общем зале. Здесь сохранились отдельные одноместные спальни, хоть и размером с обувную коробку, но это были личные комнаты с замками на дверях; интересно, когда члены его группы в последний раз имел роскошь остаться наедине с собой. Воздух быстро наполнился живым шумом отдыхающих мужчин и запахом ячменных гренок с беконом. Огонь, такой же тёплый, как и дружелюбные разговоры вокруг, быстро разогрели атмосферу — и даже Эрен в итоге признал, что не было ни причины, ни способа просто отмолчаться или спрятаться. Он мог на время забыть о собственной неприязни ко всему происходящему, и скорее всего, если он попробует поговорить, эти люди его выслушают. Судя по тому, как они ему в рот заглядывали, они ещё не выработали собственного мнения о нём и обо всём, что он сделал, и лучше не сидеть, как сыч, рискуя настроить их против себя. Когда он подошёл, Флок радостно просиял, а остальные тут же выпрямили спины и позатыкали рты, совсем как стайка выдрессированных псов. Эрен стиснул зубы, стараясь не кривиться этому раболепию. Большой палец прижался к ладони, пытаясь прорвать кожу до крови, и Эрен преодолел последние метры до свободного места у костра, прежде чем рухнуть на пол. Холодная рука потянулась, хватая…

IX

…Стопку одежды, ткань мягко почесала её тёплые костяшки пальцев. — Ты уверена, что сама донесёшь? — спросила Хистория. — Я Уилла подряжу, без проблем. — Да, без проблем, — повторил Вильгельм, суетясь у стола и собирая остатки ужина до прихода прислуги. Ужин был чудесен, им принесли картошку с колбасой и ореховую выпечку на десерт. Правда, Микаса отправила еду в рот всего раза четыре, а всё остальное время игнорировала нарастающую тревогу Хистории. — Всё в порядке, не нужно, — сказала она. Хистория не поверила. — Может, займёшь какую-нибудь соседнюю спальню здесь? — Не хочу стеснять ваше личное пространство. — Ой, можно подумать, — покривилась Хистория. Она опустила взгляд на Имир в своих руках — та не спала и молча махала ручками в попытке схватить маму за палец. — Если пытаешься сбежать от маленькой принцессы — так и скажи. — Нет-нет, она чудесная. Но там остались мои вещи… — Микаса вспомнила письмо Армина, набор для шитья и стопку одеял, оставшуюся на кровати. — Я не хочу, чтобы ты брала на себя ответственность ещё и за мной присматривать. — Ты моя подруга, а не ответственность. И моя подданная, но да ладно. Я поверю, что ты не свалишься в обморок на лестнице, но может, тебе правда не стоит тащить всё на своих руках? Микаса помотала головой. — Я справлюсь. Спасибо за подарок. — На здоровье. Может, маловато? У нас есть время сделать ещё один заказ. — Хистория, пожалуйста, не нужно. Уверена, у Браусов есть… — Старые Сашины рубашки твоего бюста не выдержат, — отрезала Хистория и засмеялась, когда Микаса порозовела. — Думаю, я всё-таки отправлю кого-нибудь за одеждой. Для меня это буквально ничего не стоит, и зачем я ещё стала королевой, если не для того, чтобы разбаловать друзей? — Чтобы страной управлять? — Ой, я тебя умоляю, — закатила она глаза. — Мы обе прекрасно знаем, что я тут ничем не управляю. Мой максимум — пара благотворительных фондов и подписание смет. Может, у меня для галочки мнение спросят, но корона здесь имела мало значения ещё до того, как Эрен устроил переворот. Но знаешь, — она пожала плечами. — Я не против. Представь, если бы мне сейчас пришлось заниматься настоящим управлением. Это ещё хуже, чем двух младенцев за раз выхаживать. Микаса смогла только кивнуть, заламывая пальцы где-то у живота. Хистория устало вздохнула. — Ладно, милая, как знаешь. Спокойной ночи и думаю, до завтра? — До завтра. Пока не снимут швы — я ещё побуду здесь. Хистория угукнула и тяжело, шипя от боли, поднялась на ноги — она отмахнулась от любой предложенной помощи и взяла дочку за маленькую ладошку, махая на прощание. — Давай, моя хорошая, скажи «пока-пока». Пока-пока, тётя Микаса! — Спокойной ночи, — попрощалась она и склонилась, чтобы оставить на макушке принцессы мягкий поцелуй. Она покивала счастливой юной семье, игнорируя внезапную боль в сердце (нет, ей не было обидно), и ушла. Пока она вернулась в свою сине-золотую комнату, нога вопила от напряжения. Едва дверь закрылась, Микаса тяжело опёрлась на неё и долгие минуты ждала, пока перед глазами всё перестанет качаться и расплываться. Она почти не различала цветов перед собой — коричневый стал зелёным, а потом и чёрным; в ушах так громко звенело, что она не слышала собственного тяжёлого дыхания. Ну, с этим оставалось только смириться. Хорошо, хоть так потренировалась — весь день она вообще ничего не делала, не считая этих двух медленных коротких прогулок, и, если даже их избегать, ей в итоге будет только хуже. Она оправлялась намного медленнее, чем привыкла, но жаловаться было не на что. Она вдохнула, задержала дыхание на три секунды и медленно выдохнула, повторяя так до тех пор, пока обстановка не успокоилась. В её спальню опять приходили. Кровать была заправлена туже и аккуратнее, чем Микаса пыталась после себя оставить, огонь в камине уже был разведён. Её сердце затрепетало, но брёвна были слишком неряшливо и знакомо свалены, совсем не похоже на ту чужеземную систему, которую использовал Эрен. Она не смогла заставить себя списать внезапную дрожь на один холод в комнате. Как-то неуверенно она оставила одежду на краю карточного стола. Она могла бы разобраться со всем этим утром — может, найти сумку, в которую будет упакован её будущий багаж. Можно будет выложить что-нибудь на повседневную носку, но не было смысла прятать одежду по комодам, если через пару дней придётся снова доставать и паковать. В ванной её настиг холод. Она умылась, почистила зубы — здесь, в замке ей оставили какой-то подобие той химической зубной пасты из Марли вместо порошкового мыла, и в голове не укладывалась вся роскошь момента. Она… так всех подвела, и за это её поселили как принцессу вместо того, чтобы немедленно казнить, или заковать в цепи, или вынудить прятаться по лесам и ночевать на сырой земле. Не укладывалось, что ей всё ещё приходилось переживать о том, что нужно дважды в день чистить зубы, питаться приготовленными кем-то вкусностями, умываться розовым мылом и засыпать на матрасе, набитом гусиным пухом, застеленном шёлковым бельём. Она легла на подушки, с которых так и не выветрился запах Эрена. Микаса прикрыла лицо тыльной стороной ладони, заглушая болезненный стон. Ну зачем, зачем-зачем-зачем она к нему руки тянула? Кто её просил? Разве она не знала, что это только усугубит её ситуацию? Неприятный голосок внутри прошелестел, что Эрен всегда всё усугублял. Ладно, что она так долго это игнорировала — как она могла забыть об этом сейчас? Почему она забылась настолько, что впустила его в свою постель? Почему его присутствия в постели оказалось достаточно, чтобы её увело от пропасти, где на дне поджидало болото из кошмаров? Микаса вздрогнула, открывая глаза и потирая шею. Она проглотила всхлип. Потому что, после всего, она… она до сих пор… любила Эрена. Отлично. Она определила проблему и назвала её безо всяких метафор и увиливаний. Получается, можно было начать её решать. «Как это, решать?», спросил другой голос в голове, слабый и наполненный паникой. Он звучал как ожог на сердце, как наказание за предательство. Поэтому и надо было уходить отсюда как можно скорее. Она не имела права ныть и зализывать эту рану. Да и начистоту, Эрен взял и уехал первый. Во что бы он ни играл в последние дни, она была ему больше не нужна. Она никогда не была ему по-настоящему нужна, так что, разъехаться будет отличным решением для них обоих. Очевидно, он больше не хотел её видеть — вот и, стоило прозвучать её желанию уехать, он бросил её так же легко, как выпер всех остальных в Даупер. Может, он и желал ей счастья и мирной жизни, но… он сам не собирался… Нет, действительно. Так им всем станет легче и спокойнее на душе. Микаса потянулась к тумбочке, где лежало письмо Армина. Она запомнила его наизусть, но так приятно видеть его знакомый почерк, выверенные, мелко написанные слова, в которых буквы заострялись на концах. Она могла бы угадать, в каких местах он делал паузу, чтобы на эмоциях не испачкать бумагу; она видела, как его настроение угасало, когда слова не попадали в строчку; она читала в тексте надежду и тёплую привязанность к ней… Как назло, взгляд зацепился за слова «я не девушка, в которую Эрен Йегер влюблён без памяти. Тебя они примут намного легче…» Микаса отдёрнула от себя лист, предательски отворачиваясь к противоположной стене. Армин был одним из самых умных людей, что она знала, и всегда таковым будет — но даже он, судя по всему, не слишком хорошо знал Эрена. Что ж, он изначально писал это письмо, чтобы она не сильно расстраивалась, когда проснётся одна. Насколько же убогой и жалкой она была, что все сразу принялись утешать её одной и той же бесполезной банальностью про любовь. Микаса потянула себя за пальцы, пытаясь так успокоиться. Итак, с этим всё обошлось. Она уедет, прочистит мозги на деревенском воздухе и придёт в себя. Здесь ей больше ничего не осталось — только спать. Чем скорее она поправится, тем быстрее уедет, тем быстрее начнёт решать проблему. Письмо отправилось на тумбочку, Микаса поёрзала под одеялом. Она так и была в ночной сорочке и длинном халате, а одеяла были плотными и мягкими; скоро они согреются от её собственного тепла. Свернувшись калачиком, она сложила руки под щекой, костяшки пальцев ощущались теплом. Она закрыла глаза и начала считать овец, как советовала тётя Карла — интересно, где-то там Эрен делает то же самое? Она даже удивилась тому, как быстро тело начало сонно расслабляться — она ведь хорошо выспалась ночью, и днём почти не напрягалась. С тех пор, как ей было десять, Микаса не могла просто взять и уснуть, если только не отпахала десять часов, и сейчас её напрягала перспектива снова увидеть кошмары, но даже так, тело отяжелело, из головы начали выветриваться мысли. Дыхание выровнялось, пульс замедлился. Как будто её утаскивало под воду, кто-то пытался сладкой песней украсть её в тёмные воды, но так мимолётно и ненавязчиво, что она даже рада была тому, как быстро сон её нашёл. Если бы только здесь было немного теплее… Пару минут она поджимала ноги и вжималась в подушку, но сдалась и села в кровати. Не видя перед собой за тяжёлыми веками, она пошарила ногами, пока не поняла, откуда надо тянуть атласный край одного из одеял. «И дело не том, кто приказывал их мне принести», подумала она про себя. «Здесь просто сквозит». Накрывшись, Микаса не отсчитала и нескольких секунд, как сон потянул…

X

…Потёртое одеяло на ногах. Оно было тонким, как бумага, грубым на ощупь — «совсем непохоже на платье Микасы», кисло припомнил он — и воняло конюшней, лишний раз раздражая перетруждённые ноги. Несмотря на эти неудобства и десятилетнее заброшенное состояние, капитанская комната всё ещё была лучше любой другой в этом здании; намного лучше тюремной койки в Митре и несоизмеримо приятнее любого из ночлегов в Марли. Спальный мешок, по крайней мере, был чистым, сухим и прохладным, а рука сгодится ему вместо подушки. Во всяком случае, Микаса прошлой ночью отлично на ней поспала. В груди пытался клокотать гнев, но Эрен быстро заткнул его. Сверху начало взбираться что-то дикое, раненое и воющее от боли, и Эрен выбросил это чувство куда-то в стенку. У него не было надежды, что оно там задержится и не начнёт скоро снова выть ему в лицо, но что он ещё мог с этим сделать? Он ещё в Марли потратил непростительно много времени на попытки злиться на неё — и у него даже получалось, если он не пытался слишком много думать обо всех её словах и поступках и рационализировать. А потом она пришла, спустилась, как стремящийся вернуть его к доброму и светлому ангел, на плечо его титана — и всё в момент улетучилось. Он не хотел ни злиться на неё, ни обижаться, и это помогало держать гнев в узде. Но он злился сейчас. Он всю жизнь находил себе поводы не сидеть на заднице ровно, не привыкать, но если он злился не на неё (он отказывался её ненавидеть), то получается, злился на себя самого. А этой ямы тем более нужно было избегать всеми доступными способами. Это был первый раз, когда он на самом деле общался с йегеристами, а не отдавал приказы каким-то незнакомцам. Он не имел права облажаться прямо сейчас — не в момент, когда он должен был выставлять себя сраным образцом власти, которого все слишком боятся, чтобы не подчиниться. Никто не должен был застать его рыдающим, как ребёнка. Свои проблемы нужно было пока что засунуть куда подальше. Он перекатился на спину, выпрямляя затёкшую руку. Он не особо нуждался в подушке, да и спать на боку не привык. Его озарило радостью от осознания, что Микаса подарила ему ночь спокойного сна — на самом деле, это привело его мысли в ясность лучше, чем всё за последние годы. Если бы она до этого, вечером сказала, что собирается уехать, что бы тогда?.. Нет, он не знал. И сейчас размышлять не стоило. Эрен так устал. Матрас не настолько уж и вонял, живот приятно согревал недавний ужин. Ноги, грудь и спина приятно ныли в расслаблении после тяжёлого дня, да и разум бы готов отключиться. Этой ночью будет бесполезно пытаться подавить кошмары — но и чёрт с ними. Прямо сейчас его убаюкивало лучше, чем от сказки на ночь или музыки ветра. Он так и не смог очиститься, отделаться от утреннего потрясения — и теперь, не будучи способным пошевелиться, делать хоть что-нибудь, в его груди болело сильнее, чем за весь день вместе взятый. Его рёбра развернули наружу, и он даже не шевелился, позволяя Микасе вонзить в свою грудь свои тонкие холодные пальчики и вырвать его сердце. Оно осталось с ней, в Митре. Его руки холодило от её фантомных прикосновений. Ладони и нижние фаланги пальцев горели от боли. Он не собирался делать что-то с этой болью, даже если бы знал способ её утешить — вместо этого надеялся, что болеть будет до самой его смерти. Он держал больные руки у места, где было сердце, и позволял усталости тела себя усыпить.

1

Ветер далеко внизу мчался через каньон. Микаса представила, что если этот ветер столкнётся с её кожей…

Столкнётся с волосами

…и прижмётся к её плотно закрытым глазам, рассекая ресницы…

Рассекая кости

Ветер был тёплым, но таким быстрым, что всё равно пробирался под кожу и резал, словно кнутом. Её тело обдало холодом, и она не могла вспомнить, когда в жизни ей было настолько холодно? Она пыталась двигаться. Из-за больной ноги было трудно, но всё ещё возможно; что было невозможно — так это сдаться и остановиться. И в те моменты, когда они всё-таки замедлялись, пытаясь в удушающей жаре продумать следующую стратегию, ещё отчаяннее предыдущей, она могла пригнуться к Фалько и почувствовать под мехом и перьями его лихорадочное тепло. Она могла бы нащупать рядом Армина, или Энни, или Жана, или Конни. Но где?.. Микаса открыла глаза, понимая, что она одна, а вокруг было темно. Она повернулась — мир покачнулся следом. Она летела вниз, и тут же вцепилась в низкий полуразрушенный каменный выступ, который очень удобно впивался ей в предплечье. Колени упёрлись в землю, почему-то мягкую и липкую. А ещё тёплую. Вокруг было темно, но повертев головой, Микаса заметила вдалеке красное, чуть тусклое свечение. Может хотя бы там… …Но оглянувшись снова, она всё ещё не увидела ничего, кроме одинокой пустоты. Не было даже какого-то странного предчувствия, что за ней кто-то следит. Она едва могла рассмотреть собственные руки, окровавленные края рукавов, свежие мозоли на стёртых ладонях — но где мечи, что оставляли мозоли? Где Армин? Камень глубже впился в руку — она попыталась отпрянуть, но ткань рубашки начала неприятно трещать по шву. Она сжала кулаки, стараясь не шипеть от боли в обожжённых ладонях. Горячий воздух делал кожу липкой, волосы налипали к затылку. Тёплая, вязкая земля её подбросила, и её тут же поймало на стене из серого камня. Микаса попробовала подняться, держась за выступы, сгибы и неровности на стене. Где-то на уровне плеч обнаружилась щель, в которую помещались пальцы, и вот так получилось зафиксироваться на месте. Она была в какой-то низкой и тесной пещере, над головой едва проглядывались трещины на тёмном потолке. Позади был только глубокий и чернильно-тёмный проход в неизвестность. Прислушавшись, она услышала низкий рык поджидающих там монстров — пальцы тут же задрожали, сердцебиение ускорилось, желудок сжался, но она знала, что не сможет отсюда сбежать, потому что… Где она вообще находилась? Света из загороженного входа было слишком мало, чтобы рассмотреть подробнее, но Микаса могла проследить, как приглушённо-серо-красное свечение стало более ярким. Когда мир снова качнулся под ногами, она поняла, что это было. Дрожь Земли шла за ней. Стенки пещеры начали сужаться и давить, тесный потолок прогнулся под весом армии Эрена, а полы пещеры, оказалось, были залиты кровью. Вокруг разлились крики — только её собственные, снова, и снова, и снова — и воздух затрясло от тысяч и тысяч других криков ужаса. Пещеру наполнило жаром, стало невероятно больно, крики стали громче, сменяя чистый ужас предсмертной агонией — она слышала визги, плач, просьбы, мольбы, вокруг всё горело, а уши болели так, будто из них вот-вот брызнет кровь…

I

Рассвет обнаружил Эрена проснувшимся и без настроения чистившим коня. Совсем скоро его обнаружила и проснувшаяся группа йегеристов, и с их лиц в момент сдуло последние остатки сна. Кто-то от неожиданности пошатнулся на сонных ногах, почти все неловко смотрели по сторонам, не зная, как на него здесь реагировать. Вчера вечером он сидел рядом с ними у вечернего огня и делил один хлеб, выслушал жалобы и нытьё на долгий день, но сам почти ничего не говорил. Эти люди его не знали, и смятение при его виде медленно сменилось тревожным непониманием, чего же ожидать. В итоге, всех успокоил Флок. Эрен краем уха слушал его тявкающие указания о том, на какие пары они поделятся, и ценные инструкции, что их интересует в первую очередь самый свежий ущерб. — Обратный сбор ожидается к восьми утра! — добавил он им в спины. — Выехать к югу нужно ещё до полудня! И уже на это Эрен внимание обратил. Сердце пропустило удар. — Мы едем на юг? Флок благоразумно выждал, пока не стихнет последний топот копыт. — Да, на юг, — подтвердил он, прежде чем чуть покривиться. — По плану, мы должны следующей посетить Шиганшину… ты вообще слушал, когда мы обсуждали? — Нет, — он зажал пальцы в кулак, пытаясь подавить нарастающую панику. — Но зачем… в Шиганшину? Её что, первым же делом, как Стены рухнули, не могли осмотреть? Большинство из вас уже там были! — Большинство из нас к тому времени, как последний колосс ушёл, давно выдвинулись в порт. Потом железные дороги и локомотивы взорвали, а потом ещё и погода резко начала портиться. Что мы в таких условиях обследовали бы? Его рука сама собой взметнулась к лицу, пальцы зажали рот — ещё не похоже на попытку прописать самому себе по морде, но по крайней мере, так он мог сдержаться от крика. Шиганшина-Шиганшина-Шиганшина. Ну естественно, они должны были ехать туда — как он мог вообще подумать, что сама идея «разведки отдалённых районов» обойдёт стороной сраную Шиганшину? Потому что он думал… нет, ни черта он не думал. Мысль о том, чтобы опять туда вернуться, вызывала… — Эй-эй! — Флок обеспокоенно к нему склонился. — Что с тобой? Что не так? Рот заполнил привкус железа, но он не чувствовал крови. Боль медленно расплылась вдоль неровной линии его дёсен; костяшки пальцев, прижатые к коже, пульсировали живым теплом. «Ши-ган-ши-на», отдавалось с каждым его сердечным ударом. Ши-ган-ши-на. Каждый слог кипел и шипел внутри него — Шиганшина-Шиганшина — и Эрен позволил себе отпустить это чувство на ветер. Шиганшина. — Забудь, — отнимая руку ото рта, отмахнулся Эрен. — Ночью плохо спал. Мы сейчас с какой стороны осматриваем, ещё раз? — С восточной, — Флок прищурился, будто пытался его мысли прочитать. — Мне казалось, ты в последнее время стал лучше высыпаться, разве нет? — Разве нет. Так, давай, поехали, — скомандовал он, взбираясь на коня. — Десятерым и так тяжко осматривать целый город, давай не лишать их двоих человек. Флок поджал губы, но послушался — впрочем, он не пытался скрывать своей тревоги или недоверия. Эрен подозревал, что прямо сейчас он представляет их самыми наиближайшими друзьями на свете, которые могли бы доверить друг другу свои слабые места; да и хер с его фантазиями, на деле у него действительно не было человека ближе Флока. Хер с ним, с его желаниями, с его мечтами выслужиться. Шиганшина. — Думаю, если поторопимся, то выедем ещё до восьми утра, — предложил Флок. — Так мы сможем нагнать график и вернуться как планировали, в четверг… — На хер график, — перебил Эрен. — Я не спешу в столицу. Флок даже опешил на полпути, и тупо щёлкнул поводьями — его конь непонимающе фыркнул и потоптался на одном месте. Эрен раздражённо уставился на это зрелище. — Я думал… ты хочешь побыстрее вернуться обратно? Эрену совсем не понравилось, с каким лицом он это сказал. — Не хочу, — отрезал он, пришпоривая своего коня. И даром ему та столица не сдалась. Что ему там делать? Он не найдёт там того, что хочет, и по крайней мере, этот стихийный отъезд (разведка, мать его) даст ему хоть какой-то повод себя занять. Не то чтобы он не… Нет, он хотел — просто не мог вернуться. Сейчас ему ничего так сильно не хотелось, как развернуться и уехать обратно, и всё существо жалело о том, что он вообще навязался в эту поездку. Ему надо было остаться в замке, проводить с Микасой каждую свободную секунду и подобно последему скряге, копить драгоценные совместные воспоминания, чтобы потом было проще перенести всю оставшуюся жизнь, в которой её… В общем, копить. Он не смог бы её отпустить. Ему было мало одной ночи в её объятиях, ему будет мало многих лет в её объятиях, и сознательно отказаться от них было всё равно, что принять смерть от её рук. Сгладила бы пара лишних дней осознание, что всё их взаимодействие подходило к неизбежному концу? И то, она могла бы просто избегать его до самого отъезда в Даупер — может, ей самой это осознание далось бы не легче. В этом мире ничто не смогло бы сломать его, разбить ему сердце так, как самое настоящее, осознанное и намеренное прощание с Микасой навсегда. Получается, он просто струсил и ударился в отрицание конца их отношений, какими бы они ни были. Пусть так. Если она не собиралась его убивать, то никакие попытки подсластить пилюлю не помогут, и эта рана в его груди будет гнить до конца его жизни, на виду у всех. А она пусть живёт свою лучшую жизнь. Ничего с ней не случится. Если она решила, что он ей больше не нужен — на здоровье, она была большой девочкой и могла сама решать за себя. Если она решила, что лучше плакать беспокойными ночами, чем сладко спать рядом с ним — чем бы ни тешилась. Он сразу дал понять, что примет любой её выбор. Рассвет был серым и затянутым тучами. Им не нужны были кристальные фонарики — восток отлично просматривался, да и небо светлело с каждой минутой. К тому времени, как по часам Флока наступила половина восьмого, они могли спокойно смотреть без дополнительного освещения. — Думаю, день будет пасмурный, — пробормотал Флок. — Нам сойдёт. — Сезон дождей окончательно прошёл, — продолжил он. — До конца месяца осадков не будет, а потом сразу снег пойдёт. — Господи, ещё и снег, — устало бросил Эрен. У Браусов хватит дров? Им хватит еды на зиму? Как-то они до сих пор справлялись, но даже с новоприбывшей компанией здоровых лбов, которых можно выгнать на охоту, добывать пропитание на шесть человек и шестнадцать — совсем не одно и то же. Зима была не за горами, Микаса всё ещё не окрепла достаточно, чтобы спокойно её перенести, и на их ферме не было никого, в чьи руки можно было спокойно передать её безопасность, и быть уверенным, что она не будет в чём-либо нуждаться. Если она не хотела быть с ним — не хотела находиться рядом с ним — ну и ладно, но можно ведь… переехать куда угодно, кроме одинокой конной фермы на краю света, особенно, когда он не может сходить, хотя бы наловить ей рыбы… Эрен закусил язык с такой силой, что кровь брызнула на зубы. Ну что ж, теперь привкус железа был оправдан. Флок продолжал вещать что-то на хер не интересное, пока Эрен заставил язык затянуться. Кровь обратилась паром, обжигая рот и оставляя волдыри на нёбе. Болело ещё долго, но, когда прошло, вместе с ожогом улетучилась и какая-то часть его напряжения. Будь на его месте кто угодно другой — это было бы паршивым способом успокоиться. Он перебил Флока на полуслове, которое даже не пытался разобрать. — Если нам всё равно на юг ехать, зачем мы сразу до Квинты через лес чесали? До Шиганшины проложили же хорошую дорогу. — Ну, если первоначальная цель — просто доехать, то да, это было бы удобнее, — ответил Флок, совсем не задетый тем, что ему не дали договорить. — Но нам нужно было ещё и реку проверить, а она по пути. Да и лошадям полезнее будет, если мы объедем районы по кругу, а не крест-накрест. — Это тупо. Ехать от одного района до другого ещё дольше, чем от столицы до Марии. — Может быть, — Флок нахмурился разрушенному зданию церкви, будто оно оскорбило его мамашу, и начал что-то записывать. — Кому-то придётся сюда возвращаться и собирать уцелевшие ресурсы и то, что не разграбили. — Вон, колокол можно переплавить, — бросил Эрен. Он был похож на серебряный, но скорее всего, его отлили из алюминия — как бы то ни было, сейчас его сплющило куском Стены, и он стал похож на раздавленную детскую игрушку. — Итак! — торжественно сказал Флок, продолжая какую-то мысль, с которой его изначально сбили. — Вообще, по графику мы уже должны быть на полдороги до Шиганшины. Мы, конечно, потеряли немного времени из-за наводнения, но изначально никто и не ждал, что мы будем соответствовать — и вообще, все боялись, что дорога пойдёт намного хуже. Надо было, наверное, прописать какие-то обходные пути. — И после этого, ты мне рассказываешь, как распланировал вернуться утром в четверг? — Ну, надежда умирает последней. Эрен устало выдохнул. — Нам здесь надо обращать внимание на что-то особенное? Всё, что я вижу — кучу заброшенных зданий. — Мне кажется… полезным будет вообще всё, — буркнул Флок, убирая в сумку блокнот. — Знаешь… — Я думаю, что нам делать со всем этим мусором? — перебил он. Если Флок собирался начать прогонять какие-либо завязки душевной беседы, Эрен за себя не ручался. — Помню, когда мы были в школе и в кадетском, нам затыкали рты, когда мы спрашивали, из чего строили Стены и чем их ремонтируют. В пределах Стен же нет настолько огромной каменоломни, это даже тогда звучало тупо. А теперь смотри, у нас… пара сотен тысяч тонн бесплатного камня? — Это хорошее замечание, — пожал он плечами. — Я пока не думал, что с ним делать. Для начала, очевидно, его нужно складировать. — Можно из них обычные кирпичи выточить. Знаешь, кто может в этом разбираться? Флок снова дебильно пожал плечами. — Каменщики? — Среди добровольцев с континента такие есть? — Даже если и есть — они не особо спешат нам помогать. — Рано или поздно им придётся найти занятие, а мы просто их подтолкнём в нужном направлении, — Эрен многозначительно кивнул в сторону раздавленного колокола. — Убьём сразу двух зайцев. — Понимаю ход твоей мысли. Конечно, хорошо, как скажешь, — посмеялся он. — Но предупреждаю сразу, выжившие с континента оказались характером потвёрже, чем я мог себе представить. Даже если приставишь пистолет к их головам — многие даже этого не испугаются. — Я не собираюсь угрожать им оружием. Скука намного страшнее, — Эрен облизал зубы, чувствуя остатки крови. Во сне его рот был набит кровью, и он проснулся от чувства, будто она течёт мимо губ до подбородка. Как кошмар, он даже не был самым страшным (то, что снилось вчера, прежде чем он пошёл к Микасе, было намного хуже) но он чувствовал себя очень одиноким. Там так громко кричали. — Я больше не хочу никого убивать, — сказал он Флоку. — Особенно, если до этого можно не доводить. — Ну, я понимаю, да. В любом случае, говорить потом нужно с Рико, она у нас тюрьмой заведует. Эрен припомнил, что оставшихся в живых бывших союзников с континента посадили в тюрьмы. Тех, кого не оказалось в Шиганшине, задержали в лагере недалеко от Стохесса и отдали под охрану самых ответственных людей, которых выбрал Флок. Они ещё тогда не церемонились, а сейчас Парадиз тем более был враждебен к не-элдийцам. — Значит, когда вернёмся — найдём Рико. «Когда они вернутся». Может, куда лучше будет на подъезде к Шиганшине обратиться титаном и побежать топиться в океане. Он зажал большой палец в кулак, ноготь задел старые, едва зажившие раны и пробил новые. Под холодной гладкой кожей покоились мелкие косточки и сложные слои мускульных тканей — и всё это заныло под давлением одного его пальца. Эрен закрыл глаза. Не осталось никакого океана — ни для него, ни для кого-либо ещё. Эрен сам сделал так, что к нему в ближайшее время никто не приблизится. — А сейчас… — голос грозил сорваться, и Эрен сглотнул подступивший к горлу комок. — Наверное, мне…

II

— …Пора домой? Хистория кивнула. — У них же там хозяйство. Парни вкалывают на ферме, — она фыркнула, сдувая волосы с лица. — Они тактично напомнили, что у их семьи есть настоящая работа, а у меня и так куча прислуги, так что… — Вильгельм тоже… а-ах, уедет? — спросила Микаса сквозь зевок. — О, нет-нет. Он проведёт их до черты города, съездит буквально туда и обратно. В честь его приезда даже колокола звенеть будут. Какой пафос. Микаса заметно расслабилась, но затем нахмурилась — она всё ещё немного запыхалась после подъёма до королевских покоев, и решила списать своё резкое сердцебиение на скверное настроение. Слава богу, муж не бросал Хисторию с ребёнком совсем одних, но они толком не провели времени с его семьёй, а они уже спешили уехать куда-то подальше от внучки с её матерью? Это звучало так… чёрство. — Я не хочу переходить какие-то границы… — честно начала Микаса. — Я хочу, чтобы ты их перешла, — только и улыбнулась Хистория, хлопая белёсыми ресницами. — За последние дни ты была для Имир тётей больше, чем все трое, вместе взятые братья Уилла — дядями. Ты только посмотри, как она любит твоё одеяло. Имир как раз не спала в своей колыбели и завороженно смотрела на подвешенные над её головой игрушки. Её крошечный беззубый ротик приоткрылся сам собой, одна ручка дёргалась у головы, вторая — сжимала то самое одеяло, что Микаса для неё вышивала. Микаса вздохнула. — Как по мне, это немного… бесчувственно с их стороны, вот так просто уезжать от матери их плоти и крови. — Тоже так думаешь? — поникла Хистория, а потом просто фыркнула. — Леон три года как женат, и что? Вивьен даже близко не думает рожать. Я-то думала, бабушки с дедушками обычно в первых внуках души не чают. — Всё утрясётся, — заверила её Микаса. — Как только вы вернётесь на ферму, уверена, вы ещё много времени проведёте вместе. — Э-э, и это случится?.. — она заломила руки. — Через месяц? Или два? Или полгода? Микаса непонимающе моргнула. — Я думала, вы приехали сюда только на крестины. — Я тоже думала, но если мне хочется более-менее понимать, что происходит в нашей стране, или пытаться повлиять на вещи в мою пользу, то придётся здесь задержаться. Так что, до поры… — Тогда прости, я не знала. А… с приютом как тогда будет? — Документы оформить я и здесь могу, — Хистория чуть стыдливо прикрыла глаза. — Я так полагаю, стоит ожидать притока детей в детские дома. И нужно организовывать восстановление всего, что было разрушено вместе со Стенами. Так что, я буду здесь заниматься распределением пожертвований, — покривилась она. — Я тебе даже немного завидую. У Браусов тишина и покой. — Да, сплошной покой, — сказала Микаса слишком резко и ядовито даже для собственных ушей. — Насколько можно успокоить людей, отрезавших себя от общества, чтобы их не повесили, и которым до конца жизни придётся смотреть на то, во что превращается эта горящая помойка. Хистория не ответила — но и Микаса поджала губы, чувствуя, как краснеет лицо. Она не отрывала взгляд от пола, прослеживая взглядом узоры на ковре, стараясь смотреть исключительно в эту точку и не замечать ничего другого. Спустя мгновение ступора, Микасу передёрнуло, будто напряжение само искало выход из её тела. От стыда она закрыла лицо руками. — Извини, — приглушённо простонала она. — Ты же в этом не виновата, я не хотела… — На самом деле, отчасти и вправду виновата, — было слышно, как она морщится. — Какую-то долю ответственности несу и я. Ты тоже прости, я просто ною здесь… я не хочу сказать, будто тебе здесь должно быть лучше всех, или рано или поздно всё устаканится… — Нет, правда, не извиняйся. Я плохо спала ночью. И дважды хуже того — за ночь до этого у неё была чудесная ночь без сновидений. Трижды хуже — Эрен подарил ей эту ночь, потому что какая-то серьёзная и потерявшая всякий стыд её часть всё ещё радовалась его вниманию и хотела утешения. Было так противно проснуться, чувствуя сердце в самой глотке, а в животе — дыру, и на предательскую секунду захотеть, чтобы он снова появился и отогнал кошмар; пока разум не поспешил напомнить, что именно он был причиной, по которой она эти кошмары видела. — Мне очень жаль, — сказала Хистория, полная неподдельной скорби. — Если тебя утешит — я тоже паршиво сплю. Может, не по такой жуткой причине, но… — Микаса фыркнула где-то между её словами. — Ну, ты слышала, на что я в основном жалуюсь. Если хочешь — я могу послушать тебя? А стоило ли? Ей было ужасно вновь вспоминать эти крики, видеть призраков, подскакивать на скользкой от крови земле, будучи ведомой импульсом армии Эрена. Было ужасно проходить через это одной. Она положила руку у горла, и попыталась всерьёз начать говорить. Она могла бы сказать, что ей снился овраг. Как она помнила, что по таким прятались сотни людей. Поделиться, что когда они видели, как колоссы не могут такие овраги задеть и придавить, то сначала выдохнули — хотя бы эти люди будут в безопасности. А потом услышали, как все они варятся заживо в титаническом жаре, и не могли спасти никого из них. Нет. Нет, нет и нет — Хистория об этом не услышит. — Всё нормально, — она не сдержала всхлип. — Я… не буду тебя нагружать. — Микаса, это что угодно, но только не нагрузка. — Нет, пожалуйста, — попросила она. — Поверь мне, ты не хочешь об этом слушать. — Я хочу, чтобы тебе стало легче, — надавила Хистория. — Говорю же, я готова выслушать. И будет… справедливо, если я узнаю хотя бы так. У Микасы не было сил спорить об этом. У неё всё тело ломило, и она уже пожалела, что вообще этот разговор завела. — Мне не станет легче, — сказала она, потирая глаза. Станет ли легче у Браусов? Или она обнаружит себя в обстановке, где каждый из принуждённых гостей только лишний раз напоминает своим видом о том, что они делят одни страхи и сожаления? Когда она увидит Армина, он будет самим собой, или фантомной памятью о том, как Энни спасла его от странного, бледного и не совсем живого Звероподобного титана? Когда она услышит Жана, это будут реальные слова, или фантомное признание, что всё-таки им нужно убить Эрена? Когда она посмотрит в глаза Леви… сломленного ещё сильнее, чем она, станет ли ей ещё унизительнее? Они уже успели возненавидеть её с такой же силой, с какой она саму себя ненавидела? Или это придёт позже? Насколько конная ферма Браусов окажется похожей на самый нижний ящик детского комода Эрена, в который он сваливал все свои сломанные игрушки? Микаса вздрогнула — но тут же напомнила себе, что это её собратья. Там живут единственные люди на всём свете, которые вместе с ней видели… которые… кому не придётся пояснять, какими именно кошмарами она мучается. Они всё это видели, слышали и пережили вместе с ней. Они там были. — Я не хочу об этом говорить, — в итоге сказала она, опуская руки к коленям. — Лучше послушаю про родственников твоего мужа. Словно по волшебству, Хистория снова покривилась от раздражения и резко упала спиной на кровать. — У-уф, родственники моего мужа! — она наморщила мелкий нос. — Звучит так, будто я какая-то взрослая тётка. Микаса медленно выдохнула — вот что Хистория умела хорошо, так это поддерживать пустую болтовню, и годы в светском кругу общества это только укрепили. При желании она могла маневрировать между острыми темами с такой же лёгкостью, с какой когда-то летала на УПМ. — Разве с ребёнком ты уже не чувствовала себя взрослее? — спросила Микаса. — О-о, нет! — махнула та рукой. — Я считаю себя юной мамочкой — не первая такая и не последняя. А когда речь заходит о том, что у меня есть свёкры и деверя, и даже невестка… фу, так по-взрослому! — Они обязательно вернутся, — пообещала Микаса, устраиваясь подбородком на ладони, согревая прохладную щеку потеплевшими пальцами. Она снова чувствовала усталость, но теперь с налётом печали. — Как минимум, чтобы участвовать в жизни ребёнка. Имир в колыбели будто отозвалась и начала еле хныкать. — Малышка, что случилось? — заворковала Хистория, тут же поднимаясь и поднимая дочку. — Не-ет, ты не хочешь кушать. Мамочка только что тебя кормила. Ты просто на ручки хотела? Или хочешь к тёте Микасе? — она тут же развернулась. — Микаса, хочешь?.. Она тут же помотала головой. — Уверена, она хотела к маме. Хистория явно не поверила, но слегка подбросила Имир на локте и начала качать. — Скорее, она хочет к папе. Его она пока что сильнее любит. Но извини, маленькая, папы сейчас дома нет; мамочка подойдёт? Ну-ну, ш-ш-ш, он вернётся через часик. Когда зазвонят на улице, значит, папочка вернулся! — она оторвалась от сюсюканья и подняла голову к Микасе: — Сбор урожая чёрт знает когда закончился — они что, не могли на пару дней задержаться? Что за люди? Микаса только пожала плечами. — А он в семье самый младший? — В смысле, Вильгельм? Ну да, у него все братья старшие. — Может, в этом отчасти причина? — предположила она. — Если для родителей он сам на фоне братьев ребёнок, может, им трудно принять мысль, что у него самого теперь есть дети? — М-м-м, не исключено. Но всё равно, они же взрослые люди, могли бы вести себя посолиднее. Они практически не попрощались! «Даже это — больше, чем я получила», напросилось незваной мыслью. Эрен ей даже «практически» ничего не сказал. Просто молча встал и оставил её одну в постели, как будто… как какую-то… В памяти мелькнула презрительная улыбка Флока Форстера — и Микаса резко выдохнула, стараясь вытравить из себя внезапно накатившее першение. Это ведь так глупо. Эрен просто ушёл — не прощаясь; не рассказывая, куда он поедет, когда вернётся; не объясняясь, зачем. Он извинялся за то, что она получила травму — но не за своё непостоянное поведение себе на уме. И действительно, зачем извиняться, если в нём нет сожалений по этому поводу? Пальцы у щеки всё ещё горели. Эрен ушёл — но не раньше, чем поцеловал каждую из костяшек, словно на них были какие-то драгоценности; он поцеловал её в лоб, будто она была чем-то священным, и отпустил ровно через столько, сколько он сам смог выдержать. Она была ранена и не могла прямо сейчас уехать — поэтому уехал он. Он оставил её одну навсегда и ни слова не сказал, наверное, рассчитывая, что так будет для неё лучше. Всё из доброты — и ни разу не потому, что он этой выходкой пытался всего лишь ослабить свой поводок на её рабской шее, ожидая, чтобы она наконец-то избавила его от необходимости разыгрывать любовь… Костяшки пальцев скользнули по щеке, и подавляя дрожь, она прижала к пылающей коже свои губы. Вот так она и заткнула любые прорывающиеся заботы наивной, легкомысленной и трижды глупой влюблённой девчонки. Хистория что-то говорила, но Микаса не слушала. В её голове отдавалось самое нежное «конечно» Эрена, она чувствовала мурашки в месте, где он касался носом её макушки, слышала его тихое и сбивчивое дыхание, обволакивающее её лоб и несущее в себе «если тебе это так нужно». И если совсем грубо обобщить, то он не ушёл совсем без прощального слова. У них был какой-то завершённый диалог. — Я хочу отсюда уехать. — Если тебе это так нужно. Ну, вот и всё. Она знала, что ей нужно убираться отсюда поскорее, и считала минуты до новой встречи с Армином, но… Эрена что, убило бы сказать нормально «прощай, Микаса»?

III

Эрен был готов реально кого-то убить, если этот разговор затянется ещё на минуту. — Плевать мне на твой распланированный график, — сказал он, махая рукой на коня, который хоть и тяжело дышал, но от поедания травы не отвлекался. — Ты нам животину насмерть загонишь. Если Флок продолжит выёбываться, кто-то сегодня определённо сдохнет — либо кони, либо Флок, либо сам Эрен убьётся головой о дерево. И не то чтобы он так сильно болел за бедняжек, на которых они ездили. Просто сослаться на пасущийся табун было гораздо проще, чем окольными путями толкать нытьё «не хочу ехать дальше». Да почти на что угодно было проще сослаться, чем на своё нежелание. Флок надул свои хомячьи щёки и почти что пустил слезу — насколько же непрофессионально. Он же взрослый мужик был. Эрен самого себя не назвал бы самым зрелым мужчиной, но даже он так не дулся с тех пор, как ему было семь. Ну, после девяти такого он точно себе не позволял — не хватало, чтобы Микаса увидела. — Но мы столько времени здесь впустую теряем, — заныл Флок. — Я выделял целых четыре дня… — Если эта поездка стоит четырёх дней командировки — то будет стоить и пятого, если только ты не хочешь неделю драть до столицы пешком, потому что кони уже с копыт валятся. По моим подсчётам, они такими темпами издохнут в северных районах — а там погода далеко не майская, поверь. Флок фыркнул, как те же кони. — Ну посмотрим. — И кроме того, — добавил Эрен, закатывая глаза. — Время не обязательно терять впустую. В последние часы наша с тобой работа в основном — это сраться по поводу будущих планов, и мы можем продолжать это дело здесь. Сейчас стоял пасмурный полдень, и они сделали что-то вроде привала в чистом поле на полпути до Шиганшины. Хельвинг посоветовал сбавить скорость, а то и вовсе остановиться, чтобы лошади передохнули, и Эрен подхватил эту идею. Он взял на себя обязательство быть главным, не собирался от этого отступать (всю жизнь он только и делал, что пёр вперёд напролом) — но это не значило, что стоит нестись сломя голову. Сам Хельвинг с остальными — какими-то Зауром и Лихти, и со вчерашнего ужина он точно запомнил кадета по фамилии Гессен — в нескольких метрах от них расхаживались и болтали. Кто-то достал свой перекус. У Эрена не было ни капли аппетита. Ши-ган-ши-на. Конечно, на самом деле всё началось далеко не там. Но там было его начало, верно? Он там родился — это всегда было предрешено. Армин там родился. Микаса родилась ближе к предгорьям. Слава всем богам, которые когда-либо существовали — путь их группы не проходил через места, в которых она жила со своими родителями, но её отец смог добраться до города, до Гриши, когда у мамы-Аккерман отошли воды. Да, всё началось почти две тысячи лет назад, за океаном — но началось и в Шиганшине, когда из-за Стены показалось лицо Колосса-Бертольда. Всё началось в предгорьях, когда Эрен впервые перерезал человеку глотку и подумал, что брызнувшая ему на руки кровь сверкнула, как солнечный зайчик. Всё началось с родильного ложа, на котором он одним своим появлением на свет нанёс своей матери настолько серьёзную травму, что она больше не могла даже мечтать о большой семье — и какую же большую пустоту в её душе заполнила Микаса. Боже, как же мама её любила, она несмотря на раздавленные лёгкие кричала ему, чтобы он забирал её и убегал. Всё, что он сделал, не шло ни в какое сравнение с его поступками несколькими годами позже, в той же Шиганшине, почти на том же самом месте. Может, его кровавая история действительно там и началась. Как бы то ни было, ему сейчас придётся вернуться на место своего преступления в одиночку… Он не знал, какой реакции от себя ожидать. Флок что-то промычал, возвращая внимание Эрена к себе. — Ну, наверное, так и поступим, — абсолютно несчастно согласился он. — Тогда, надо решить… какой тебе приписать официальный титул? Эрен почти подавился собственным дыханием. — Боже, да мне… — начал он, но не успел он договорить «плевать», как Флок гадко ухмыльнулся. — Я уверен, мы сможем закрыть этот вопрос прямо здесь, как ты и предлагал. — Мне посрать, — Эрен резко вскинул руку, толкая его в плечо; именно в том самом месте, где Габи в него стреляла. Единственный раз, когда она промазала. Ебучие тупые дети — она что, не могла взять у Микасы пару уроков? Флок закашлялся, болезненно отшатнулся, и Эрен только нахмурился. — Форстер, хватит издеваться. Что там? — Ни… ничего… Матушка Мария, Эрен, не надо по этому плечу, — он согнулся от боли и с полминуты пытался собраться. К счастью для него, конь закрывал их своим крупом от остальной группы. Несмотря на то, что Флок был таким же лидером, и ему тоже надо было держать лицо, Эрену было как-то плевать, если кто-то плохо о нём подумает. Он на удивление быстро выпрямился, хоть и зажал рукой раненое плечо, и поправил рыжие волосы. По крайней мере, ему хватило ума перестать зачёсывать свою дебильную чёлку — с тем птичьим гнездом он не собрал бы своих офицеров и кадетов даже на распродажу фестивальной выпечки. — Так, ладно, — отдышавшись, сказал он. — Но правда, этот вопрос тоже надо решить. Пока что все по отношению к тебе обходятся формальным «сэр», но без чёткого определения твоего титула и у нас никакой иерархии не выйдет. Я в любом случае твой вице… кто-то? Эрен изо всех сил сдержался, чтобы не дёргать себя раздражённо за переносицу. — Допустим. — Что «допустим»? Ты у нас кто? Председатель Новой Элдийской Империи? Министр? Маршал? Выбирай что захочешь. — «Председатель» — это как-то тупо. — Можно думать над этим дальше. — У нас здесь не партия бюрократов, — огрызнулся Эрен. — Йегеристы это секта военных фанатиков, которая захватила власть. Я что, по-твоему, сидел в это время в кресле и отдавал пафосные приказы? — Эрен, боже, выбирай что угодно другое, если это не нравится. — Да меня оно даже не колышет! Давай, выкладывай, вице-еблан Форстер, что ты там уже надумал? — Явно не это. — Флок. Он замялся на месте. По его лицу чуть ли не буквально читалось, насколько вся эта титулованная мишура для него важна — и, наверное, это действительно заслуживало больше внимания, чем хотелось бы уделять. Эрену придётся занимать этот пост дольше, чем хотелось бы даже в голове своей представлять, но не то чтобы любой ярлык повлиял бы на уровень его реального авторитета. — У нас, по сути, милитаристское управление, — сказал Флок. — В этих рамках ты считаешься нашим генералиссимусом. — Ну, значит, так и будет. «Генерал Йегер» звучит вполне престижно. — Но это не конец. Эрен коротко и красноречиво-раздражённо вздохнул. — Можешь добавить все остальные описания, которые понравятся. И к себе «вице-» допиши, если так сильно хочется. Флок так выпятил грудь и засверкал мышиными глазёнками — ну не иначе, представил себя в сияющей рамочке «авторитета месяца». — Итак, если мы с этим разобрались… — Да, конечно! — с готовностью перебил его Флок. — Но остался вопрос, как к тебе обращаться? — Так же, как и раньше. — Тебе точно не хочется перейти на, м-м-м, «милорд»? Или… — Меня тошнит от «милорда». «Сэр» сойдёт. — Но ты заставил всех называть Микасу «миледи», и получается… — Микаса, — отрезал Эрен, чувствуя, как её имя обжигает язык, — куда достойнее меня. Над их головами, небо на юге и западе начало раскалываться. Ровная серость уходила за горизонт над затенёнными водоёмами, воздушные потоки в выси перемешивали облака, словно сладкую вату. Самые тёмные из туч уже почти приблизились к цвету глаз Микасы. Он слышал вдалеке ветер, тихий шёпот, и чувствовал, как волосы на загривке встают дыбом. Свежим слоем над всем этим звучали бормочущие голоса людей наяву — «в первый раз столько на лошадях ездишь?»; «нет, я не верю»; «у тебя слишком хорошо получается» — и его собственное дыхание, слишком неровное. Его прибило к одному этому месту, ему не было за что зацепиться — и когда даже отвлечься было не на что, ему было настолько больно, что он мог развалиться на куски прямо здесь. С каждым судорожным вдохом ему казалось, что приходится сдерживать бурю. Ему нравилось, что Микасу зовут «леди» с придыханием и уважением. Она это заслужила. Она была самой настоящей потерянной принцессой, как её ещё нужно называть? Если бы он узнал это, будучи девятилетним кретином, закатывающим истерику, потому что Микаса снова вышивает вместо того, чтобы посвящать своё внимание ему — он бы даже тогда не удивился. Ему нравилось, что люди вокруг обязаны выражать Микасе почтение и наилучшие пожелания; и ещё больше нравилось, что причина такого поведения завязана только на нём. Её поставили выше любой другой женщины на этом острове только из-за того, кем она была для него. Эрен честно считал, что это — самое правильное положение дел, самое справедливое и естественное. Но в конце Микаса была абсолютно вольна поступать с этой властью, как пожелает. — Ты очень великодушен к ней, — только и сказал Флок. — Надеюсь, она ценит всё, что ты для неё сделал. Губы Эрена дёрнулись в намёке на невесёлую улыбку. Правильнее было бы сказать «ценит всё, что он с ней сделал». — Да, — ответил он. — Она идеально всё оценила. Даже учитывая вчерашнее — нет, особенно учитывая вчерашнее. Она оценила и отплатила именно тем, чего он заслужил. Кто-то должен был наконец-то это сделать и Эрен был счастлив, что это была она. Он бы не позволил никому, кроме неё. — Эрен, я же вижу, тебя что-то беспокоит, — осторожно сказал Флок. — Я не слепой… — Значит, попробуй стать немым, — перебил он. — Я не собираюсь это обсуждать. Если тебе нужно поговорить по делу — на здоровье, но о ней ты со мной говорить не будешь. Понял? Флок долго думал, но в итоге просто кивнул. Эрену нравилось, каким обиженным и подавленным он выглядел. Он вдохнул — прохладный мускусный воздух ударил в заднюю стенку горла, прогоняя остатки желчи. Эрен поднял глаза к небу, отгоняя намёк на слёзы. Ему сейчас хотелось…

IV

…Чтобы показалось солнце. Панельные окна на всю стену показывали только унылое серое небо и пропускали слишком много холода поздней осени. Микаса уже потеряла последнее настроение для разговоров и теперь неловко свернулась в кресле-качалке у стены. Вильгельм вернулся, но принцессу это не успокоило, и теперь с ней носились оба родителя. Микаса честно попыталась на этом удалиться к себе, но Хистория скорчила умоляющую мордашку, ну точно, как у брошенного котёнка — и она не смогла, а теперь ей оставалось только молча сидеть и смущённо наблюдать за происходящим. На её коленях лежала книга в кожаном переплёте, пожелтевшая и потёртая от времени — Хистория ранее сунула её Микасе в руки, чтобы не скучала, но не получалось даже попытаться сосредоточиться на тексте. Вильгельм нежно качал Имир на груди, шагая по комнате туда-сюда. Хистория, закусив губу, прицепилась к его боку и поглаживала малышку по спинке. Они уже в третий раз начали старый спор: да, Имир была накормлена, одета в чистое, она могла просто проситься поспать — ну нет же, она не так плачет, когда хочет спать — она могла уже с возрастом выучиться плакать по-другому — да с каким возрастом, ей всего полторы недели; может, я мало её покормила? дай, я её покормлю — не нужно пихать в неё молоко, она только сильнее капризничать будет… …И вот так по кругу. Микаса не хотела здесь находиться. Микаса хотела быть на полпути до фермы Браусов — или ещё лучше, уже находиться там. Принцесса плакала, и снова, и снова, и не переставала. Микасу не беспокоил детский плач — скорее, напоминал о многих других младенцах, которых уже никто никогда не укачает. В живых осталось всего двое детей, что родились за пределами острова, и Микасе хотелось думать, что она принесла бы больше пользы, если бы попыталась утешить их. Маленькая Габи держалась за её руку, когда там сражались Воины, тихо плакала и её же спрашивала, что с ними будет; Эрен Йегер вправду хочет их убить, или просто пытается их задержать. — Уилл, — сказала Хистория, уже почти плача. — Может, правда попробовать покормить? — Я же сказал, ты ей этим расписание собьёшь, — сказал он нежно, но твёрдо. — Ты говорила, что кормила её, пока меня не было. — Говорила, но я могла слишком быстро закончить… — С ней всё в порядке. На самом деле, я думаю, она плачет потому, что нервничаешь ты. — В смысле, потому что я?.. И началось заново. Они старались не перекрикивать Имир, но Микаса даже не могла сказать, правильно ли они поступают. Хистория ведь не просила остаться в качестве поддержки или помощи с третьей стороны — просто Микаса тупо сидела, будучи абсолютно здесь не к месту, страдала больной ногой и ковырялась в золотом шрифте обложки. Ей хотелось домой. Непроизвольно напросилось видение комнаты, в которой она в последнее время ночевала, и одеял, которые Эрен наверняка попросил для неё принести. Больше было некому. Никому другому не было здесь до не дела, а будь это Хистория — она бы уже задала хотя бы один наводящий вопрос. Эрен был таким внимательным к температуре в её комнате. Каждый раз, едва он ступал в её комнату, первым делом он проверял огонь. Это было так мило с его стороны. В покоях Хистории было холоднее — но здесь виной, наверное, была сплошная стена из окон, которая пропускала холод внутрь. Микаса хотела уйти от этого чувства полнейшей бесполезности, которое кололо не хуже ножа в сонную артерию; её голове, мучающейся болью, нужна была минутка покоя; хотелось вернуться к тому одеялу с яблоневыми цветами, которое согреет её в постели вместо Эрена. Она уже подтянула книгу к груди и приготовилась подниматься, когда в дверь постучали — и Микаса, благодарная за эту возможность, тут же вскочила на ноги. Ногу тут же будто огнём обдало, но она не собиралась тратить ещё больше драгоценного времени на сборы воли в кулак. Она уже привыкла к этой боли. Вильгельм и Хистория, похоже, даже не услышали. Они настолько увлеклись своим спором, что даже не заметили, как Микаса подошла к двери — было так удобно наконец-то выйти из этих покоев. Она толкнула дверь, и перед лицом тут же оказалась встревоженная рыжая женщина, которая явно не ждала её здесь увидеть. — А, э-э! — неловко выдала она, выпучив голубые глаза, и быстро присела в реверансе. — Э-э, я прошу прощения, мэ… ми… — Всё в порядке, — перебила Микаса, не желая слышать каких-либо особых обращений. — Я как раз… Слова застыли на языке, когда она заметила, кого привела эта служанка. За её спиной стоял один из адептов церкви Стен — не тот, который позавчера хотел поговорить с Эреном, но рясу она узнала. Интересно, во что их религия превратится теперь. Мужчина, седой и поджарый, ответил ей пристальным взглядом. В отличие от молодой служанки, он совсем не нервничал, хоть и не сдержал при её виде удивления… впрочем, это быстро выветрилось, сменяясь совсем уж нечитаемым выражением лица. Она помялась на месте, огонь в ноге сцепился с ознобом во всём теле. Он смотрел на неё так остро; оценивающе. Он смерил её критическим взглядом сверху донизу, от кончиков старых туфель Фриды Рейсс и до оборок на краях рукавов её новой рубашки. Она нервничала под таким взглядом, но не могла сказать, что этот взгляд был холодным и расчётливым. По крайней мере, не полностью. Она могла списать это на любопытство. Спустя долгий момент священник склонил к ней голову. — Миледи, — сказал он в качестве приветствия. Его голос был глубоким. На этот раз она не стала протестовать. Ей не стало приятнее это слышать — просто это было бы глупостью. Эрен ушёл, и титул, что он ей присвоил, служил здесь щитом лучшим, чем что-либо куда более материальное. — Прошу прощения за вторжение, — продолжил он, скользя взглядом по происходящему в покоях и возвращаясь к ней. — Не хочу прерывать личный момент, но королева просила, чтобы это попало ей в руки, — он многозначительно указал на стопку каких-то бумаг. — Я взял на себя честь доставить эти документы лично. Микаса опустила глаза на плотно сложенные листы, уложенные в сгибе его локтя, белые и аккуратно оформленные. Над ними висел его кулон — деревянный, чуть неаккуратно сплетённый из тростника. Украшение это было потрёпанным и носилось явно не первую неделю, но Микаса не могла припомнить, чтобы видела подобные знаки отличия у других стеноверцев. Она не знала, что ему говорить. Его любопытствующий взгляд ни на секунду не поскромнел, и всё, чего сейчас хотелось — стать одной из каменных статуй, чтобы он наконец-то прошёл мимо. Он не пытался уязвить её, как некоторые с неприкрытой ненавистью, не смотрел, как на кусок мяса, но разглядывал её так, будто на ней оказался какой-то странный узор, над которым стоило поломать голову. — С-сейчас неподходящий момент, — в итоге ответила Микаса. — Хистория занята. Это было слабо сказано. Она была уверена, что плач Имир слышно со всех концов галереи. Рыжая служанка мотала головой то к ней, то к священнику, и Микаса неловко поковыряла заживающую ранку на большом пальце. — Не окажете мне услугу передать это ей в руки? — спросил он. Микаса на секунду взбесилась от этой просьбы — она что, секретарша? — но так же ей хотелось, чтобы этот мужчина ушёл отсюда, и поэтому она протянула руку. Бумага после него была тёплой и чуть липкой от пота. — Это всё? — Я не хочу навязываться… — он многозначительно склонил голову, и Микаса почувствовала, как сердце на секунду застывает. — Я не отказался бы от более приватного разговора. Вы… весьма интересная девушка, леди Микаса. Если вас не… кхм, не обязательно прямо сейчас, но всё-таки, согласитесь выделить время. Я был бы очень рад… нет, не подумайте, любой будет рад, но я хотел бы оказаться первым, кто вас выслушает. Уверен, вы храните в себе множество занятных историй. — Историй?.. — глупо повторила она. — Из ныне живущих только вы знаете Эрена Йегера дольше всех, — сказал он, и это было неправдой. Армин знал Эрена ещё дольше, даже если они подружились всего за несколько месяцев до того, как она пришла в их жизни. — И знаете его намного лучше, чем кто-либо, — прозвучала вторая неправда. И кажется, даже этот священник, взглянув на то, как Микаса поморщилась, понял, что прогадал, и поспешил исправиться: — В любом случае, вам доступна та часть его личности, которую он не показывает другим. Это… весьма занятно. Его глаза снова скользнули по ней, изучая линию её волос, изгиб носа и разрез глаз. Микаса не поёрзала, но почему-то захотелось спрятать от него лицо. «Как же я хочу, чтобы…», и не успела мысль завершиться (не успела она мысль оборвать), как напряжение разрезал высокий голос Хистории. — Что происходит? Микаса дёрнула головой — Хистория уже шла к двери с Имир на руках; вероятно, она просто вырвала дочку с рук мужа. Она остановилась рядом, будучи ниже Микасы на голову и нервно подпрыгивая с принцессой, что та наверняка плакала ещё и от этой тряски. — Королева Хистория, — уважительно обратился священник и склонил голову. Служанка следом за ним сделала ещё один глубокий реверанс и опустила глаза в пол. — Прошу прощения за вторжение. Вы запрашивали точную перепись погибших и выживших. Леди Микаса уже любезно согласилась передать вам эти бумаги от моего имени, — он снова глянул на Микасу, и атмосфера пристального внимания заново накалилась. — На всякий случай, мы включили предложения Церкви по этому поводу. — Замечательно, — Хистория перехватила мелкий кулачок Имир, которым та начала долбить маму по щеке, и слегка вытянула шею. — Если это всё, то не задерживаю. Он приоткрыл рот, и Микаса, которая минуту назад ничего так не хотела, как выбраться из этих покоев, теперь поджала губы и склонилась к Хистории. — Ну… хорошо, — вздохнул священник. — Мир в ваше сердце, королева. И в ваше, леди Микаса; я питаю надежду, что когда-нибудь вы побалуете меня беседой. Разумеется, не сейчас — когда почувствуете себя лучше. Мы все понимаем, после недавних неприятностей нужно много времени на восстановление, да и нам всем нужно многое обдумать наедине с собой. Выздоравливайте скорее, юная леди, и берегите себя, — поклонился он. — Ради Йегера и ради всех нас. С нетерпением жду возможности познакомиться поближе. Хистория что-то не впечатлённо угукнула, помахала рукой и захлопнула дверь с такой силой, что от звука Микаса вздрогнула. — Знаешь, — пробормотала Хистория, поправляя волосы, — тебе не нужно им потакать. Если ему так было нужно — он бы оставил бумаги где-нибудь снаружи. Микаса тяжело опёрлась на дверь. — Буду иметь в виду. — Вот, брось их тут. Я почитаю позже… допустим, когда ты, милая, перестанешь плакать! — она полубезумно улыбнулась дочери. — Или мы быстрее твой день рождения справим? Вильгельм образовался рядом с ней. — Хистория, я говорю, у неё стресс, — продолжил он старый спор. — Она чувствует твоё настроение… — Так что, теперь я во всём виновата?! — чуть ли не криком ответила она. Имир разрыдалась с новой силой. — Уилл, я тут верчусь, как могу… Микаса, постыдно склонив голову, ускользнула подальше от их поля зрения. На каждом шагу ей приходилось стискивать зубы от боли в натягивающихся швах, и едва бедро стукнулось о стул у чайного столика, она без колебаний рухнула на него. Ей ведь всего лишь хотелось выйти отсюда. Ей хотелось вернуться к одеялу, которое Эрен ей прислал. — Я знаю, — успокаивал Хисторию Вильгельм. — Милая, ты и так прекрасно со всем справляешься. Я понимаю, ты хочешь, чтобы всё было идеально, и уделяешь мелочам немного больше внимания, чем… — Я просто хочу, чтобы мой ребёнок не умер с голоду! Микаса зажала глаза пальцами. Ей хотелось побыть в тишине. Ей хотелось уйти домой — где бы тот ни находился. Она пыталась дышать глубоко и медленно, как учила тётя Карла, и не думать о том, что говорил священник. Она повела пальцами по вискам, пытаясь снять напряжение. Мир перед глазами поплыл. Она не понимала, о чём эти двое спорят, и не хотела здесь находиться. Ей нужно было уходить домой. Но куда? Где её дом? Первый дом она потеряла — тот стал тёмным и холодным тогда же, когда в нём остыли тела её родителей — и она назвала своим домом Шиганшину. Эрен сказал, что это — дом, и привёл её туда за руку, как самый настоящий мужчина в этом доме. Задумываясь сейчас, она могла усмотреть намёк на высокомерие, но могла и вспомнить, каким он был с ней нежным. Он ни разу не пытался задумываться о любой другой перспективе для неё, и в каком-то смысле навязал ей выбор пойти с ним, но… сделал это по-доброму. Он был милым. Он был так счастлив, показывая свой город, свой дом, свои любимые места и любимую самодельную крепость, которую они теперь вдвоём могли соорудить из простыни, накинутой на спинку его кровати. Шиганшина стала её домом. Тамошний рынок, школьный двор и поле за городом, с высоким холмом и деревом на нём. Двухэтажный дом с подвалом, где в стены въелся запах крепкого чая и чернил. Красная плитка, тёмные деревянные балки и небольшая комната над кухней, где стояли уже две кровати. Дядя Гриша, тётя Карла, и Эрен, Эрен, всегда Эрен. Когда Шиганшина пала, она ещё крепче в него вцепилась. Эрен всегда был вспыльчивым, и если бы она не удержала его в детстве, он бы погиб. Она пошла за ним кадетом в армию, солдатом в разведкорпус (даже когда он сам отговаривал), но за долгие годы ни лагери беженцев, ни казармы, в которых стояла её койка, домом ей не стали. Не стало им ни временное жильё, ни даже квартира, в которой она жила с Сашей. Как и далёкое островное государство, которого она в жизни не видела, и никогда больше не увидит. Её домом был Эрен почти с той самой минуты, как она его узнала — даже когда они были в далёкой разлуке. Куда ей надо было ехать от него? Единственное, о чём она просила, чтобы Эрен был рядом и с ним всё было хорошо, а теперь… Его всё равно не было рядом. Он сбежал и снова её бросил, даже ничего на прощание не сказал. «Наверное, мне стоило потребовать с него побольше слов», устало подумала она. Если бы она ответила ему по-другому… Теперь он — не дом. Он стал кладбищем, погребальным костром, булыжником, раздавившим их дом. Он не мог стать кому-либо домом — ни сейчас, ни когда-либо раньше. Она не была способна как-либо это изменить. Не способна изменить его. Остановить его. Ей нужно было в это верить, и уходить домой. Ей нужно было хоть минуту провести в тишине… — Отдай её мне, — резко сказал Вильгельм. — Тебе нужно подышать, а с кричащим ребёнком ты только сильнее нервничаешь. Хистория вцепилась в него пристальным взглядом, её нижняя губа задрожала… а потом она резко протянула руки, чуть ли не швыряя Имир в его сторону. — Как скажешь, — выплюнула она. Вильгельм попытался её укачать, и Имир это вроде бы даже немного успокоило. У Хистории задёргался глаз при виде этой отцовской магии, но Вильгельм только легко пожал плечами, взъерошил ей волосы и ушёл. Едва дверь за ним с ребёнком захлопнулась, Хистория закусила собственный кулак и задушено заорала. Микаса набрала воздуха, обхватывая локти руками. Через сколько найдётся момент для её извинений? Она любила Хисторию и правда хотела чем-то помочь, но… весь день она делала что угодно, кроме реальной помощи, и кажется, её присутствие в этих покоях никому само по себе не помогало. И Хистория не была Армином — в том смысле, что какой она ни была дорогой подругой, Микасу тоже одна её компания вовсе не успокаивала. Может, она чувствовала бы себя по-другому, если бы ночью лучше поспала, или если бы сделала что-то стоящее. Но она была просто бесполезным балластом — крики из оврага отдавались эхом в её голове, и ей казалось, что она совсем одна и в крови. Хистория вытащила костяшки пальцев изо рта. — Прости, я сегодня вообще не в духе, — устало выдала она. — Я уверена, детский плач и тебя бесит, но… Мне так хотелось… — Подыши, — напомнила Микаса. — Посиди пять минут, пока не поймёшь, что вообще хочешь сказать. Хистория глянула на неё совсем уж жалобными глазами, её подбородок затрясся. В секунду расправив плечи, она шмыгнула в кресло напротив Микасы. Слава богу, стало тихо. Микаса откинулась на спинке своего стула и закрыла глаза. «Ради Йегера и всех нас» — и как это понимать? Она, наверное, и не поймёт. «С нетерпением жду возможности познакомиться поближе» — нет, если она могла когда-нибудь чувствовать вину за то, что бросает здесь Хисторию; за то, что уезжает отсюда (навсегда), то за отсутствием таких на себе взглядов она скучать не будет. И на неё даже не смотрели здесь, как на врага — с этим она хотя бы знала, что делать — и даже то, что о ней думал Флок на днях, не так уж сильно волновало. Выпад про «обложенную комфортом заложницу» застал немного врасплох, но задумываясь сейчас, она даже не знала, почему так удивилась. Перед этим Эрен, немного-немало, поцеловал её на глазах у всех (даже если на деле это был целомудренный чмок в висок) — о чём в тот момент он думал? — и даже если Флок хотел как-то её уколоть, сейчас, когда её не прибило шоком на месте, Микасу это не волновало. Вряд ли её всерьёз заденут частные мнения или слухи, пущенные Флоком Форстером и ему подобными. Но священник смотрел на неё совсем по-другому, и почему-то это нервировало куда сильнее. Микаса открыла глаза на звук очередного стона — Хистория поднялась с кресла и потянулась к стопке документов. — Ты точно хочешь заниматься этим прямо сейчас? — спросила Микаса. — Тебе бы расслабиться. — М-м-м, мои мозги, — она ткнула себя пальцем в голову, — говорят, что моя дочь либо плачет потому, что я мало для неё делаю, либо успокаивается, потому что её наконец-то унесли от раздражающей мамаши. Думаю, лучше мне отвлечься хотя бы на эту бумажную работу, — она подняла глаза к Микасе. — Ты уже начала эту книгу? Мне она понравилась, но мне даже обсудить её не с кем. Написал кто-то пятьдесят лет назад бульварную мистику, а все зачем-то даже сейчас за чистую монету принимают, и Уилл открещивается, когда я предлагаю почитать. Говорит, что дьявольская писанина. Микаса устало дёрнулась. Не то чтобы ей было ещё чем здесь заняться. Как она докатилась до того, что ей больше нечего делать? — Я потом почитаю. Кожаная застёжка на обложке была мягкой и эластичной. Как кожа мертвеца. За океаном больше ничего из кожи не изготовят, и не составит для тамошних жителей ценности. Всё, что осталось — разрушенные и сожжённые останки. Микаса долгую минуту смотрела в одну точку на пожелтевшей бумаге, пока не поморгала, и слова сложились во что-то, имеющее смысл. Она дочитала только до середины первой страницы («я тщетно искал это имя во всех доступных мне источниках…»), прежде чем тишину прервали. — Аргх, я не могу сосредоточиться! — воскликнула Хистория. Она отпрянула от стола, будто тот собирался её укусить, и встала, но зашаталась и схватилась за живот. — Ауч… Микаса тут же оказалась рядом. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросила она. — Это твоё… м-м-м… — Да ничего страшного, — пробормотала она, но лицо скривилось от боли, а костяшки пальцев побелели. — Гори в аду, кровотечение. Всё нормально, я сама поторопилась. — Пожалуйста, не отмахивайся так просто, — настояла Микаса. — Ты устала и сильно перенервничала. Тебе сейчас не обязательно бросаться в управление страной. — Ну, не то чтобы… ух-х, мне сейчас приходится нянчить ребёнка, так что нужно заниматься хоть каким-то полезным делом, — кисло улыбнулась она. — Только теперь я ещё и читать разучилась. Микаса захлопнула книгу и пошла к подруге, чтобы положить ей руку на плечо. — Дыши, Хистория. Всё хорошо. Никому хуже не станет, если ты уделишь немного времени лично на себя. — Может, и не станет, — она махнула рукой на гору бумаги. — Но с этими документами мне надо будет прикинуть, сколько места нужно организовать для новоприбывших сирот, и это, как бы, моя реальная работа в столице, и единственное, в чём я должна хорошо разбираться! А у меня… не получается даже… Она закусила губу, готовая скорее расплакаться, чем продолжать. Она была так похожа на свою маленькую Имир, что сердце Микасы затрепетало. — Ты уверена, что не хочешь отойти и отдохнуть? — Я хочу, но… — Я понимаю. Давай тогда придумаем что-то другое. Закрой глаза на пару минут, прямо здесь, можешь не вставать. Всего на пару минут, а потом я сяду читать это всё вместе с тобой. Хистория всхлипнула. — Правда? Это так напоминало их общее детство в кадетском корпусе. Маленькая Криста — такая маленькая, но уже решительная, твёрдая, как гвозди и мягкая, как перина — нуждалась в помощи чуть чаще, чем хотелось бы просить, и каждый раз удивлялась, когда кто-то с этой помощью навязывался. — Правда, — подтвердила Микаса и уже приготовилась морально ко всем этим отчётам, когда Хистория влетела в неё с объятием. — Спасибо, — прошелестела она в ткань рубашки. Микаса похлопала её по спине. — Не за что. Когда Хистория не сдержала плач, это звучало так похоже на её дочку, но она смогла быстро собраться и отстраниться, вытирая глаза своим рукавом. — Пара минут пойдёт мне на пользу. Микаса согласно кивнула. Нога неприятно пульсировала с каждым новым сердечным ударом. — Сколько захочешь. Тёплыми пальцами она подвинула стул, и тот заскрипел…

V

…На мощёной улочке, отдаваясь вибрацией на поводьях в его холодных пальцах. Остальная часть его тела тряслась совершенно в другом ознобе. Это было не ощущение холодных мизинцев Микасы (и если бы она не была постоянно ледяной, как из морозилки, от такого явного доказательства её кровопотери он бы с ума сошёл), и даже не отголоски дерьмовой погоды. Солнце только приблизилось к горизонту, и похолодать ещё не успело. Напоминало скорее то ощущение на Путях — будто он был не пустым, со свистящим ветром внутри, но подготовленным сосудом для чего-то великого и ужасного, и этой величиной можно было расплющить его в лепёшку. Нет, ни черта это не из-за погоды — он же видел, солнце только приблизилось к горизонту. Эрен был уже в Шиганшине, на знакомых потрёпанных улицах, и отсюда видел солнце, чуть мутное и плывущее, окрашивающее небо в красный не хуже Дрожи Земли. Стена больше ничего не загораживала. Стены больше не существовало. Эрен стоял посреди мощёной улицы Шиганшины, и никакая Стена не загораживала ему обзор. Ветер гулял по улицам, захватывая его волосы, и он повернул голову, готовый сказать: эй, Армин!.. Но справа от него никого не было. Его рука согнулась — никто за неё не держался — и обкусанные ногти нашли своё место в коже ладони. Шиганшина кардинально отличалась от города-призрака Квинты. И когда он возвращался с Армином, Микасой и разведчиками, всё стояло не в такой разрухе, и это имело какой-то смысл — даже без настоящих боевых действий, колоссы при разрушении Стен нанесли ущерба больше, чем единственный Бертольд, пробивший ворота. А вон там, прямо на том месте, где больше не было ни ворот, ни отвердевшей оболочки титанов, он видел место, на котором когда-то схватил Дину Йегер за остатки сознания в шейном позвонке, отвернул её от измученного и беззащитного мелкого Бертольда и направил в сторону своего дома и мамы… Уходи отсюда, слышишь? Эрен, что ты творишь? Забирай Микасу и беги! Да, правильно, так и надо было поступить. Надо было поцеловать Микасу на окраине лагеря беженцев, взять за руку и увести подальше от всего. Она бы пошла за ним, приняла его одной рукой, второй — подобрала бы юбку и побежала бы так же быстро, как и он — и тогда ничего бы не случилось. Если бы он так поступил, мама бы не умерла — и Эрен знал, что она умерла, а значит, он бы так не поступил — но по крайней мере, она бы смотрела на него с небес и могла бы с гордостью сказать, что да, вот её сын. Папа в конце жизни знал, что породил поехавшего монстра, а Микаса видела его настолько оторванным от понятия человечности, что считала его неспособным на любовь к ней. Эрен, что ты творишь? Забирай Микасу и беги! Закат ослеплял. В мире, который он построил (где он забрал Микасу и сбежал), он нарисовал закаты краше, но какая разница, если они ненастоящие? Микаса, тем более, так их и не увидела — получается, все его усилия на создание этого мира были потрачены впустую. Забирай Микасу и беги! «Мам, но куда бежать?», задал он усталый вопрос в никуда. «В пределах стен мы бы не нашли безопасную жизнь. Она не найдёт безопасную жизнь, если только я не… если я не доберусь до… Мам, я не мог и сбежать, и обеспечить ей мирную жизнь. Так что мне нужно было сделать?» Закат ослеплял. А Шиганшина кардинально отличалась от города-призрака Квинты. На улице было полно людей — впрочем, без душного парада, который им устроили в Ялкеле; как и не было похоже на панические давки перепуганного народа за океаном. Эрен поймал на себе немало взглядов, но ни один толком не задержался. Здесь люди были бесконечно заняты, в первую очередь, своими делами; они торопились домой, ко своим семьям на ужин — вернулся ли домой Эрен? Это место считалось его домом? Он не знал, что сейчас у него на душе, но здесь было не так мирно и безопасно, как в постели Микасы. Если бы он привёз её сюда… Он ведь не хотел, чтобы она это видела — но это было глупо, потому что Микаса была здесь, и видела, как Стены рухнули. Он сам привёл её сюда, и она смотрела, как он разрушил Стены, а сам превратился в то ужасное болезненное месиво, которым был его титан-Прародитель. Как же болели рёбра. В его странной новой титанической форме, куда больше, чем ему полагалась, рёбра царапали горящую вытоптанную землю, которую его колоссы после себя оставили, и теперь его вице-кто-то-там насильно напомнил об этой боли. На улицах было полно людей, все заканчивали свои ежедневные дела. Скоро пора возвращаться домой и ужинать. Эрен первым соскользнул со своего коня и неловко взялся за поводья, как ребёнок, сжимающий мамину юбку. Он хотел… всего лишь… вернуться домой. Эрен сглотнул комок в горле, повернул голову в сторону остальной группы и прошелестел какое-то пустое оправдание, прежде чем отпустить поводья и уйти по знакомым местам, на юг, на восток. Он уловил, как Флок выругался себе под нос, а потом громче приказал группе направляться в конюшню, и что их там ждёт какой-то новоназначенный капитан района. Он слышал резкие и приглушённые звуки уезжающих лошадей, но уже не оборачивался. Вместо этого он маршировал прошёл мимо места, где Ханнес с друзьями обычно коротал смены за выпивкой и игрой в карты. Он ожидал, что эта прогулка покажется более знакомой. Он знал дорогу лучше, чем когда-либо. Как будто вчера он возвращался с Микасой, нагруженный дровами, но какими они тогда были маленькими. Раньше он не замечал и считал себя почти взрослым, но глядя со стороны — своими глазами, глазами отца — они были совсем крошечными малышами. Такими же, как Рамзи. Наверное, побольше, чем Халил. И куда больше, чем лужи, которые от них остались. Когда они только-только запечатали Стену, они вернулись к дому, и город казался идеально застывшим в моменте пролома ворот. Так и осталась лежать мамина туфля, слетевшая, когда она пинала Дину — тогда её ноги ещё были целы, просто она пыталась выиграть детям немного больше времени… Эрен, что ты творишь? Забирай Микасу и беги! За последние четыре года он много раз возвращался в город. В качестве сопровождающего; жил на здешней базе, пока строились порт и железная дорога; просто приезжал на лишний выходной с Микасой и Армином и бродил по знакомым улицам. Не было ничего странного в том, чтобы вернуться в родной город, живой и процветающий, но это было не совсем то место, в котором он вырос — который он разворошил и оставил двенадцать дней назад. Шпили, созданные способностями Молотоборца, всё ещё возвышались над Гауптштрассе, словно рёбра мертвеца. Он прошёл мимо копья, аккурат пронзившего чей-то дом, где сейчас какие-то дети играли в мяч, а за ними вполглаза присматривала женщина в тяжёлой юбке и длинном фартуке, занимаясь выбиванием своего ковра. У её ног на солнце блестели забытые выброшенные гильзы. Эрен поднял глаза до крыши, улавливая ещё больше патронов, застрявших в красной плитке, и остатки кровавого узора, который не смог смыть многодневный дождь. Кто погиб на этой крыше? Солдат Парадиза или Марли? Эрен почти засмеялся этому вопросу — как будто была какая-то разница. Померла очередная жертва его войны. Он свернул с Гауптштрассе в переулки, у которых даже названия своего не было — а даже если и были, то он не учил — но он помнил этот дом на углу, где никто никогда не закрывал окна. Может, эти выбитые окна (может, от энергии во время его трансформации) тоже можно было посчитать за «открытые». В переулках земля всё ещё была немного вязкой после дождя. Стояли дома, с виду вообще нетронутые, но посередине один задело то ли обломками дирижабля, то ли неудачно приземлившимся Зубастым титаном, когда Эрен швырнул его через город. Примятая трава так и не поднялась над грязью, под ботинками хрустело битое стекло. Закат было видно даже отсюда. Он дошёл до поворота на Герхаймер-Вег, под ногами вновь оказалась мощёная земля. Эта улица проходила вдоль канала, и Эрен потянулся к ранним воспоминаниям, о том, как Армин и Микаса всегда перепрыгивали по камешкам грациознее него — и он не мог просто взять и вспомнить себя невинным и беззаботным. Река Ренн окрасилась в оранжевый от света, даже будто приобрела сияние, но это прекрасно гармонировало с тем, как она плескалась у мостовой. По парапету вышагивала какая-то недозрелая девчонка, её за руку держал какой-то парнишка. В Шиганшине в основном молодёжь и проживала. Сюда переселились выжившие после прорыва Стены, либо слишком юные, чтобы их бросили на резню во имя возвращения территорий, либо достаточно взрослые, чтобы срока службы было достаточно для почётной отставки. Сюда приехали люди, желавшие заземлить своё будущее наследие на свежей твёрдой почве, и подростки, сбежавшие от родителей, потому что здесь предлагали участок под ферму почти задаром. Сложись история по-другому, Эрен бы вернулся сюда вместе с ними. Как только город бы вернули и запечатали, он бы сам ушёл в отставку, забрал с собой Микасу, и едва им исполнилось шестнадцать, они бы здесь поженились. Если бы он был немного взрослее. Если бы он был не сыном своего отца. Если бы он не был самим собой. Если бы он жил в другом мире. Если бы он был другим человеком. И что с того? Марли что, не решили бы рано или поздно нападать на остров? Микаса прожила бы долгую и мирную жизнь в безопасности, если бы он не сделал всё то, что сделал? Он сам смог бы наслаждаться жизнью, пусть и с ней, но в сраном загоне для скота? Когда пальцы пощекотало чем-то тёплым, потребовалась секунда, чтобы понять — он снова вспорол ладонь ногтями. Тряхнув рукой, Эрен заставил рану затянуться, и зажмурил глаза. Шиганшина кардинально отличалась от города-призрака Квинты. Он везде слышал топот: беготню детей у канала, тяжёлый шаг мужчин, бредущих домой к семьям, спешку женщин с закрывающегося рынка. Какие-то дети сновали вокруг — хотелось вернуться и поужинать, но желание урвать ещё несколько минут игр во дворе было сильнее. С каждой минутой, что Эрен стоял, не совсем готовый собраться и идти дальше, вокруг становилось всё тише. Наверное, он уже начинал привлекать внимание — мол, «что это за дятел, вставший посреди дороги?». Ну и конечно, хрена с два его бы оставили наедине со своими мыслями. Совсем скоро до него донёсся звук усталого бега Флока Форстера, и у Эрена просто не было сил скрывать своё раздражение. Он открыл глаза, одновременно глубоко вдохнул, и на глаза тут же попалась какая-то женщина, с плетёной корзинкой на одном локте, а с другого бока она придерживала едва ли полугодовалого малыша. Тот был уже достаточно взрослым, чтобы самому сидеть и бегать голубыми глазами по чему-то, что привлекало внимание — достаточно взрослым, чтобы быть примерно одногодкой того ребёнка, которого он видел в Одихе ещё в утробе матери. Флок медленно обошёл стороной и остановился справа. — Как-то не настолько торжественно, как в Ялкеле, правда? Эрен смотрел вслед матери с ребёнком — малыш схватил её заплетённый хвост и с восторгом сунул себе в рот. В голове пронеслась старая цитата. — Не примут пророка в его родном доме. — Что? Эрен безучастно цыкнул. — Ты же хотел налаживать отношения с церковью? Начинай изучать Писание. — Я не… Эрен, иногда ты говоришь, как сумасшедший. — А как ты рассчитывал, что я буду говорить? — ноги внезапно смогли двигаться, и он пошёл дальше. — Ну… ладно, логично, — покачал головой Флок и пошёл за ним. — А ты куда идёшь? — Сам-то как думаешь? К своему дому. — А. Большинство людей в этот момент деликатно бы уточнили, не хочет ли он провести этот глубоко личный момент в одиночестве — но Флок был уверен, что его навязчивая компания поможет ему, а у Эрена не было сил рявкнуть на него. Да и хрен с ним. Эрен не пытался возобновлять беседу, и Флок понял намёк. Остаток пути прошёл в тишине — не в гробовой, Шиганшина ведь не город-призрак — но он улавливал звуки из домов; наверное, каждый десятый был занят жильцами. Солнце спускалось к горизонту всё ближе, облака окрасились в красный. По мере приближения к черте города, ущерб становился всё значительнее: черепица потемнела от пепла, от зданий остались взорванные руины, на улицах валялись обломки, мало чем отличавшиеся от сломанных ворот, которые разрушили его дом. Насколько он знал, город уже успели кое-как прибрать, но если вот так Шиганшина выглядела после двух недель активного приведения в порядок, то на что она была похожа сразу после всех беспорядков — думать не хотелось. И его дом тоже не остался нетронутым. Никто до сих пор не убрал булыжник на его руинах. Для того, чтобы попасть в подвал, его не надо было убирать — а после подвала ремонт дома стал последним, о чём он мог думать. У него была куча возможностей восстановить дом в рамках помощи в восстановлении всего района, но… это казалось неуважением. Как будто изменение места маминой смерти могло как-то осквернить память. Он никогда не обсуждал это с Микасой, и раз уж она никогда не поднимала этот вопрос сама — он предпочёл думать, что она того же мнения. Это ведь так на него было похоже. Весь этот пафос о памяти мёртвых, их уважении, не имел никакого смысла. Какое он имел право пытаться сохранить память о маме, если он уже наплевал на неё и стал монстром, на которого даже она не стала бы смотреть? Если он уже знал, что она умерла только по его вине. Неужели ему нужна была память об убийстве мамы? …Но такая память нужна была Микасе. Словно поезд, съехавший с главных рельс, его разум тут же перешёл к этой мысли — самая замечательная тактика, чтобы не сойти с ума. Эрен вздрогнул от облегчения. «Микаса запомнит её так, как нужно», сказал он самому себе. «Микаса запомнит. Микаса ещё жива, и она будет помнить маму. Мама хотела бы, чтобы Микаса её помнила. Микаса достойна хранить память о маме; и память о маме достойна Микасы. Мама хотела бы, чтобы Микаса её помнила. Боже, мама так любила Микасу…» Эрен, что ты творишь? Забирай Микасу и беги! Микаса заслуживала того, чтобы её приёмной матери стоял достойный памятник. Они несколько раз сюда возвращались: один или два раза всей большой компанией, с Армином, Жаном, Сашей и Конни; чуть больше раз втроём с Армином; и чаще всего только они вдвоём. За несколько дней до отъезда в Марли они сидели здесь на парапете, где неподалёку мама когда-то развешивала бельё на просушку, и что-то ели, позволяя пальцам соприкасаться возле упаковки. Будь здесь Микаса, она бы узнала это место, даже с учётом того, что осталось от руин его дома. Скорее всего, никто, кроме неё, не узнал бы. Сверху, кажется, рухнули обломки дирижабля — или что-то ещё, что горело. Старые дубовые опорные балки сгорели, бледный камень бывших стен почернел от сажи, будто вскрытый туннель дымохода. Там, где раньше были щепки и щебень, сейчас остались кучки углей и пепла. В этом месте едва можно было узнать чей-то бывший дом. И на самом деле… это ему шло. Всё остальное Эрен тоже переломал и сжёг до неузнаваемости — всё, что имело для него какое-либо значение: внешний мир, отношения с друзьями, отношения с Микасой, даже свой старый дом — мама, пожалуйста, прости за этот бардак… Перед глазами закружился калейдоскоп из образов. Кухонная раковина. Полупрозрачные муслиновые занавески на окне рядом. Набор хорошей посуды, подаренный на свадьбу. Мамино свадебное платье, аккуратно сложенное и спрятанное в проволочную коробку под её половиной кровати — но как-то раз она достала его и показала Микасе, обещая подарить, когда та подрастёт. Коллекция вручную вышитых Микасой кукол, набор стеклянных шариков Эрена, игральные валеты, которые они не убрали с камина, стопка старых газет, которые что-то значили для папы — рядом с датами в углу было написано, что это день рождения, что сегодня Эрен сделал первые шаги, что сегодня у него снова выпал зуб (с указанной причиной, почему). Над полками висела медная посуда, на шкафах хранились подсвечники, которые родители доставали, чтобы накрыть на стол в годовщину, в бельевом шкафу хранились лоскутные одеяла, которые мама пошила из его старой детской одежды, в тарелочке в форме листа (папа привёз из Троста, потому что увидел и подумал о ней) лежало ароматное мыло для рук, которое мама всегда с удовольствием приносила домой. Он увидел каждую мелкую, возможно незначительную вещь, которая когда-то наполняла дом его детства, а теперь… может, Эрен никогда не трогал руины дома, потому что не хотел сломать иллюзию того, что всё из детства было утрачено навсегда. Но что, если что-то уцелело? Что, если какие-то физические воспоминания томились тут ещё целых девять лет только для того, чтобы потом их всё равно раздавили и сожгли в войне, которую Эрен привёл на свой разрушенный порог… Где был его дом? Не похоже, что здесь. Домом не была его старая пустая квартирка, которая ощущалась костью в горле с тех пор, как он туда въехал. И домом не была Митра — разве что на те несколько драгоценных часов, что он провёл в постели Микасы — но он поступил, как дебил, и уехал. Так, что у него осталось? Самым близким к дому за долгое-долгое время (может, с тех самых пор, как этого дома он лишился), был тот самый акварельный мир снов, который он создавал для Микасы. Он одновременно знал и не осознавал, что это выдумка — сразу верил и не верил, что он стал дезертиром, который целыми днями строил, а потом поддерживал в порядке дом для своей невесты. Месяцы воспоминаний в его голове одновременно были и отсутствовали, как незавершённая обрывочная фантазия, которая тут же стала бы цельной, если бы Микаса к нему вышла. Он думал, что этого Микаса и хотела. Он хотел попрощаться с ней, как попрощался с остальными — но был должен ей намного больше, чем простой разговор на прощание. Он был обязан ей всем: жизнью, счастьем, миром, любовью — и сам жаждал получить всё это в свои руки, выживал на энергии этого желания, а потом сам попытался подарить ей что-то взамен. Теперь он всерьёз задавался неуверенным вопросом, был ли он вообще прав? Он сидел часами и часами, и целую вечность взывал к ней, пытаясь втянуть в свою мечту, а в итоге только вызвал кучу головной боли. Ну, в принципе. Что тоже было в его стиле. Его тихое дыхание начало сбиваться. Это было не смешно — настолько, блядь, не смешно — но а-а-ах, единственное благое дело, которое он пытался для неё сделать, и то ей навредило. И почему он после этого так сильно убивался? Как будто он не знал, что так и будет! Эрен засмеялся. Он опустил глаза, какая головой, и так смеялся, что дрожали плечи. За два дня тяжёлой поездки, его ботинки были все в пыли, дерьме и грязевой каше, и сощуриваясь от света заката, не сокрытого Стеной, он мог бы принять всё это за кровь на его подошвах. Это должна была быть кровь. И как ни странно, он представлял сейчас, как же мама надавала бы ему по ушам, если бы он даже подумал наследить всем этим в убранном доме. «Мама, прости», думал он, не прекращая смеяться. «Прости за весь этот бардак! Мама, прости — мама, прости — мама, пожалуйста, прости меня — мама, я не хотел — мама, прости…» Эрен смеялся. Да зачем он извинялся? Зачем он пытался чувствовать раскаяние, которое ворошило ему кишки, которое разъедало ему плоть совсем как постельные клопы — как Саша, приворовавшая для них мясо — как будто у него было какое-то право бередить раны людям, которых он и без того страшно ранил. Разве вот это не оскорбляло их память? Рука поднялась к волосам, и он потянул, пока жжение в скальпе не вычистило все мысли. Здесь колесо дало оборот — всё, что он когда-либо делал, вся ложь, все предательства, все ниточки, за которые он дёргал, всё, что он сделал Микасе, и маме, и друзьям, и отцу, и брату, и самому себе, всё насилие и ненависть, молитвы и вопли, огонь и смерть — и завершилось здесь, на Эрене, стоящем на мощёных улицах Шиганшины, но теперь никакие стены не мешали смотреть на кровавое солнце, уплывающее за горизонт. Эрен смеялся, и смеялся, и смеялся.

VI

Она смотрела, и смотрела, и смотрела, не в силах ни сосредоточиться, ни отвести взгляд от знакомой выцветшей ткани. Матрас под ней был достаточно мягким, чтобы не ощущаться лишним давлением. Одеяло, которое Эрен прислал, совсем не держал тепло. Голова гудела до сих пор. Наконец, спустя неделю, были завершены подсчёты по всем районам. Очень много категорий. Очень много причин смерти. Погибшие при падении Стен, погибшие в Шиганшине во время штурма Марли, пропавшие без вести в Шиганшине, предположительно съеденные титанами, превращённые йегеристами в титанов, казнённые нарушители порядка. Погибшие в порту. Погибшие по пути до порта. Минимум восемь жизней было отнято её руками. Скорее всего, больше. После того, как она направила оружие на людей, рядом с которыми должна была стоять плечом к плечу, она не особо различала мгновенную смерть, тяжёлые ранения и простой удар ногой по голове, лишь бы бой закончился побыстрее, и она могла двигаться дальше, ко спасению друзей и Азумабито. Она не сожалела о том, на что пошла, пытаясь добраться до Эрена поскорее, но конкретные цифры тоже отравляли душу. За такой короткий срок в мире случилось столько смертей. «Ха, добраться до Эрена поскорее», подумала она, закрывая глаза. Она пыталась и его убить. Разумеется, на острове она об этом не думала, но… У неё не было сил выносить все эти смерти. Такое их количество. Микаса вспомнила своего папу — первую человеческую смерть, которую она увидела своими глазами. Полетели брызги крови. Он пошатнулся и тут же упал. Микаса слишком долго не понимала, что сейчас случилось, и… вот, сегодня она сидела и просматривала отчёты о том, как много других маленьких девочек потеряли своих мам и пап. И собственные спокойные жизни. На острове вне Шиганшины в ходе падения Стен погибло девятьсот двенадцать мирных жителей. Обломки разлетелись далеко, задело некоторые отдалённые густонаселённые города. За последние две недели, как это случилось, тяжело раненые либо пошли на поправку, либо на тот свет, и больничные крылья снова пустовали. В самой Шиганшине… случилось много хаоса. Задумываясь сейчас, она бы сказала, что вся битва с вторженцами из Марли, пока не началась Дрожь Земли, продлилась… минут десять? И то, половину этого времени она даже не сражалась, а была заперта в казематах с Армином и остальными. Сколько погибло солдат, сколько мирных жителей — а потом Зик пробудил титаническую отраву, и много людей погибло уже от этого. Потом титанов зачистили. И начались казни. Тысяча семьсот семьдесят один погибший под завалами в Шиганшине. Сто девяносто пропавших без вести, предположительно мертвы. Триста восемьдесят восемь солдат, что выпили спинномозговую жидкость Зика, превратились в безмозглых титанов и были избавлены от страданий. Ещё три десятка солдат погибли в активном бою. Множество детей остались без отцов. Намного больше, чем по ту сторону океана. Микаса вздрогнула — но это было ещё не всё, потому что дальше шёл порт. На корабле они этого не обсуждали, но она знала, что никто из них не остался без крови на руках — не считая, конечно, Армина, её милого мальчишки, уверенного, что можно прийти к соглашению путём диалога. Большую часть времени рядом с ней была Ханджи (наверное, по счёту они были примерно одинаковы), Конни убивался из-за убийства двух бывших однокурсников. В тот момент погибших уже было минимум девятнадцать, но на деле Микаса знала, что было намного больше, потому что никто не отменял Магата, Энни и Райнера, а также подкрепление во взорванном поезде. В отчёте их всех расписали в один ряд, и Микасе не хотелось закапываться дальше. Столько смертей всего за несколько коротких дней. На острове основной кавардак закончился меньше, чем за пятнадцать часов, но оставались люди, которые погибали медленно и мучительно от полученных травм, и они скончались через несколько дней. Теперь на Парадизе стало на сто двадцать три осиротевших ребёнка больше, и на Хистории лежала ответственность обеспечить им новый дом. Эта работа была кропотливой и утомительной, и было понятно, почему она просила о помощи. Микаса вовсе не возражала побыть второй парой глаз на подхвате… но ещё меньше она возражала против того, чтобы встать и уйти к себе. В спальне было тихо и спокойно. В голове тяжёлой памятью отдавались недавно полученные цифры, но по крайней мере, здесь можно было услышать ещё и собственные мысли. Она ни разу не была против помочь Хистории чем сможет, но Хистория в ней не нуждалась. У неё было много прислуги и помощниц, которые обязательно придут на подмогу, как только Микаса покинет столицу, и несомненно, будут много лучшим подспорьем, чем она. Она покраснела, чувствуя себя такой виноватой. Даже мысленно не хотелось отмахиваться от Хистории, как последняя холодная сука — тем более, что юная королева была так подавлена. Она же любила Хисторию, и сама хотела оказать ей столько заботы, насколько получится, и… она надеялась, что они смогут обмениваться письмами. Может, когда-нибудь она сможет навестить Хисторию на ферме. Никакая любовь и забота не меняли того, что уехать всё-таки придётся. Вещи были собраны. Одежда, которой Хистория так любезно её обеспечила, была аккуратно упакована в сумку и теперь лежала на полу у тумбочки. Остались только ночная сорочка, в которой Микаса была сейчас, и сегодняшняя одежда, которую она оставила в ванной (она старалась не думать о том, что даже без отдельных просьб всё заберут на стирку); то, что она наденет завтра и послезавтра, было уложено сверху, чтобы не пришлось рыться в сумке лишний раз. Письмо Армина было вложено в подаренную Хисторией книгу, чтобы не помялось, но пока что всё лежало на столе. Осталось решить, брать с собой шарф или нет. Яблоневое одеяло было таким мягким под её пальцами. Скорее всего, она возьмёт. Нет, она точно его заберёт. Как она могла бросить свой шарф? Могла. До сих пор Микаса не смогла заставить себя даже прикоснуться к нему. У неё не получалось даже представить лицо Армина (или Жана, или Конни, или Леви, или Райнера, или Энни, или маленьких Габи и Фалько), если бы она когда-нибудь снова его надела; если бы они вообще увидели, что она его сохранила. Она должна была его взять. Это шарф был её неотъемлемой частью с той ночи, когда умерли мама с папой. Она носила его на себе или с собой практически всю значительную часть своей жизни — не считая дней, когда жара была слишком сильной для любого лишнего сантиметра ткани на себе, но даже тогда он сохранялся где-то в безопасности и ожидании, когда она снова будет окутывать себя этой красной лентой тепла, комфорта и умиротворения. Шарф был единственным, что у неё сохранилось после жизни у Йегеров. (Если бы она надела его в Одихе, если бы пришла в нём на окраину лагеря беженцев, она смогла бы ответить по-другому? Если бы Эрен увидел её в этом шарфе, он бы спросил что-то другое?) Нет. Разумеется, нет. Дело было не в ней, а в самом Эрене. Она всегда думала, что шарф — это тепло, комфорт и умиротворение; напоминание о том, что в самом жестоком мире найдётся противоборствующее ему добро. Сейчас она больше в это не верила. Вспоминая ту ночь, она теперь видела только его жутко распахнутые глаза и пятна крови на лице. Зачем он вообще спас её? Явно не из чистого акта доброты, в который она девять лет верила. Пусть он соврал ей в ресторане, она ещё не забыла его хрипловатый голос, который твёрдо отрезал от любой веры в лучший символизм этого шарфа. Но всё же, он ведь явно пошёл на это не из чистой жажды крови. В этом случае он был просто встал с того мёртвого мужчины и ушёл — точно так же, как шёл по континенту, не оглядываясь и оставляя после себя одни вытоптанные пустоши — и этого не случилось. Вместо этого он был таким милым в следующие минуты, дни, недели после случившегося. У него не всегда получалось, но он старался. Она уже ничего не понимала. Шарф лежал на тумбочке, как самая обычная груда ткани. Микаса знала каждую деталь на нём, каждую залатанную дыру и каждый плохо закрепленный стежок. Он был далеко не новым даже в ночь, когда Эрен его подарил — шарф к тому моменту принадлежал ему уже несколько месяцев, он надевал его куда ни попадя и никогда особо аккуратным не был. Надо было его забрать. Этот шарф пролетел с ней через весь разрушенный мир. В итоге, они всё понимали, даже если не хотели признавать, что остановить Эрена не получится, и они были обязаны попытаться — и даже когда всё закончилось провалом, нужно было отдать тем людям хотя бы какую-нибудь последнюю дань уважения. Вся остальная её одежда была сожжена, даже ботинок не осталось, и она понятия не имела, куда они утилизировали её УПМ-снаряжение. Казалось неправильным… просто взять и выбросить одну из последних вещей, которые побывали на континенте. Ткань на концах была изношена сильнее, чем посередине, нити ослабли после того, как Микаса почти десять лет беспокойно теребила шарф. Где-то ближе к краю одна из нитей зацепилась и выбилась. Микаса самолично подшивала его больше десятка раз. Она всегда очень осторожно подбирала нитки, чтобы они не выделялись на фоне красной пряжи. Сколько часов тётя Карла его вязала? Сверяла ли она цвета, проверяла ли каждый новый моток пряжи, чтобы нити были одинаково мягкие и прочные? Она связала этот шарф своему сыну, определённо зная, насколько неаккуратно он будет его носить — но должно быть, была удивлена, узнав, что её вечно раздражительный и чем-то недовольный мальчик подарил его, по сути, незнакомке. Сейчас, по прошествии девяти лет, Микаса впервые задалась вопросом: почему Эрен никогда не просил его вернуть? Этот шарф был последним материальным следом, оставшимся от его мамы, и он ни разу о чём-то подобном не заикнулся. С другой стороны, у Эрена всегда были странные способы скорбеть и хранить память о Карле. Она не могла взять шарф с собой, но… должна была. Не могла — и всё же, должна была. Она возьмёт, только… надо было заставить себя протянуть руку и коснуться его. Микаса оторвала руку от одеяла, но тут же прижала чуть выше живота, зажимая кулак между рёбрами. Прямо сейчас она не могла. Было слишком скоро, как будто она ковыряла корочку едва зажившей раны. Как будто она сама тянула за швы, пока те не порвутся — те самые швы, которые скрепляли два края раны, что она получила в борьбе против мальчика, который подарил ей этот самый шарф, спустя десять минут и целую жизнь после того, как он убил двоих человек, крича, что они — грязные животные; а десять лет и целую жизнь спустя убил более двух миллиардов человек. Ей казалось, что она сходит с ума. Это количество сказал Райнер — два миллиарда с лишним. Он не знал, сколько точно (никто не знал и уже никогда не узнает), но по его сведеньям, вне острова проживало больше двух миллиардов человек. В масштабе миллиарда, то самое «с лишним», которого он не мог назвать точно, уже исчислялось сотнями миллионов. Сотнями. Миллионов. На Парадизе прямо сейчас проживало меньше одного миллиона человек. Её рука легла на горло, другая сжала запястье, прикрывая мамину клановую метку — герб Азумабито, очередной последний обрывок… нет, не одной женщины и даже не дома, но целого народа, многочисленной нации. Боже, как она могла даже подумать о том, чтобы взять с собой его шарф? …Как она могла подумать о том, чтобы его не брать? «Я возьму шарф не в память о нём», пыталась она убедить саму себя, но тогда зачем она собиралась его взять? В память о нём в детстве? Мальчишки, который его ей подарил, никогда не существовало — во всяком случае, не в том смысле, который она воображала. В память о ней в детстве? Она также не могла найти в себе сочувствия к слепой, наивной, маленькой девочке, которая предпочла не заметить кровь на его руках, на его лице, на его рубашке. «В память о том, кем мы когда-то были», прошептал кроткий голосок, и рука на горле сжалась. Если бы я ответила… Нет-нет-нет-нет. Микаса наконец отвернулась, вместо шарфа уставившись на камин и дрова внутри, сложенные в старой доброй местной манере. Но тепла она совсем не чувствовала.

VII

На солнце было так тепло. Как только его приступ смеха — сумасшедшей истерики — прошёл, Эрен тяжело опёрся на парапет, за которым мама обычно сушила бельё, и зажал виски большими пальцами. В ушах дурно звенело, в голове слышались соблазнительные свистящие песни ветра, гуляющего между светящихся ветвей старого дуба. Песни были однотонными. Ну… как «однотонными», просто какую-то часть струн будто обрезали. Пути почти каждого живого элдийца разветвлялись, уходя к тем, кто жил за островом, а те линии были перерублены наглухо. Каждое ответвление заканчивалось на не самом аккуратном отрезе. Музыка была какой-то странной. Устойчивое «фью-ю» стало каким-то обрывочным. Эрен зажал шею рукой, лениво проверяя собственный пульс. Выступ парапета был прохладным и неприятно впивался ему в плечи даже через униформу. Но так даже лучше — позволяло отвлечься. Рядом было потеплее — солнце нагрело место, которое Эрен не украл своей тенью. Пожары во внешнем мире уже погасли? Скорее всего. Сколько дней там могло гореть? Эрен всерьёз подумал о том, чтобы задать этот вопрос Флоку — тот как раз нервно отирался на периферии. В последнее время он влишком часто упоминал Дрожь Земли, как какую-то шутку, и хотелось бы спустить его с небес на землю. «Я убил больше двух миллиардов человек», мог бы сказать он. «А ты мне активно помогал, так что, считай со мной. Миллиард женщин. Пятьсот миллионов детей. Что ты можешь сказать по этому поводу?» Он промолчал. Не захотел рисковать увидеть полный пофигизм, или раскаяние, или просто попытку его, Эрена, жалеть. Сегодня он просто не смог бы этого вынести. Флок так и завис на месте, явно не в своей тарелке от того, что его горячо любимый лидер сошёл с ума — и наконец-то он стал так близок к пониманию его, как не был с тех самых пор, как Эрен вернулся на остров. Он тоже прислонился к стене, подражая позе Эрена; тот чувствовал на себе взгляд Флока, липкий пот на лбу и скопления морщин у хмурых бровей. Флок совершенно растерялся, не зная, что делать с таким Эреном — до сих пор он и так был не самым стабильным, но впервые потерял самообладание на людях. «Ты не знаешь меня так хорошо, как тебе хочется», хотел выплюнуть он Флоку в лицо. Эрен хотел швырнуть в него камень и спугнуть, как когда-то делал с бродячими собаками в лагере беженцев. Эрен хотел, чтобы рядом была Микаса. Она всегда знала, что сказать, чтобы оттащить его с разваливающегося обрыва над бурными водами; было так легко позволить им себя подхватить и унести на острые камни, но она всегда могла вытащить его обратно на сушу. Либо, она сделала бы всё только хуже. — Ты… моя семья… — Эрен… Я подумала… Он прервал воспоминание раньше, чем оно бы закончилось. Эта рана была ещё слишком свежей; настолько, что она даже не станет сильнее болеть, если лишний раз на неё надавить. Знать, что она так поступит — это одно; но помнить о том, как она говорила об этом своим нервным голосом (он всегда думал, что Микаса заберёт его жизнь рукой более твёрдой) — совсем, совсем другое. Но всё равно. Он так хотел, чтобы она была рядом. Всегда была. Он хотел, чтобы это она сейчас стояла рядом с ним и смотрела на останки их старого дома — его дома. Потому что это, буквально — его дом. Не просто «его старый дом» или «дом его детства». Этот дом был в полном его владении, в документальном смысле этих слов. В последние годы он только тратил часть своей и без того скромной солдатской зарплаты на имущественный налог. Отец позаботился о том, чтобы территория полностью принадлежала их семье ещё когда Эрен пешком под стол ходил — он сразу готовил всю почву, которую мог, пока не пришёл его час как титана. Он подготовил завещание — Эрен когда-то давно обнаружил копию в офисе нотариуса в Тросте — и получалось, что «дом по адресу Сальваторгассе 7249 после смерти Гриши Йегера переходил во владение его сына; в случае его несовершеннолетия, имуществом распоряжается супруга клиента». По дополнительным условиям, Эрен не мог выгнать из дома ни свою мать, ни Микасу (пока последняя не выйдет замуж и её не будет обеспечивать собственный муж) — папа действительно взял в голову, что они так и будут спать в одной комнате на соседних койках до того самого дня, пока Микаса не пойдёт к алтарю? Эрен никогда не думал, что его папа какой-то тупой; он понимал, что это всего лишь юридическая заглушка, которая будет гарантировать, что его приёмная дочка — единственная, которая у него когда-либо была и будет, его самый милый и самый любимый ребёнок — всегда будет иметь крышу над головой. Но всё равно, такая формулировка заставляла посмеяться. Из него вырвался новый, но уже тихий смех, и Эрен покачал головой; ну не смешно это было. Разве они не делили одну спальню, одну постель? А теперь она… Его рот захлопнулся со злобным клацаньем зубов, смех исказился в тихий рык. Флок наконец-то решил, что стоит перестоять стоять столбом. — Эрен… — Не бойся, — перебил он. — Я больше не буду ехать крышей. — Я не… Эрен, тебе надо отсюда уехать, — сказал он, умасливая голос, уговаривая. Эрен резко поморщился, сладко представляя, как каблуком своей толстой подошвы будет давить Флоку на пулевое ранение. Всем весом. Прижимая и растирая. — Я должен был предвидеть, что… это место хранит много воспоминаний для тебя. Давай, поехали. Ты был прав, город хорошо оправился и без нас. Время ещё даже не шесть вечера, мы можем успеть выехать в Фаэрт до заката… — Никуда мы не поедем, — Эрен согнул руку, надавливая на шею и чувствуя своё пульс лучше. Сердцебиение оказалось ровным, но барабанный бой в голове — нет. — Сегодня ночуем здесь. — Уверен? — Да. Флок открыл рот — Эрен даже не глядя мог услышать, как тот хватает воздух, пытаясь подобрать какие-то слова. Но в итоге он наконец-то разродился. — Ты специально оттягиваешь, чтобы мы приехали в столицу как можно позже? — Да ну, — бросил он. — И зачем мне это делать? — Ты мне скажи. Я сколько ни пытался спросить, ты постоянно меня перебиваешь или меняешь тему. — М-м. Значит, это было недостаточно понятным намёком? — Ладно, я понял. Что бы там ни было… — он не закончил, что было достаточно умно с его стороны. Собрав всё, что ему хотелось сказать, он перефразировал: — Я думаю так… чего бы ты ни избегал в Митре, это можно исправить. Но для этого нужно быть там. Эрен хохотнул. «Исправить». Если бы всё начиналось и заканчивалось только на всей обиде, которую он Микасе причинил — это одно. Эрен даже не мог сказать, что её решение полностью от этого зависело, и поэтому он зациклился на заботе о ней: во всём мире, только в отношениях с ней он ещё мог что-то исправить. Он мог наладить с ней хоть что-то, на что никто другой больше не пойдёт; его друзья даже слышать о нём лишний раз не хотели, и он полностью это понимал. Если им было проще думать, что он не кто иной, как предавший их монстр — ладно. На здоровье. Все остальные, кого он успел обидеть, уже отправились на тот свет, чтобы пытаться что-то исправлять. Но Микаса… была жива и здорова, и она до сих пор его любила. Он что-то для неё значил — и поэтому она хотела, мало-помалу, но слышать все идиотские объяснения, почему он так с ней поступал. Но этого было мало. Потому что дело было не в том, как он поступил с ней — а во всём остальном. Её бы убило стать чуть более эгоистичной? Она могла подавить хотя бы часть своего сострадания и дать место чисто человеческой гордыне? Нет, конечно, он не хотел, чтобы она утонула в тщеславии — даже при всех обстоятельствах. Он бы не стал ничего менять в её характере, но… серьёзно, её убило бы?.. …Поменьше переживать обо всех, кого он убил за океаном? На самом деле, да, убило бы. В определённом смысле, это была бы уже не та Микаса. Он вовсе не хотел, чтобы она перестала за них трястись. Он на самом деле был счастлив, что ей это не даёт покоя настолько же серьёзно, как и ему самому (иначе она не была бы самой собой), просто… хотелось, чтобы она и за него тоже переживала. С тяжелым стоном он покачал головой. Это не то; он даже в мыслях не мог правильно это сформулировать. Он никогда и ничего не хотел в ней менять, разве что, её местоположение. Проведя время в его руках, она почувствовала отвращение и разочарование, но всё же. Он хотел, чтобы она осталась там. Он хотел, чтобы она была здесь. Он хотел, чтобы Микаса была рядом. Что ж, это он ещё мог сформулировать. Было правильно, что она в итоге от него отказалась, и Эрен это заслужил. Он заслужил её отвращения. Он заслужил, что она не могла на него толком взглянуть, а когда могла — её от него тошнило. А чего не заслужила она — так это тошнить от его насильно навязанного присутствия. Он причинил ей достаточно боли, и нельзя было требовать от неё выдержать ещё больше. Он уже получил намного больше, чем имел право просить. Сейчас, пережив этот припадок безумия, его просто утомляло думать — он не хотел, чтобы она с кровью отрывала от себя последнюю привязанность, лишь бы потешить его самолюбие. — Так, хорошо, — в итоге вздохнул Флок. — Ладно, если ты не собираешься мне говорить так, то мне больше нечего предложить. Разве что… сигаретку? Для расслабления. — Боже, то, что нужно, — быстро согласился Эрен. — Давай сюда. Флок весело фыркнул, шаря по карманам. Он достал большую пачку качественных сигарет — даже Эрен присвистнул, узнав марку. — Ты вчера на привале ведь не курил. Флок криво улыбнулся. — Не-а, я их храню. Купил себе на день рождения. Эрен понятия не имел, когда у Флока день рождения, но пачка была уже наполовину пустая. — Как бережливо. Он всё ещё пристально смотрел на Эрена, пытаясь прочитать его настроение. — В основном, они ушли на этой неделе. Не то чтобы я сознательно их экономил, просто… — Последние недели были напряжённые, — сухо закончил Эрен, принимая сигарету. Флок достал спичку и начал чиркать сбоку — потребовалось три попытки и ни хрена результата, чтобы Эрен закатил глаза и выхватил спички, зажигая самостоятельно. Закончив, он швырнул коробок обратно Флоку в руки, и сунул сигарету в рот. Он никогда не испытывал особой тяги к курению, пока не застрял в Марли. На острове сигареты было трудно достать (в последние годы полегче, но всё же), а у Марли никогда не было достатка ни в месте под выращивание табака, ни в рабочих руках. Многие солдаты его полка были при упаковке под рукой — коротали часы в окопах, играя в карты на сигареты — да и Зик как-то подсунул ему вправду хорошие сигареты (которые марлийские командиры обычно прятали для себя), утоляя свои нежные фантазии о том, как он проведёт младшего брата в мир взрослых, как будто Эрен к тому времени сам не был взрослым. Эрену нравилось, как дым обжигает рот, глотку и лёгкие; вызывает лёгкое головокружение. Гул под черепной коробкой на секунду словно скрылся в тумане, и Эрен вспомнил ощущение нежных лодыжек Микасы под руками, прохладу её коленок у его лба, её руки, что крепко обхватили его и маленькие ладошки, сжатые в кулаки, прижимающие его у линии позвоночника. Он открыл глаза, окинул Шиганшину взглядом. Она кардинально отличалась от города-призрака Квинты, но к этому времени суток все жители потихоньку уходили с улиц в свои тёплые дома. Эрен склонил голову, изучая, как низкое солнце отбрасывало длинные тени по всему городу. Он никогда не видел город таким, и ему нравилось, как они пропадают в трещинах булыжника, растекаются чернилами по воде. Ему нравилось, как пучки травы окрасились в золотой, а их тонкие, как бритва, тени напоминали лапы какого-то верёвочного монстра. Ему нравилось, как в свете всё стало чётким и резким. Золото шло Шиганшине. Микаса была бы счастливее, увидев их улицу вот такой? Пока Эрен бессмысленно смотрел вдаль, Флок разбирался со своими спичками. Спустя пару секунд он прерывисто выдохнул, выпуская облачко дыма. — На что смотришь? — спросил он. Эрен дёрнул подбородком вперёд — один из местных на улице притормозил, чувствуя на себе внимание, и повернул к ним голову. То был молодой человек в гражданском, с ребёнком на боку. Флок прищурился, но в этом не было надобности. Парень не выглядел так, будто сейчас будет нападать, и даже если бы был, он бы не причинил никакого реального вреда. Эрен сейчас сомневался, что даже раскрошив темечко, можно было бы нанести ему какой-то видимый урон. Спустя минуту и ещё одну затяжку, парень с ребёнком пошёл уже больше в их сторону. С каждым шагом его лицо становилось ближе и разборчивее, но Эрен не узнавал его — вместо этого смотрел на него с ленивым интересом, забавляясь, как Флок начинал трястись. Парень остановился в нескольких метрах от них. — Э-эм… — начал он. Даже голос незнакомый. — Эрен, это ты? То есть… сэр Йегер, верно? Я… Веселье дало новый оборот. Этот человек решил, что может при Флоке назвать его чисто по имени — значит, это явно закончится чем-то громким. — Можно просто «Эрен», — позволил он. У Флока дёрнулся глаз. Парень кивнул, не чувствуя подвоха. — Я не знаю, может… Я Террал Винтер. Помнишь меня? Оу. На самом деле, Эрен действительно помнил — по крайней мере, имя. В школе он вечно видел это имя на пробковой доске, каждый понедельник были свежие новости про «Террал и Урсула ещё не разбежались». Чуть прищурившись, он вспомнил и самого паренька из поздних классов, из его детства в Шиганшине. Он был на четыре года старше, жил четырьмя домами ниже по улице. И судя по направлению, именно в свой старый дом он сейчас и направлялся. — Да, конечно, — ответил Эрен, тут же выпрямляясь и протягивая руку. Террал тупо моргнул, чуть не выронив бедного ребёнка, и спотыкаясь, подошёл ближе, чтобы обменяться рукопожатием. Его руки были мозолистыми, с грязью под ногтями — руки работающего фермера. Пока Флок тупорыло открывал на этот жест глаза, Эрен махнул рукой на мальчика — с виду двухлетнего, с каштановыми волосами и веснушками, хмурившего на него брови. — Твой? — Д-да, — чуть заторможено ответил Террал. — А, его зовут Уолтер. Уолтер, скажи дядям «здрасьте». Ребёнок вместо какого-либо приветствия резко отвернулся. Проницательный какой. — Ты назвал ребёнка Уолтер Винтер? — уточнил Эрен. Террал пожал плечами, будто извинялся. — Это Урсула назвала. При упоминании её в животе Эрена что-то всколыхнулось. — Так вы до сих пор вместе? — Ха, ну, да. Поженились уже сто лет в обед… прошу прощения, — он отвлёкся, протягивая руку Флоку. — Террал Винтер. Я, м-м-м, живу здесь неподалёку. До пролома Марии мы с Эреном были соседями… ну, знаете, в бородатые годы. Флок сменил свой смутно-недоверчивый взгляд каким-то недовольным, но руку всё-таки пожал. — Флок Форстер. Правая рука Эрена. Эрен совершил самый впечатляющий подвиг собственной воли и не закатил глаза. — О, э-э-э, ух ты, — Террал переводил взгляд с Флока на него, что начал бледнеть. Кажется, его немного затошнило. Эрен сдержал улыбку, потому что вот это было действительно забавно. — Так вы, получается… — Можешь сказать нам «спасибо» за то, что город раздолбали, — любезно закончил за него Эрен, прежде чем снова затянуться сигаретой. — Приношу извинения. — Что? Да нет, я даже не подумал, просто… — Не то чтобы мы были особо виноваты, — добавил Флок. — Никто не просил Марли на нас нападать. Эрен смерил его жёстким взглядом, потому что он их буквально спровоцировал. — Забудь, Террал. Надеюсь, ваш дом не пострадал? — Всё в порядке. Крышу немного проломило, но… могло быть намного хуже. Я вообще зачем подошёл… надеюсь, я тебя не побеспокоил, мне просто показалось, что это правда ты, и я подумал… я должен был тебя поблагодарить. — Это меня-то? — переспросил он. Несмотря на все усилия, на его лице прорывалась горькая улыбка. Террал как будто и сам не был до конца уверен, но он с уверенностью подбросил сына на руках. — Я хотел сказать, ты хотя бы что-то для нас сделал. Благодаря тебе на острове безопасно как никогда, и… я должен быть за это благодарным. Эрен пожал плечами. — Если не хочешь меня благодарить — не заставляй себя, — бросил он. Когда Флок что-то задушено буркнул себе под нос, Эрен повернулся к нему: — Я сделал это не для того, чтобы получать благодарности. Ему можно думать обо мне и недавних событиях всё, что он посчитает нужным — тем более, если его дом пострадал. — Да не то чтобы сильно пострадал! — поспешил сказать Террал, но его эти слова кажется, даже немного успокоили. Ребёнок на его руках зашевелился, прижимаясь лицом к отцовской шее, но приоткрыл глаза, чтобы больше их видеть. — Просто в детской немного обвалился потолок. Уолтер всего лишь пару ночей поспал с мамой и папой, да, приятель? Мальчик замотал головой. — …В общем, всё обошлось, всё будет хорошо. Подвал наконец-то можно разбирать из убежища во что-то более сподручное, так что, здесь не жалуемся. Флок покивал. — Но я так понимаю, в качестве убежища он успел пригодиться? — Да, конечно! Как только услышали, что летят дирижабли, забрали маленького и пошли вниз. Сидели там около суток. Мы… вообще, быстро поняли, что началась Дрожь Земли, потому что из-за чего ещё могла начаться такая тряска, но… — У вас с женой хороший инстинкт, — сказал Флок. — И ты прав, это был последний раз, когда остров столкнулся с подобными угрозами. Можете переоборудовать свой подвал под гончарную мастерскую. В мире больше не осталось серьёзных опасностей. — Не считая меня, — добавил Эрен. — Но Террал, насколько помню, был хорошим соседом. Я даже в школе с тобой не дрался. — …Да, правда, — через секунду Террал решил воспринять эту реплику как шутку. — Ну, ты в своё время с кем только на этой улице не подрался! На самом деле, я ещё… хотел спросить, потому что мы слышали… в общем, Армин с Микасой ушли вслед за тобой, да? — в ушах Эрена начало предательски звенеть, но Террал продолжал: — И было что-то про кражу припасов и взрывы в порту. Я сначала подумал «да ладно, это бред какой-то; мелкая Микаса вечно бегала за ним, чтобы нигде не встрял», но с неделю назад мы слышали, как вы всей компанией проезжали мимо города сразу в столицу, да и Урсула разговаривала с женой какого-то солдата… Я каюсь, не слишком внимательно следил за вашей политикой, но… Я не знаю, может, мне просто нужно о них заткнуться… — Нет, можешь о них говорить, — ответил Эрен резче, чем хотелось бы. — Они живы и в порядке. Я бы никогда не сделал им плохого. — А, — выдохнул он, не слишком удивлённый, но кажется, искренне заинтересованный, что с ними стало. — Так, они в итоге… поехали за тобой на континент? — Естественно, поехали. Ты же должен помнить, они бы в жизни не стали просто сидеть сложа руки и смотреть, как я… — он прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Во рту всё ещё жгло от дыма, на языке остался паршивый привкус. — Спасибо, что переживал за них, но они правда в порядке. Микаса до поры в столице, Армин живёт в другом месте. Террал слегка побледнел, но кивнул. — Тогда ладно. Рад слышать. Ты извини, если я навязался, я просто… ну, я пошёл, короче. Пора домой, а то моя мегера со скалкой житья не даст, ха-ха. То самое скручивающее кишки чувство наконец-то обозначило себя как закипающая ярость. Эрен задрожал от прилива адреналина и злобно задышал. — Как ты можешь говорить такое о своей жене? — отрезал он, словно старым охотничьим ножом. Террал тут же растерялся, начал рассыпаться в пустых оправданиях, что это просто образное выражение, но Эрен даже не пытался слушать. Он не знал, какой женщиной была Урсула Винтер, или как они с мужем относились друг к другу, но того, что знал, было достаточно: этот парень жил в доме своей юности, в который вернулся даже когда положение на острове изменилось навсегда, женился на девушке, за которой ухаживал ещё со школьной скамьи, держал на руках сына, которого она ему подарила. Всё, что должно было звучать от него в её адрес — это любовь и бесконечная, мать его, благодарность. На удивление, от взрыва его спас именно Флок. — Мы всё поняли. Ладно, Винтер, был рад знакомству. Наслаждайся вечером с семьёй. Террал попятился, держа сына ещё крепче, чем раньше, и быстро потопал в сторону дома. Эрен опёрся на парапет и снова сделал затяжку. Наверняка Флок и это хотел прокомментировать. Он сейчас мысленно перебирал всё, что увидел и услышал, пытаясь понять, в чём их самая большая проблема, и как её решить самой малой кровью, пока Эрен от безумия не отгрыз ему голову. — Микаса в столице… «до поры»? — спросил он, когда Террал давным-давно скрылся за домами и переулками. У Эрена задрожала челюсть, что он придержал подбородок рукой. Он чувствовал жар. Лихорадку. Будто кожа плавилась. Он чувствовал себя самим солнцем — статический жар пробегал по венам, обжигая изнутри. — Я думаю… к этому моменту она уже выехала, — тихо признал Эрен. Флок вздохнул с долей понимания, даже слегка раздражённо. — Эрен… — Она сказала мне, что хочет уехать, — он подогнул пальцами, надавливая кончиками на горло. Обкусанные ногти неприятно впились в кожу за ухом. — Она сказала мне… что хочет уехать. Над ними каркнула птица. Гул в голове стал громче — хоть и не таким звонким — и земля начала уходить из-под ног, будто он встал на зыбучий песок. — …И как, — сказал Флок как можно деликатнее, — ты её отпустишь? Эрен не понял, к чему вопрос. — Она сказала, что хочет уехать. Флок выглядел таким искренне сочувствующим — даже болезненно скривил рот и слегка нахмурился. — Хорошо. Но разве это хорошая идея? — медленно проговорил он. — Ты объявил перед всеми, что она — заложница и гарант. Если отпустить её на свободу, это может плохо сказаться на… — Почему ты так говоришь, как будто мне не поебать? — Эрен резко развернулся, и Флок с перепугу отступил на шаг. — Думаешь, их мнение для меня хоть на немного важнее, чем её? — Но… разве… — Я бы никогда не стал её удерживать! — рявкнул он, как обиженный ребёнок. — Или ты подумал, что я буду её насильно держать взаперти? Я бы никогда с ней так не поступил! Я бы… никогда… Слова закончились, и он отвернулся. Всё, что было перед глазами — руины его дома. Их дома. Надо было брать себя в руки. Ладно ещё смеяться в истерике, но если он прямо здесь расплачется… Как учила мама — глубоко вдыхать и выдыхать, чтобы прочистить мозги и успокоиться. Он редко вспоминал об этом упражнении, но… на самом деле, это помогало. Если бы он делал так чаще вместо того, чтобы идти на поводу у собственной импульсивности, стоял бы он сейчас на этом месте? У него перехватило дыхание от подступившего смешка, и тело совсем на чуть-чуть затряслось. На его лице расцвело подобие улыбки. — Я всё равно не думаю, что кто-то купился на этот бред про заложницу, — закрыв глаза, сказал он. — Я говорил, это тупой ярлык. — Ты был прав, — тут же сказал Флок, прикусывая щеку. — Но мы придумаем, как это обставить. Если одной девушки окажется достаточно, чтобы твой авторитет пошёл по швам, то он изначально был, наверное, так себе. Эрен то ли фыркнул, то ли закряхтел. Флок именно это уловил в его словах? Даже если нет — он явно не слепой, и заметил, в каком Эрен состоянии, так что, пусть будет. Он отвернулся от заходящего солнца. «Одна девушка» — не больше и не меньше в глазах общественности. Но если бы они видели её его глазами, насколько больше и важнее она бы стала?

VIII

Закат превратил обычное оконное стекло в янтарную призму, мягко оплавляющуюся на её плечах. Солнце отбросило длинную тёмную тень Микасы на всю спальню, на фоне аккуратного разреза красно-золотого сияния, в котором она купалась. Она стояла, прислонившись к окну и глядя на запад. Небо сегодня было самым чистым за последние дни — хоть облака тяжело висели над королевским замком, горизонт был открытым и демонстрировал прекрасный вид на закат. Даже если Микасе казалось немного неправильно стоять так и любоваться прекрасным пейзажем, её взгляд всё равно тянуло туда. Стекло было немного тёплым, воздух — холодным, и смотря на заходящее солнце, она чувствовала себя спокойнее и целее. Она ещё не обрела полную ясность мысли, но времени на все окончательные решения по поводу шарфа было ещё достаточно. Швы снимут только послезавтра. Может, она переспит с этой дилеммой, и станет попроще? Микаса вздрогнула. Сталкиваться с тем, что может ей присниться, совсем не хотелось. Но она так устала. Гул в голове стал только сильнее, тело, чуть влажное и прохладное после ванны, отяжелело и ныло в жажде расслабиться. Она хотела спать, свернувшись калачиком под одеялами Эрена. На минуту она отвернулась от солнца, чтобы взглянуть на кровать — на её собственную длинную тень и золотистый солнечный ореол, что окружал её и сиял, как корона. Само окно возвышалось над её головой, уходя так далеко к потолку, что на такую высоту можно было всунуть чердачную форточку. Микаса принялась заламывать один из пальцев; её руки были спокойно сложены у груди, ладони находились у сердца. Она… так устала. Её одолевала беспричинная тревога. На самом деле, было с десяток потенциальных причин — она волновалась за Армина, Жана, Леви и остальных, за Хисторию и недавно осиротевших детей Парадиза, её напрягала погода, непонятное состояние неба или её собственной души — и ни о чём из этом она в моменте не думала. Её мысли превратились в пронзительный гул, не сосредоточенный ни на чём конкретно, но стремящийся к чему-то иному. Она вернулась к солнцу. Когда-то давно, в далёком детстве, папа говорил ей, если поймать нужный момент на закате, когда солнце полностью уходит за горизонт, можно увидеть зелёную вспышку. Микасе всегда хотелось её увидеть. Она не слишком много думала о том, что папа мог просто рассказать ей какую-то байку. Что ж, сегодня она её не увидела — впрочем, как ни разу не видела до сих пор. Солнце полностью скрылось, оставляя оранжевое небо темнеть ещё несколько минут, пока мир не погрузился в серость. Со временем, перед глазами можно было чётко увидеть разве что пустую и заброшенную пристройку к замку, редкий сад, ныне испорченный постоянными ливнями и малый кусочек города за стеной. В окнах мерцали уютные огни, и Микаса затосковала по дому так, что сердце заболело с новой силой. Она так устала. Она потёрла обнажённую шею, нащупывая тонкую бьющуюся жилку. Стекло, к которому она прижималась, начало стремительно остывать. Металлические ставни неприятно впились в кожу сквозь шёлковую ткань сорочки, на этот раз её собственной — эта была подарена Хисторией, и Микаса тут же сменила гостевую на эту. Она дрожала, обхватив себя одной рукой; другой чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Пришлось стиснуть зубы, но отойти от окна и отправиться в постель. Она легко рухнула на уже откинутое бельё, залезла под красивое покрывало и то самое яблоневое одеяло, заранее расстеленное сверху. Кровать, простыни, одеяло и вообще всё ощущалось таким до грешного мягким, что даже слегка облегчало боль. Но не помогало с её страхами. Микаса провела пальцами по тонкой, как бумага, вышивке цветов, пытаясь запереть подступающую панику. Ей так не хотелось засыпать и заново переживать Дрожь Земли. Если бы такое было возможно, она бы и вовсе отказалась от сна, пока не окажется в кругу друзей на ферме Браусов. Армин был рядом, когда она вживую переживала те самые события, которые преследовали её в кошмарах — он бы её понял и утешил. С ними будет совсем не так, как с Хисторией — бедной, любимой Хисторией, которой пришлось бы вложить в голову слишком много ужаса, просто чтобы начать говорить начистоту о своих чувствах. Микасе становилось плохо просто от мысли пересказывать это, даже для понимания контекста. С ними будет не так, как с Эреном. Она зажмурилась, но от этой правды было не скрыться — рядом с Эреном ей стало намного лучше ночью… и несоизмеримо хуже утром. Микаса судорожно замотала головой, не отрывая лица от подушки. Вот уж о чём стоило думать в последнюю очередь. Она так устала. У неё гудела голова. Благодаря лишним одеялам она не мёрзла, и даже если всё тело болело, по крайней мере, оно было в комфорте. Более-менее терпимо. Раненая нога ощущалась просто горячей — конечно, жар был не самым здоровым, но если сосредоточиться на этом тепле, даже оно ощущалось не настолько ужасным. Она успокоила дыхание, считая медленные касания пальцев по яблоневым цветкам — и даже так, сон нашёл её не слишком быстро.

2

Эрен проснулся в полном одиночестве на мягкой кровати с тяжёлым одеялом. Он застонал и пошевелил рукой — простыни были прохладные — прежде чем уткнуться лицом в подушку, пропитанную запахом клубники и горного жасмина. Куда она уже успела уйти? Он чувствовал запах реки, долгого дождя и древесного дыма, но не доносилось ни запаха растопленного на сковороде масла, ни дрожжей в свежем тесте для хлеба — значит, она не на кухне. Простыни успели остыть — значит, она не просто отошла выпить воды. Если бы она вышла на улицу, он бы проснулся от звука входной двери (вечно там петли скрипели, сколько бы они ни смазывали) — значит, она не делала глупости вроде спонтанной прогулки к водопаду, да и она бы разбудила его, чтобы пойти вместе. Так что тогда вытащило его маленькую жёнушку из постели? Эрен фыркнул, поднимаясь в полной готовности выяснить ответ. Он не просыпался в одиночестве уже несколько месяцев (во всяком случае, испытывал то, что он мог здесь назвать «пробуждением ото сна» в том отрезке времени, который можно было примерно назвать «несколькими месяцами»), и не питал иллюзий, что у него сейчас вообще получится спать отдельно. Когда её не было рядом, его сны превращались в сплошную кровь, и кровь, и её боль, когда она говорила, что это всё — всего лишь долгий сон. Микаса, это вовсе не сон, но сказать ей это язык не поворачивался. Усаживаясь в постели, он почувствовал, как на обнажённые плечи упали длинные волосы. Так странно. Разве она не подстригла их сразу же, как они здесь поселились? Убрав упавшие на глаза пряди, он встал — и тут же задел пяткой небольшую, но красиво оформленную коробку, переплетённую проволокой, которую они хранили под кроватью. Там они сохранили прекрасный белый костюм из юбки и жакета, который Микаса носила в Одихе; свадебное платье куда более чудесное, чем он смог бы себе вообразить. Когда-то она, покраснев, призналась, что думала, как выйдет за него в чём-то другом, но на самом деле, было достаточно и этого. Старый деревянный пол скрипел под его босыми ногами; кровать не ломалась под ними — и то хорошо, но Микасе нравилось, что у места есть свой звук и «характер», что бы это ни значило, поэтому Эрен не старался их заменять. Он прошёл в коридор, замечая, что дверь в ванную открыта, но там было пусто. По крайней мере, здесь он постарался на славу, а Микаса никогда не задумывалась о том, откуда в изолированном домике в глуши появилась проточная и горячая вода. Ситцевая занавеска не полностью закрывала окно, и лунный свет падал на краю мыльницы в форме листка, которую он купил в деревне, а сверху лежало любимое Микасой жасминовое мыло. Коридор был коротким. Отдельными комнатами были только спальня, ванная и бельевой шкаф, забитый лоскутными одеялами на зиму — остальная часть дома была одной большой комнатой, совмещающей и кухню, и гостиную. Сине-белый свет струился через окна, бросая отблески на медной посуде, что он начищал до блеска, и знакомая обстановка была достаточно яркой. Микаса сидела здесь же, на низкой сидушке перед очагом, спиной к нему, но освещённая по краям волос и плеч оранжевым светом пламени. Судя по движению рук, она что-то шила — может, заготовку для очередной подушки на их постель, или…

…чинила порванный носок

…и вся знакомость ситуации

…убаюкивающие движения туда-сюда

…домашняя обстановка ослабила тревожную хватку, которая уже было обхватила его глотку, когда он проснулся в одиночестве. Эрен вздохнул, уже успокоившийся и довольный, он сложил руки на груди и прислонился боком к дверному косяку. Наверное, она почувствовала внезапный ночной прилив энергии и решила спустить его на шитьё. Его милая жена не хотела его будить. Лучше бы разбудила. Эрен не отрывал взгляда от идеальной полукруглой макушки, но его внимание цеплялось за остальную часть комнаты. Он любил смотреть на неё и подкрадываться сзади, чтобы уткнуться носом в её сладко пахнущие волосы, но ещё он любил их домик. В конце концов, поэтому он его и построил. Полка над камином полнилась случайными памятными вещичками, которые они накопили за короткую жизнь здесь — всё остальное они бросили, когда дезертировали. Лежали колечки из травы, которые он наспех сплёл для их свадьбы. Корешки билетов на поезд, газета, которую он свистнул с продажной стойки — чисто чтобы сохранить в памяти дату того дня. Идеально сохранившийся букет, который она собрала на лугу. Какие-то камешки интересной формы, которые он нашёл у реки или которые она ему подарила, краснея и сверкая глазами. Он бы не променял их ни на что. Время от времени, когда впадали в детство, они пытались играть ими как валетами или шариками. Глядя, как Микаса ритмично двигает руками, вдыхая прохладный, влажный горный запах, Эрен чувствовал себя как угодно, но только не ребёнком. В его жилах текла чистая энергия, но прямо сейчас он был удовлетворён и стоять поодаль, смотреть на неё со стороны. Поодаль сияла кухня. Лунный свет, призрачно-холодный, пробивался через полупрозрачные муслиновые занавески над кухонной раковиной. Они так и не удосужились убрать со стола после ужина (он даже на секунду не почувствовал себя виноватым), и там так и остались стоять праздничные подсвечники и посуда из одного набора, с ярко-синими цветами на кайме. Эрен ещё раз окинул Микасу взглядом (просто убедиться, что она не заметит), и в мгновения, что он моргал, посуда была сначала вымыта, потом высушена и уже убрана обратно в шкаф. Не стоило беспокоить её — она расстроилась бы, увидев наутро ещё и горку грязной посуды, а ему так не хотелось её разочаровывать. Во многом смысл жить здесь был именно в том, чтобы она не знала забот — и она не узнает; во всяком случае, до тех пор, пока он мог сделать работу сам. Его пальцы сомкнулись. Здесь он аккуратно подстригал ногти, но они всё равно впились в ладони, и он не получил никакого удовольствия от укола боли — он не смог бы, когда Микаса была прямо здесь. Полный волнения, он оттолкнулся от стены. Не стоило загоняться здесь — смысл жить здесь был в том, чтобы они оба не знали забот и обрели немного душевного покоя; да и если бы Микаса знала, что он здесь себя накручивал, она бы расстроилась. Она бы взглянула на него серыми глазами, положила свои маленькие руки ему на грудь и позволила ему ласкать свою щеку ладонью, а потом спросила, чем же поднять ему настроение. Эрен этого хотел. Он хотел её, свою вечно новобрачную, прямо сейчас. Он сделал первые шаги, слушая, как половицы скрипят под его гнетущим весом, и направился вперёд. Стены зашатались. Тихий огонь в очаге заиграл язычками, зашипел, отбросил странные новые тени, схватил края силуэта Микасы, словно издеваясь. Эрен зарычал и ускорился, половицы завыли громче и протяжнее, а расстояние до Микасы удлинялось, деформировалось без какого-либо его желания. Он уже давно должен был её достигнуть, но этот дом, этот мир, что он создал, кажется, решил бросить ему вызов. Комната бесконечно долго тянулась. Тени поглотили уголки, щели в стенах, медную посуду над кухонными тумбами, лунный свет пропал, словно кто-то задул свечку за окном, а огонь стал красным. Эрен стиснул зубы. Он тоже мог сделать всё красным. Всё ещё пытаясь двигаться, он поднял руку ко рту и тут же разгрыз зубами мягкую плоть. Это было больно, но он только объял эту боль — она его освобождала. Он сместился с одной точки, кости будто вывернуло, кровь брызгала на запястье, на подбородок, на босые ноги, на половицы, которые теперь визжали аки свиньи на бойне. В его ушах стоял крик, в его рту была кровь, но теперь он стал к ней ближе — Микаса стала ближе, она так и продолжала уверенно двигать руками, а половицы ломались под ним, раскалывались и впивались в ноги. Они лопались под ним, как ягоды — как человеческие тела — горячие, мокрые и красные, и он потянулся к плечу Микасы окровавленной рукой, но она была вне досягаемости. Он потянулся к плечу Микасы окровавленной рукой, но она была вне досягаемости… Он потянулся к плечу Микасы окровавленной рукой, но она была вне досягаемости…

I

Микаса вздрогнула, когда дверь её спальни врезалась в стену. — Что? — вскрикнула она, тут же взбрыкивая в постели и понимая, что во сне зажевала прядь волос. — Ч-что? Она потёрла глаза, морщась и пытаясь рассмотреть сквозь темноту в комнате — в её комнату влетела Хистория, вся на нервах. — Что происходит? — спросила Микаса, щурясь спросонья. Во рту отвратно пересохло, руки с ногами ощущались как-то странно. Она недоумённо дёрнула головой, пытаясь понять, чем всё это вызвано. — Прости! — выдохнула Хистория, закрывая дверь своим плечом — её руки были заняты вякающей Имир. Мать с дочерью в одинаково белых ночных сорочках тут же пересекли комнату и влезли к ней на кровать. Микаса глупо разинула рот. Что за чёрт? Она потрясла головой. — Почему у меня ощущение, что ты выкрала Имир из колыбели? — А-а… забрать ребёнка из-под отцовского присмотра, даже если ты — мама, считается за похищение? Наверное, да. Думаю, я, как королева, смогу с ним договориться… Микаса, пожалуйста, прости меня сердечно! Я думала, ты проснулась… который вообще час? Микаса, всё ещё дезориентированная, махнула рукой на каминную полку с часами, мерно тикающими под портретом какой-то давно почившей королевы. Стрелки показывали 6:32. Хистория поёжилась. — Прости, — пролепетала она. — Я просто… хотела где-то спрятаться. Вильгельм сведёт меня с ума. Микаса покачала головой и поспешила пригладить волосы. — Не нужно. Всё в порядке. Ч… кхм, — она сглотнула сухость и потянулась к тумбочке в поисках стакана воды. — Что он сделал? Хистория нервно улыбнулась. — Он самый идеальный! Я так не могу! Нет, серьёзно, он мне очень нравится, он понимающий муж и он потрясающий отец, но я схожу с ума! Имир успокаивается только ради него! Я подумала, может перенести её куда-нибудь, например, в комнату, где им даже не пахнет — а к тебе он никогда не заходил… Микаса кивнула — пальцы нащупали стакан, и она отпила глоток. — Это логично с твоей стороны. — Да, спасибо, — Хистория слегка расслабилась и уложила дочку на свои колени, чтобы та могла махать своими крошечными ручками и пинаться. — Хоть кто-то думает, что я знаю, что творю. Микаса честно надеялась, что Хистория действительно знает — потому что она сама понятия не имела. Она моргнула при виде двух мелких кулачков, чувствуя, как мягко они могли бы её хлопнуть по коже. Мысли её порхали, как перепуганные птицы, но Микаса просто выпила ещё немного воды и качнула головой; лучше лишний раз попробовать пригладить волосы. Хистория рассеянно угукала, дёргая одним коленом, но Микасе показалось, что ребёнка это наоборот, раздражало. Имир сжала мамины пальцы и скривилась в каком-то подобии разочарования. Микаса хотела бы сама взять её на руки, но тогда малышка скорее всего, заплачет всерьёз — и ей бы не хотелось до этого доводить. — Итак… — начала Хистория, оглядывая комнату. Она явно нервничала и бегала глазами по предметам интерьера в поиске, на что же отвлечься. — Я рассказывала, что эти покои называются «Адалинда»? — когда Микаса помотала головой, она продолжила: — М-м, эта часть дворца, если верить старым чертежам, была названа в честь жены короля Мариуса II. Её не так давно, лет тридцать назад, отреставрировали для принцессы Хайдемари. Да, моя хорошая? — спросила она у маленькой Имир, дёргая её кулачок. — Как думаешь, эта комната в стиле ретро? Микаса, совсем сбитая с толку, попыталась посмотреть ей в лицо. — Эй, Хистория… — Мне после коронации вечно заливали в уши историю этого дурацкого замка. Это такая комедия — в этой спальне буквально ни один гость даже не ночевал, какая мне разница, какие наследные королевы здесь спали и чьи картины они любили? Мне что теперь, этими старыми сказками укладывать Имир? Хм-м, может, правда поможет? — Хистория. Она понесла девочку на руках, сложенных колыбелькой, и начала укачивать. Имир слабо хныкала, размахивая ручками. — Это ведь поможет? Тебе же понравится, если мамочка будет с тобой разговаривать? Может, если мамочка расскажет пару унылых историй, это тебя убаюкает? Хайдемари стала королевой, переехала в покои, где сейчас спит твой папочка, забрала с собой почти все свои драгоценные художества, а потом померла от гриппа в пятьдесят два. Пуф! И нет Хайдемари. Скучища, какая скучища! Она даже не дожила до дня, когда твоя мамочка вернула себе трон. Так какая разница, кем она была? Не то что твоя мамочка! Не-ет, твоя мамочка самая крутая, ты согласна? — Ты ночью хоть немного поспала? — спросила Микаса негромко и очень размеренно, чтобы не спугнуть младенца. — Э-эх, — Хистория улыбнулась, хоть её глаза и потускнели. — Пару минут. Эта капризная леди сосёт грудь десять секунд, а потом опять просится к папе, — она тряхнула головой. — Мне приснился такой странный сон. Как будто я кладу её в кроватку, но как только отворачиваюсь, она начинает выползать, и мне нужно ловить её и класть обратно, снова и снова, без конца! Она ещё дай бог, полгода ползать не будет! Как будто мне больше трястись не о чем, чёрт! Прости, Микаса. Я немного теряю самообладание. Что тебе снилось? Микаса совсем легко отмахнулась. — Ничего такого. Кажется… дом моих родителей? — она неуверенно склонила голову. Она помнила, как там… было тепло и пахло знакомо. Место казалось знакомым, но сон ощущался чем-то неприятным, даже если она не могла понять подвох. Да и зацикливаться, если честно, не хотелось. — Не важно. Мне жаль, что ты плохо спала. Она улыбнулась, болезненная бледность ещё не прошла. — Тоже думаешь, что я своим стрессом плохо на неё влияю? — Я не буду тебя винить, всё что я знаю… Ну, я слышала разве что, если женщина много нервничает во время беременности, иногда у ребёнка бывают сильные колики в животе. Может, что-то такое?.. Хистория задушено угукнула. — Да, точно. Я здесь варюсь, как в адском котле, потому что ввязалась… — она запнулась, отвлёкшись на дочку. — Ты за это меня ненавидишь, милая? Ты сразу знала, кто твоя мамочка на самом деле? — Что? Нет-нет, Хистория, — тут же запротестовала Микаса. — Имир не ненавидит тебя! Как ты могла такое подумать? — Потому что последние два дня она только и делает, что плачет, когда я к ней прикасаюсь! — рявкнула она. Имир испугалась крика и зарыдала, от чего Хистория тут же покраснела, а потом сама разлилась слезами. — О, нет, — пробормотала Микаса, прежде чем откинуть одеяла — плевать, что нога начала тут же болеть — и притянуть Хисторию в объятия. — Я п-понятия не имею, ч-что не так, — рыдая, пожаловалась она. — Я н-не… не знаю, что для неё сделать! Я слишком самолюбивая, чтобы даже Уилла к ней подпустить, не говоря уже о совсем посторонних… Она моя дочка, а я не могу толком на руках её подержать! Я… изначально даже не хотела её заводить… Мне с-страшно, Микаса. Что, если она знает? Микаса нежно погладила её волосы, пытаясь успокоить. — Это чепуха. Я в жизни не видела мать, которая так любила бы своего ребёнка, как ты. Она просто маленькая. Маленькие дети всегда плачут, иногда вообще без причины. Она ничего про тебя не думает, кроме того, что ты её мама и ты её любишь. — Она плачет всё утро. Я её кормила, мы перепроверили её пелёнки… Она должна была просто лечь спать! Я почти не спала, и-и… меня это так расстраивает. Я понимаю, она ещё маленькая, ей надо часто кушать, а я… я такая ужасная мать. И с чего я взяла, что… — Хистория, прекрати это немедленно, — отрезала Микаса. — Ну же, тише. Я клянусь, каждая мать на этом… — она запнулась, но быстро собралась и продолжила: — Каждая мать в твоём положении чувствует то же самое. Ты не делаешь ничего плохого. Ты её носишь, кормишь. У тебя что ни минута — то вся в заботах. Ну что ещё ты можешь сделать? — Быть мамашей получше! — зарыдала она с новой силой, падая лбом Микасе на плечо. Имир так и лежала у её груди и плакала. — Я залетела, чтобы Эрен устроил геноцид — что, если Имир знает? Что делать, когда ей об этом расскажут? Она не окажется в моей ситуации, её мама всегда будет её любить несмотря ни на что, но она сама меня отвергает… Имир не успокоилась, и Хистория впала совсем в безнадёжную истерику. Она не смогла больше выдавить ни единого связного слова, и спустя минуту оставила любые попытки. Микаса просто продолжала гладить её по спине и успокаивать, стараясь не чувствовать лишнего облегчения. Её сейчас могло стошнить от самой себя. Она была ужасным человеком с точки зрения памяти всех матерей, затоптанных на континенте, но… она утешала Хисторию, свою подругу. На это её кое-как могло хватить. — Тише, — прошептала она. — Тише-тише. — Я не знаю, как мне быть, — покачала она головой. — Я не знаю, как быть мамой. Я сама понимаю, у меня стресс, я её нервирую, но я… так волнуюсь. А что, если я позволю кому-то взять её и успокоить, и брошу? Микаса, я даже не знаю, держала ли меня моя собственная мама… Она хоть меня кормила? Может, она тоже вот так думала, что меня любит, а потом скинула кому-то на руки и… больше никогда не… ни-никогда… Хистория вновь разрыдалась, как и Имир. Микаса только успокаивала её, гладила по спине и смотрела куда-то в потолок. Она была не против побыть якорем в её истерике. — Всё хорошо, — пообещала она чуть громче, чтобы перекричать двойной плач. — Хистория, ты преувеличиваешь. Ты совсем не такая же, как твоя мать, иначе ты бы об этом даже не задумывалась. Видишь, в каком ты ужасе, только думая, что маленькая Имир переживёт то же, что и ты. Думаешь, твоя мама когда-то об этом переживала? И поверь, Имир не знает, для чего ты когда-то забеременела. Это не важно. Она тебя не ненавидит — ни за это, ни за что-либо в принципе. Хистория выдохнула, прерываемая иканьем и всхлипами. — Она меня ненавидит, — уверено повторила она и отстранилась от Микасы, чтобы прижать Имир к её рукам. — Вот, смотри! Смотри! Она успокоится, как только я её отдам! Микаса на автомате приняла принцессу на руки, подхватывая под головой и прижимая её к груди. Она была такой крепкой и тёплой, и несмотря на то, что её выносили полный срок, она ощущалась хрупкой, как фарфоровая чашечка. Её плач звучал, как коротко прерываемая сирена, и она махала вокруг своими ладошками, пытаясь схватить собственные белые волосики. Микаса подвинулась, предлагая ей схватиться за свой палец, и почувствовала на себе внезапно сильную детскую хватку. То ли из-за пальца, то ли из-за смены положения, но Имир вправду начала успокаиваться. Она не совсем перестала плакать, но вопли поутихли слишком заметно даже для Микасы — а Хистория и так была чувствительной к плачу своей дочери… Она вскинула руки, так и не вытерев слёзы с лица. — Видишь? Она хочет быть с кем угодно, кроме меня! — Ну, ну, — тут же сказала Микаса, пытаясь быстро найти этому оправдание. — Наверное, она слышит моё сердце. Ты паникуешь тридцать шесть часов подряд, это немного не та вещь, которую ты можешь проконтролировать. Это не плохо! — тут же добавила она. — Тебе просто надо успокоиться. Хистория засмеялась сквозь плач. — Так, а почему ты такая спокойная? Если кому из нас и биться в истерике… — Я уже достаточно выплакала, — просто сказала Микаса. Она медленно покачала Имир — не так резко, как Хистория — и подобрала длинный шлейф детской сорочки, прежде чем намотать и плотно заправить на ножках. Микаса взяла детскую руку, что не держала за палец, и сунула себе под локоть, укутывая малышку безо всяких пелёнок. Хистория заправила выбившиеся волосы за уши и прижалась руками к своей шее. Она успокаивалась вместе с Имир, но вместо того, чтобы стать умиротворённой, она выглядела побеждённой. — Что ты делаешь? — Хочу запеленать, — Микаса несильно тряхнула плечом, надеясь, что не переступает какие-то границы. Если Хистория будет за это злиться… что ж, ей всё равно здесь остались только сутки. — Детей обычно такое успокаивает… Она покривилась. — Мне такое тоже говорили, но я подумала, что это всё стариковский бубнёж. Чтобы знаешь, мамаши держали своих детей привязанными, подальше от… не знаю, чужих дел? — Да, это тоже правда… — пробормотала Микаса. Имир переставала плакать. Её раскрасневшееся личико начало светлеть, она задышала ровнее. Микаса повела пальцем в её кулачке, и Имир сжала его крепче. — Какая ты хорошая. Тебе просто хотелось как-то себя занять? Я понимаю, быть здесь для тебя ещё не привычно… Хистория, я уверена, в этом всё дело. Она не до конца ко всему этому привыкла. Она вытерла лицо, в последний раз морщась и шмыгая носом. — Я носила её в себе девять месяцев. Я должна быть для неё самым привычным созданием на всей земле. — Ну, знаешь. Может, она не привыкла быть с противоположной стороны от тебя? Представь, если твою среду обитания резко вывернуть наизнанку — вроде пахнет так же, но выглядит, звучит и ощущается совсем не так. — Может, ты и права, — признала она. — Выше нос, Хистория… — Это так тяжко, — простонала она. — Я так стараюсь, часами вокруг неё танцую, а она… у чужого человека на руках играть начинает. — Возьми её, — тут же сказала Микаса, пытаясь передать принцессу. Хистория, хоть и приготовила руки, но сама забирать Имир не спешила. — Я не хочу портить ей настроение. Она только перестала плакать. — Она не перестала плакать, — заметила Микаса, указывая на крупные слёзы, катящиеся по вискам малышки. — Тогда давай попробуем так: помнишь день перед крестинами? Она тогда не плакала. — И была у тебя на руках. — …А ты говорила рядом со мной, и была гораздо спокойнее, — напомнила она. — Попробуй что-то рассказать. Если будешь говорить спокойным голосом, это её тоже успокоит. Расскажи… не знаю, про картины. Ты же знаешь, что и для кого здесь вешали? Хистория слабо кашлянула в последнем отголоске рыдания. — Как знаешь. Ладно. Итак… — она махнула рукой на нижний ярус потолка, что между резными балками был исписан пейзажами. — Это работа Боссара. Он написал большую часть пейзажей в королевском замке, но на мой вкус, ему надо было подумать, что существуют и другие времена года, кроме сезона жатвы. Ему покровительствовала принцесса Лизель. Она умерла родами за два месяца до того, как скончался её тесть, а её муж, как стал вдовцом, в итоге так и не женился, — рассказала Хистория почти на одном дыхании, и сделала паузу, набирая воздух. Поджав губы, она постучала пальцем по щеке. — Всю религиозную тематику, вроде портретов Марии, Розы и Сины, писал… Антон Марти? Или как там его. Это было ещё во время постройки самого замка. В монологе ей действительно полегчало. Микаса внимательно следила, как выравнивалось дыхание Хистории, и на щеках высыхали слёзы. — Церковь успела заказать их до повального стирания памяти, — продолжила она. — Но я думаю, что дописали портреты уже после, потому что символика не вяжется с сюжетами Писания. Это мне тоже в голову вдалбливали. Эти старики-стеноверцы иногда такие долбанутые бывают… Эх. Вот, видишь, на фоне портрета Розы цветущие яблони? Это имеет смысл в контексте стены Роза, потому что на этой территории много яблоневых садов. Но на старых иконах яблони изображают с Синой, потому что это она издавала указы и помогала засеивать поля взамен того, что вытоптали племена элдийцев. Хистория рассказывала ещё несколько минут, пока напряжение медленно её отпускало. Плач Имир сменился лёгким хныканьем, и Микаса медленно протянула её, прижимая к груди Хистории. Та тут же её подхватила — когда Имир взвизгнула от передачи, Микаса испугалась, что сейчас снова начнётся материнско-дочерняя истерика, и придётся повторять заново. — А чей это портрет? — поспешила спросить она. — Над камином. — М-м? — часть нервозности ускользнула, когда она переключила внимание в сторону портрета какой-то миловидной женщины с карими глазами, в напудренном парике и с маленькой собачкой на руках. — Хм-м, это королева Жанна. Первая. Её… падчерица потом назвала свою дочку в её честь, и Жанна-младшая, когда её выдали замуж за какого-то кузена, стала королевой Жанной II. — Падчерица, даже не родная? — продолжила Микаса. — Её, наверное, семья мужа сильно любила. Хистория вздохнула. — Ух, я не могу сказать точно. Муж её определённо любил, и его дети в ней души не чаяли. Она была для них матерью больше, чем их настоящая мама, — она рассеянно дёрнула руками, подбрасывая Имир, которая уже совсем затихла. Она прижалась к маминой груди, как будто пыталась зарыться в её кожу. — Ну, знаешь… Хистория исподтишка бросила на Микасу такой заговорщический взгляд, который обычно ассоциировался со сплетнями — но какой в этом смысл? Эта женщина умерла как минимум семьдесят лет назад, а Микаса никогда не интересовалась историей королевской семьи. Даже в школе Шиганшины они разучивали имена прошлых королей, но королевы толком никого и никогда не интересовали. — Жанна фон Баур, — прошептала Хистория, взбудораженная потенциальным скандалом, — была их гувернанткой. Сильно задолго до того, как стала королевой. На самом деле её отец был обычным портным, а она сама, по слухам, работала в борделе, но она была настолько красивой, что её хотели куда более важные мужчины. И вот так она оказалась в постели самого короля, — она пошло хихикнула, щёки и глаза ещё были нездорово-красными, но Имир хотя бы не плакала от новой тряски. — Может, это всё враньё; в конце концов, какой король женится на вчерашней проститутке? Но как бы там ни было, она закончила во дворце, якобы её наняли гувернанткой для королевских детей. А когда королева Эрменгарда скончалась «при загадочных обстоятельствах», и траур окончился, Жанна тут же пошла к алтарю. Микаса хмыкнула, поглаживая Хисторию по плечу. — Как подозрительно. — Очень! Поэтому её не любил никто, кроме её новой семьи. При дворе её терпеть не могли, но что ж поделать? — Хистория набрала воздуха, и на долгом выдохе вздрогнула. Напряжение сошло с неё мурашками по телу, а Микаса пыталась понять, к лучшему это или нет. Откинув золотистую макушку, она улыбнулась: — А смотри, ты правду говорила. Она больше у меня не плачет. Микаса только покачала головой — ну конечно, Имир ведь ещё неразумная малышка. Но ей тоже полегчало — во всяком случае, больше не приходилось насильно принимать на руки чужого ноющего младенца — и в комнате стало тихо. Было бы неплохо попробовать уложить её. Микаса сейчас чувствовала… что-то, похожее на… Нет, не счастье. Может, где-то около того, но чувство не окончательно оформилось и ускользало сквозь пальцы. Это можно было сравнить с чувством приземления. Она сделала что-то полезное. Она помогла подруге и одному беспомощному младенцу… из скольких живых оставшихся, тысячи от силы? Микаса тяжело сглотнула, прикрывая глаза. Теперь она окончательно проснулась и, хотя у неё не было чёткого расписания, ей надо было умываться и переодеваться. Потом придут проверить ногу (в последний раз, прежде чем снимут швы), и нужно будет чем-то себя занять на несколько часов, пока не придёт время снова засыпать. А потом она поскачет наперегонки с солнцем. Уже завтра вечером она может быть в доме Браусов. От этой мысли кишки словно пронзило раскалёнными вилами. «Как, завтра?», яростно завопил внутренний голос. «Завтра, которое завтра-завтра-завтра? Но… но…» Вдыхая, Микаса учуяла что-то похожее на запах детства. Въевшийся дым и дождь. Речная тина. Память была такой сильной, что у неё почти закружилась голова, будто в волосы зарылись чьи-то сильные пальцы и резко потянули назад. Возле фермы Браусов была река. Когда она приедет, уже может лежать снег — а снег с дождём пахли вовсе не одинаково, хоть и достаточно близко. Она вспомнила, что ей снилось — те смутные образы, странные звуки, которые обычно издавали тёмные горные леса в ночи. Когда Микаса была совсем малышкой, у них дома была свинка. Ей снилось, как эта свинка визжала. Во сне она… как будто вернулась домой, со всем этим горным воздухом из детства, но она бы не сказала, что была ребёнком. Значит, это был не дом? Она вообще могла вспомнить чувство такого домашнего уюта? Она помнила Эрена. Со вздохом она заставила себя открыть глаза. В горле снова пересохло, из конечностей будто кости повытаскивали. На что она рассчитывала, обращаясь к этим мыслям? И без того, она скоро снова будет в горах. Чем скорее она уедет — тем лучше. Завтра-завтра-завтра?.. — Я не думаю, что имеет смысл провожать тебя до твоих покоев, — сказала она Хистории. — Оставайся здесь столько, сколько захочешь. Тебе пойдёт на пользу иногда выбираться из одних и тех же четырёх стен. Хистория рассеянно кивнула — всё её внимание было поглощено Имир, как будто не верилось, что она больше не плакала. — Могу сказать о тебе то же самое, не запирайся здесь. Солнце взойдёт примерно через час, хочешь подняться на купол и посмотреть на рассвет? Звучало, как лишние телодвижения, если честно. Микаса повела ногтями по уже немного выбившейся вышивке цветов на одеяле, но идея была хорошей. Чем скорее она уснёт — тем скорее проснётся, ей снимут швы, и она навсегда отсюда уедет. Эрен вернётся завтра, и он не хотел с ней прощаться. Если сегодня она сделает много лишних телодвижений и устанет, у неё будет меньше времени загоняться по этому поводу. Меньше времени, чтобы из-за всего этого плакать. «Чем скорее я уйду», напомнила она себе…

II

— …Тем лучше, — закончил Эрен, толком не слыша самого себя. — У нас куча работы. Краем глаза он видел, как Флок пытается что-то в нём высмотреть, но даже если у него были какие-то комментарии по поводу того, что Эрен с ходу выдал приказ уезжать, хотя вчера требовал, чтобы все оставались подольше, он решил их придержать. Эрена это не интересовало. За несколько минут они выехали из города, отдохнувшие лошади вели их к востоку и северу, по дороге до Фаэрта. Кто-то из группы обследовал территорию в радиусе мили, так что, Шиганшину можно было спокойно покидать. Эрен ехал с закрытыми глазами. Они ехали по краю поля, на котором раньше играли они с Микасой и Армином; на котором они с Микасой собирали хворост; на котором Микаса плела свои веночки из цветов для них троих, или только для него и себя. Она сидела там, позволяя ветру запутывать в своих волосах загулявшие цветы колокольчика и смотрела своими огромными глазами, как Эрен подбивал Армина погоняться до дерева, зная наверняка, что прибежит первым. У неё были цветы в волосах, цветы в руках — а иногда она приносила венки домой, и они играли с ними в принца и принцессу, или короля и королеву. Возможно, пара таких венков сохранились где-то в коробке на дне гардероба их спальни ещё со времён пролома стены Мария; может, они чудесным образом не пострадали и успели высохнуть до состояния хрупкого, как стекло — конечно, пока Эрен не устроил в городе огненную бойню и окончательно не разрушил то немногое, что от дома ещё оставалось. Эрен не смог бы вынести вида этого сраного дерева на холме — не сейчас-не сейчас-не сейчас — поэтому не смел открывать глаза. Он не оборачивался и не смотрел, как Шиганшина исчезает за холмом и предрассветной темнотой. Был самый непрозрачный шанс, что это действительно последний раз, когда он сюда возвращался. В Шиганшине всё стало намного хуже. Или лучше. В любом случае, усугубилось. Во что бы оно ни превратилось, он был сломан, обескровлен и сожжён — и ему бы хотелось утонуть в этом ощущении с головой. Если бы он только смог до неё дотянуться… Его сегодняшний сон был намного ярче любой из акварельных фантазий, которыми он давился в Дрожи Земли. Дом был прежним, все мелкие детали, которые он запомнил, были куда ощутимее, чем он ожидал — Эрен даже удивился, проснувшись без заноз в ногах — но несмотря на все усилия, с которыми он этот дом создавал, он был всего лишь эхом. Леди этого дома имела куда более важное значение. Микаса была… была так… Он не мог сказать, к худу или к добру, что она сидела спиной и он так и не смог дотянуться. То, что он никак не мог подойти и обнять её, сводило его с ума и навевало панику, но учитывая, что это приснилось ему в Шиганшине… В Дрожи Земли он ведь даже толком её не видел. У него была подсознательная уверенность, он точно помнил, что они живут здесь вдвоём — и за все эти дни он активно существовал не больше часа, в который он сидел один на улице и чистил рыбу. Он отлично это помнил с тех самых пор, как вернулся с Путей, память была такой тёплой и приятной, и он с лёгкостью мог вернуться туда ещё раз, но… это всё ещё было сном. Хорошим сном, въедающимся в память, желанным в его сердце и душе — и всё же, сном. Ему всегда чего-то не хватало. В Шиганшине было совсем не то. Не в последнюю очередь по той причине, что это было ночным кошмаром. Ему стоило радоваться или беситься? Он бы многое отдал за то, чтобы вот так спонтанно оказаться в прекрасной горной местности, которую нарисовал для Микасы — но что ему надо было делать, проснувшись одному? Он не открывал глаза, пока не начался рассвет. Солнце кое-как показалось из-за горизонта, сияя над персиковыми облаками. Его глазам бы ничего не сделалось, но и восход солнца его не особо интересовал — так что, он слегка откинул голову, замечая высоко в небе серп убывающей луны, совсем одинокой, потому что солнце прогнало все звёзды. В холодном утреннем воздухе не чувствовалось и грамма тепла, но Эрен о нём и не просил. Он чувствовал лихорадку, туман в голове, как будто его частично вырвало из собственного тела. Ему было противно чувствовать, как одежда натирает кожу, как ноги, не отдохнув до конца, начинают ныть от новых нагрузок. Но найдя глазами луну, он вздрогнул, прежде чем…

III

…Судорожно приняться натягивать края кардигана. Вода была ледяной — и даже приятно смягчая горящую кожу вокруг раны, на фоне не отапливаемой галереи и холодом, от которого она не могла отделаться уже несколько дней, Микаса чувствовала себя так, будто её швырнули в снежную бурю. Леди Бек ни слова не сказала, только гудела себе под нос, промывая швы. По крайней мере, сейчас Микаса могла согреться хотя бы от солнца, что проникало через окна. Небольшая лужица света не достигала того края дивана, где сидела старшая медсестра, но та была укутана в свою серую сестринскую форму с головы до пят, и кажется, не чувствовала никакого дискомфорта. Микаса повела плечами, чувствуя лёгкую зависть. Ей хотелось под одеяло. Проверка и чистка швов были делом быстрым — не более нескольких минут — и едва всё закончилось, медсестра задала процедурные вопросы: болят ли синяки, как она спит, что с аппетитом, не нагружает ли она себя. — И пожалуйста, — строго сказала она. — Если слишком болит, не пытай себя. Будь моя воля, я бы оставила при тебе кого-нибудь из моих девочек, чтобы на подхвате была. Но я не хочу потом получать, так что… Микаса была рада, что с ней никого не оставляли, но ей всё равно стало любопытно. — Получать? В смысле, выговор? — Понимаешь, дитя, я не хочу угнетать тебя лишним надзором, — уклончиво сказала она. — В прошлый раз у тебя только ножка разболелась — мы уже думали, за твоё испорченное настроение Эрен Йегер прикажет нас повесить на площади. Микаса резко дёрнулась, врезаясь спиной в диванные подушки. — Господи, милая, — леди Бек нахмурилась. — Я же несерьёзно. Пульс застучал в ушах быстрее, чем у перепуганного кролика — даже думать было практически нереально. На неё стеной обрушилось неверие в эту попытку успокоить, вперемешку с опустошающим ужасом. Несерьёзно. Она так широко открыла глаза, что стало больно. Несерьёзно? Леди Бек вздохнула. — Прошу прощения, миледи. Я позволила себе лишнее. Микасу не так сильно потрясло бы, если бы медсестра отвесила ей пощёчину. И это было бы намного заслуженнее. Несмотря на все попытки убедить, Микасе было так легко поверить, что это было далеко не шуткой. Эрен, что ни делал и что ни чувствовал — мог бы убить ради неё. Её пальцы подогнулись, тёплые костяшки прижались к бёдрам. Она смотрела куда-то вверх и в сторону, в сторону окон второго этажа, откуда и лился солнечный свет, прерываемый только деревянными ставнями. За все годы, что они провели вместе, ей никогда не нравилось осознавать, на что готов пойти Эрен, чтобы её защитить. Она не могла просто отмахнуться от этого, как от собственного бурного воображения — не тогда, когда их знакомство буквально началось с того, что Эрен хладнокровно перерезал взрослому мужчине горло. В тот момент она сделала всё, чтобы не зацикливаться. Эти люди убили её родителей, а её саму собирались продать туда, где лучше бы умереть побыстрее, даже если в девять она не понимала весь ужас. И не только Эрен тогда убил — но она убила тоже, чтобы спасти ему жизнь. Ей не нравилось об этом вспоминать. Поэтому она не верила, когда кто-то говорил, что «Эрен может убить» и «это несерьёзно». Он мог убить. В детстве от этого было так легко отмахнуться — ей не нужны были громкие знаки внимания от него. Она с тех пор сама могла себя защитить, хоть от школьных хулиганов, хоть от слишком глазастых мужчин из лагеря беженцев; и не только себя защитить, но и самого Эрена с Армином. Эрен в юности мог орать, выпендриваться и бить себя в грудь, вставая между ней и любой опасностью, но ей не приходилось воспринимать это слишком буквально. Ей не приходилось сталкиваться с тем, что он действительно встанет за неё, как за слабую. Разумеется, он всегда был готов достать ножик из ботинка и воспользоваться по назначению, но было легче оттащить его за воротник и дальше не думать. Но они из этого выросли. Эрен не был юным и крикливым, наперевес с кухонным ножом. Когда солнце ударило в глаза, она зажмурилась и слегка отвернула голову. Под закрытыми веками то и дело вспыхивало зелёным и красным. Поступив в армию, не имело такого уж большого значения, что Эрен способен убить ради неё. Она тоже была готова убить — и ради него, и ради Армина, и ради защиты толпы эвакуирующихся гражданских. В их жестоком мире надо было делать немедленный выбор и спасать жизни — здесь не было места колебанию или сдержанности. В тот день, услышав Райнера и Бертольда на стене Роза, она вновь совершила эту ошибку и извлекла из неё урок. А дальше… Она вспомнила поле у стены Мария, это было в тот же день. Её рёбра были переломаны хваткой гигантского кулака, сердце обливалось кровью, глаза были красными из-за лопнувших сосудов, Эрен в полном шоке смотрел на неё, пока она благодарила его за всё. Абсолютно просто он закрыл глаза, отвернулся от неё и встал; хриплым голосом дал ей то самое обещание. Когда он с рёвом бросился на титана о пятнадцати метрах, в единственную секунду между ударом его кулака и реакцией, она почувствовала самую сладкую и пронзающую печаль — в тот момент она действительно поверила, что сейчас он умрёт, пытаясь спасти жизнь ей. Уже потом она поняла, что так он собрал всю свою волю в кулак. Ничто другое не смогло так заставить его встать и действовать — и, хотя не все этому были рады, никто особо удивлён не был. Так что, да. Эрен мог убить за неё. Она вспомнила Армина. «Эрен, прости! Из-за нас тебя загнали в угол!» Вспомнила Жана. «Не нужно убивать всех ради нас!» (Ах, её милые, любимые мальчишки. Армин и Жан, самые умные и храбрые, лидеры их маленького альянса. Она так скучала по ним.) И что Эрен ответил? На все их просьбы, на её мольбу просто вернуться? «Я свободен». Он собрался лишить весь внешний мир свободы, чтобы отвоевать свою собственную — так он описывал Дрожь Земли — а их оставил вольными делать всё, что пожелают. И он не соврал: он не мешал им его догнать, позволил на себя напасть. И что, это кому-то помогло? Нет. Им было даже некому молиться. Он подпустил их как можно ближе, чтобы они посмотрели на происходящее, попытались с ним подраться (он так любил хорошо подраться), и она даже не пыталась притворяться, что понимает, чем он это мотивировал и что с этого получил. Всё, что она поняла — насколько ничтожно Эрен ценил чужие человеческие жизни. Может, он сделал это не ради их защиты, или конкретно её защиты. Но он уважил их выбор так, как не уважил ничей другой. Он и бровью не повёл, лишая внешний мир свободы, но их свободу даже не тронул. Все эти мысли об Эрене, свободе и том, что он сделал с ними и с остальным человечеством, концентрировались в одну большую воронку, от которой у Микасы болела голова, но результат в центре этой воронки всегда оставался неизменным — Эрен правда сделал для них всё, что мог. Эрен мог убить за неё. У неё не получалось это отрицать. Кем бы она ни была для него, это всё ещё на голову выше любого постороннего. Он не глядя убивал детей и младенцев за то, что они родились не на той стороне океана — он бы убил старую медсестру за то, что та уязвила гордость Микасы? За то, что та оставила бы при ней какую-то девчонку и тем самым унизила бы до слёз? Микасу так затошнило, что она порадовалась, что ещё не ела. Её могло сейчас вырвать. — Значит, «несерьёзно», — ровно отчеканила она. Медсестра вздохнула и ничего не ответила. Микаса больше не знала, что Эрен мог сделать ради кого-то, а что делать бы не стал. Наверное, никто этого не знал. Но это было не той темой, о которой можно было отпускать несерьёзные комментарии. Она судорожно вдохнула. — Я поняла. Нужно отдыхать и есть, поменьше ходить и напрягаться. Что-то ещё? Мне завтра снимут швы? — Да, если ты не разорвёшь их сегодня, — устало подтвердила леди Бек. — Спокойней, милая, ты до сих пор выглядишь такой измождённой. Ты всегда такая бледная? — когда Микаса неопределённо пожала плечами, та только хмыкнула: — Собираешься ехать к своим друзьям? — Да. — Ну что ж, где бы они ни были, надеюсь, там ты наконец-то отдохнёшь, как полагается. На неё накатила такая усталость, что на секунду Микаса пожалела, что Хистория не дала ей доспать… но с другой стороны, сколько в том сне было отдыха? Ей снилась какая-то напрягающая чушь. — И я надеюсь, — искренне сказала она. Неужели та ночь, что она провела на руках у Эрена, была последней, когда она спала спокойно? Её руки опустились к коленям, и она бездумно начала перебирать свои пальцы. Он сегодня хорошо спал?

IV

«Если я брошусь из седла мордой вперёд, меня это вырубит?», задал он мысленный вопрос в никуда. «Меня это вернёт в тот самый сон?» По лесу Гигантских Деревьев можно было передвигаться относительно на автомате — места между деревьями хватало с лихвой, чтобы вместить их отряд всадников, да и сохранилась дорога, заброшенная, но когда-то выложенная для перевозки грузов между районами. Она пролегала не совсем уж вплотную к Стене, но, когда встал вопрос, Эрен отправил двоих из группы ехать вдоль бывшей Марии (смотреть, что там вообще происходит), и встретиться в Фаэрте, чтобы два раза там не ездить — а потом вернулся к витанию в облаках. Он должен был просто достаточно захотеть. Он полностью контролировал Пути во время Дрожи Земли, и именно тогда создал там свою мечту. Вчера вечером… наваждение случилось из-за его истерики в Шиганшине? Как бы то ни было, он на деле выяснил, что мог вернуться в домик, и при желании мог снова его воссоздать… Но не закончится ли это катастрофой? Допустим, он вернулся бы в домик полностью осознанно — что дальше? Допустим, там будет Микаса; её версия, которая не будет сидеть спиной или скрываться за силуэтами — что ему делать, когда он будет неизменно просыпаться в одиночестве? «Хорошо, что в первый раз это случилось не рядом с ней», слабо подумал он, расцарапывая ногтями ладонь. Его сломало просто столкнуться с её настоящей реакцией на него, но, если бы пришлось это выдержать после самых красочных и подробных воспоминаний о месяцах, что он был её мужем… он даже думать об этом не хотел. Это был бы полный кошмар. Это было бы до смерти неловко. Он мог справиться с тем, что в нём видели монстра или сумасшедшего, но ему не хотелось выглядеть идиотом. Она бы, скорее всего, расплакалась. Оказавшись полноценно в этой мечте, она просто не смогла бы не понять, что он позволил бы ей остановить Дрожь Земли; он позволил бы ей вообще всё предотвратить, даже Либерио — хоть это было невозможно, но у неё была эта власть. Но раз уж она этой властью не воспользовалась, он не хотел добивать её ещё и такой потенциальной возможностью. Она этого не заслужила. Если бы она расплакалась рядом с ним, научившимся утешать её слёзы так, как никто другой не сможет — что бы он сделал, когда она, понятное дело, его бы оттолкнула? Что тогда от него осталось бы? «Вот поэтому», сбито подумал он, качая ногой в стремени, «я планировал в итоге сдохнуть». И как теперь со всем этим бардаком разбираться? Даже если бы он знал, ему вообще не хотелось — но так трудно было сосредоточиться, когда этот бардак был единственным, за что он мог зацепиться в свой больной голове. «Я так с ума сойду», понимал он, но пофыркал этой мысли. Как будто он не перешёл порог сумасшествия хрен знает сколько времени назад — напротив, он уже успел вымести тараканов с другой стороны и постелил для всех желающих снаружи приветственный коврик. Мимо проносились деревья, Эрен потирал пальцы — был ли смысл так торопиться? Если он сегодня ночью ляжет спать, увидит её во сне, сможет её обнять — разве это не стоило того, во что он мог превратиться утром? На самом деле, это даже ничего ему не стоило, разве что, остатков здравомыслия, но с ними он и так был готов распрощаться. Пусть судьба или вселенная забирают, ему не жалко. По ощущениям это будет примерно тем же самым, что он испытал в последнюю ночь в Митре, и он должен был благодарить за саму возможность пережить это заново. …Но то ведь была настоящая Микаса. Не невеста из сказки на ночь, которую он себе выдумал, хоть и максимально приближено к реальности — а Микаса. Живая, настоящая, дышащая в его руках, такая же знакомая, как его собственное сердцебиение. Она плакала и тянула к нему руки; была до боли прекрасной, прохладной, мягкой, принадлежащей ему и желающей его. Никакой сон ему бы этого не восполнил. И он не мог закрыть на это глаза. В тёмном лесу трудно было сказать, который час. Солнца было почти не видно за кронами, поэтому в попытке определить время по небу, приходилось неслабо напрягаться. У Эрена не было часов под рукой, и даже если бы его волновало время (его не волновало), он бы не стал ни у кого спрашивать. Для любого интереса к окружению он слишком глубоко увяз в своих мыслях, вслушиваясь не в топот копыт снаружи, но в далёкие завывания ветра среди сияющих ветвей почти мёртвого дерева. Поэтому он полностью обалдел, когда лес расступился, а они оказались всего километрах в пяти от Фаэрта, и солнце только начало клониться к горизонту. Эрен неосознанно ослабил хватку на поводьях — его конь начал замедляться. Он чуть нахмурился при виде города совсем рядом, и совсем растерял остатки настроения, когда Флок поднял своего коня на дыбы и развернулся, приостанавливаясь рядом. Остальная группа тут же последовала его примеру и окружила их. — А с хрена мы так быстро доехали? — спросил он у Флока. Тот просиял, как будто его в этом лесу кто-то начистить успел. — Немного срезали здесь, сократили там. Твоим отличным решением ехать по лесу, милорд генерал! Буэ. Эрен отвращённо поморщился, его мысли резко вернулись в трезвую реальность, мрачность поутихла. Судя по солнцу, времени было около пяти вечера — закат будет через час, а через два совсем стемнеет даже для безопасной езды. У них было достаточно времени, чтобы осмотреть город и уже выехать к следующему пункту. Они перешли на рысь, пока Флок выступал перед ними, как торжественный гид. — Я не думаю, что там будет много чего полезного и ценного, — сказал он. — Там, конечно, не Квинта, но будьте начеку. Фаэрт специализировался на лесозаготовках и производстве охотничьих ловушек, поэтому если найдёте какое-нибудь не совсем заросшее производство, проверяйте состояние оборудования. Опять же, если будет что-то срочное под завалами — пускайте сигнальную ракету и мы разберёмся на месте. — А ещё здесь книги печатали, — безучастно добавил Эрен. В его голове отозвалась память Амшеля Рейсса, его бледные руки и ощущение впалых щёк. Эрен тряхнул головой. — Как интересно, — до тошноты заинтересовано отозвался Флок. — Нам искать станки? — Нет. Полвека назад издательство сожгла толпа верующих местных. Кто-то пустил в печать слишком правдоподобную мистику, и начался скандал. — …М-м, ну ладно. Что-нибудь ещё? — Нет, — отрезал Эрен, но потом добавил: — Сегодня мы наверстали много упущенного времени, предлагаю не тратить его на бесполезные сборища. Поехали. Пришпорив коня, он пустился галопом — позади послышались сборы остальных, и Эрен постарался, чтобы ухватить для себя хотя бы несколько минут… нет, не покоя (боже, как смехотворно), просто уединения со своим безумием, пока не началась шумная перекличка. Он потянулся ко своим воспоминаниям, но на секунду их перебила память Амшеля — уши забило постоянными упоминаниями когда-то скандальной «Янтарной ведьмы»…

V

«Юная дева, как бы ты ни хотела избежать встречи, всё же, ты оказалась здесь!» Микаса, закусив губу, перевернула страницу. Большую часть дня она провела за чтением, но пока что осилила только половину подаренной Хисторией книги. У неё плохо получалось сосредоточиться. Книга была хороша; в любом случае, ей понравилась. Дело было не в этом. Мыслями она постоянно отвлекалась от положения Швайдлеров. Швы чесались. Голова болела — несильно, но настойчиво, отдаваясь зудом в висках. У неё до сих пор немного крутило в желудке, конечности ощущались каким-то выпотрошенными из кожи и… она так скучала. По Армину, по Жану, Конни и капитану Леви, по маленьким Габи и Фалько. Даже по Энни и Райнеру. Она так скучала по Саше, что была готова заплакать за ней. Она скучала по Ханджи. Она скучала по маме с папой и по тёте Карле с дядей Гришей. Она накрылась яблоневым одеялом и свернулась на скамеечке у окна спальни, настолько близко к теплу, насколько она вообще могла в этой комнате собрать. Сегодняшняя ночь была последней, что она проведёт под этой крышей, и от этой мысли сердце так бешено колотилось, что на душе становилось только хуже. Она старалась думать об этом поменьше, вместо этого впитывая тепло одеяла, тепло солнца, разливающееся тепло с костяшек пальцев. Её глаза вернулись к странице, и она заставила себя читать слова и понимать, во что они складываются. Бедным Швайдлерам так не повезло. Микасе было правда интересно, и не только из-за Хистории. Так даже к лучшему, учитывая, что они с завтрашнего утра могут больше не увидеться — и она прислонилась головой к прохладному стеклу. Немного полегчало. «Она видела, у него было много свидетельств тому, что она распутствовала с Дьяволом и позволяла ему себя целовать, но только молчала и плакала. Главный злодей усмотрел в этом добрый знак и продолжил: — Если ты повелась с самим Дьяволом, то уж мною тем более брезговать не должна.» Микасе стало дурно. Поморщившись, она отвернулась к окну, к солнцу. Она несколько дней чувствовала себя так, будто из неё вытащили кости — будто из неё что-то вырвали, и кровь стремительно утекала в водоворот. Она чувствовала себя оторванной от берега, будто бурный ветер ворвался в её сердце и утаскивал в холодную и неизведанную пучину. Она не знала, куда деть собственные руки — поднеся их к лицу, Микаса дотронулась губами к костяшкам, и те были ещё тёплые, но недостаточно. Надо было, чтобы кто-то взял её руки в свои. Чтобы сжал их нежно, сладко, мягко и печально — но твёрдой хваткой. Если бы он мог хотя бы ещё один раз взять её за руки… Микаса вздрогнула от паники перед собственными желаниями. У неё ведь не осталось даже фотографии Эрена. От него не осталось ни строчки почерка, ни пряди волос. Единственная память о нём была в шарфе, и даже он не сохранил его запах или что-то подобное; Эрен десять лет этот шарф не надевал. Это было невозможно, невозможно, невозможно, невозможно. Теперь, столкнувшись со своим будущим как никогда близко — уже меньше суток до отъезда — ей стало страшно. Сколько часов ей понадобилось, чтобы признать, что Эрена всё-таки придётся убить? А сейчас… даже если бы она попыталась, это уже никому не поможет, ничего не исправит и никого не спасёт; наоборот, станет только хуже (что может быть хуже Флока во главе остатков цивилизации?), и мёртвым будет плевать, мстят за них или нет. Одно дело — потерять Эрена в бою, совсем другое — оставить его в мире и добровольно; пойти на этот шаг, когда он был жив и хотел её. Может, просто в компании, или в объятиях по ночам — она уже не знала, что думать, и ей было всё равно. Эрен не говорил, что ненавидит её, или что хочет её отъезда, или чтобы она скрылась с глаз. Вместо… вместо этого он сказал, что до их последней ночи он четыре года не знал спокойного сна. Он сегодня хорошо спал? Кожа ощущалась такой некомфортной, как будто пустота снаружи высасывала в себя всё её нутро — её конечности, её кости, её бьющееся окровавленное сердце. Микаса до боли тосковала по нему.

VI

Незадолго до восьми часов их накрыла ночная тьма, и почти сразу же они разбили лагерь. Фаэрт полностью скрылся в чудовищных тенях леса, лунного света едва хватало, чтобы увидеть перед глазами собственные пальцы. Сегодня от луны на небе был неполный полумесяц, но при желании можно было различить тень остальной округлости. Эрен уже подумывал отказаться на сегодня от палатки — он хотел уснуть под поцелуями луны, вдыхая ночной воздух — но с другой стороны, ему не хотелось, чтобы кто-то проснулся и смотрел, как он корчит морду во сне. В очередной раз он подумал, что на собственное счастье перерос привычку просыпаться от кошмаров с криками. Костёр развели совсем недалеко от него — очередной бекон с ячменным хлебом — и в этот раз Эрен даже не пытался разобрать болтовню. Может, все наконец-то слишком устали, чтобы активно болтать. Было бы действительно счастьем, если к нему не будут приставать, и он сможет уснуть быстрее. Он стоял возле своего коня, беспокойно барабаня пальцами по животному бедру, и смотрел, как он кормится из пристёгнутой к морде деревянной миски. В его голове была каша из воспоминаний, реплик и подвывающего нестройного ветра. Прислушиваясь повнимательнее, он даже мог расслышать там шум водопада. Он нервно затопал носком. Может, напроситься пересидеть первые часы караула? Как ему вообще спать, ему ведь столько энергии девать некуда! В далёком детстве, когда они делили одну комнату в доме в Шиганшине (дом был раздавлен и сожжён до неузнаваемости, не было единого шанса, что куклы, или шарики, или валеты, или венки уцелели), он был слишком перевозбуждённым, чтобы просто лечь вечером спать, и поэтому мешал уснуть Микасе. Ему бы стало так обидно, если бы она уснула, пока он мучается — Эрен расплылся в невесёлой улыбке, смешливо фыркнул и зажал кулак у ноющего сердца — и поэтому он делал что угодно: звал её со своей кровати, швырял в неё кукол, которых она ему дарила, или ещё что-нибудь, лишь бы отреагировала. И всегда, не то чтобы это занимало много времени, она раздражённо выползала из постели, дулась, но переходила под его одеяло. Она толкала его ближе к стене своими острыми костлявыми коленками, держала за обе руки (уже тогда они были больше, чем у неё), сверлила его своими чёрными глазами, вбирающими в себя весь лунный свет, и шептала «давай спать». И уже тогда он успокаивался. Она не была против, если он начинал перебирать её пальцы или волосы, или слишком близко придвигался к ней лицом. Она засыпала первой, даже когда он продолжал переплетать их пальцы или совать её пряди себе под нос. Но в итоге его убаюкивало её сонное дыхание, и он отключался следом. Утром он просыпался от того, что она сбрасывала с себя его ноги, потому что во сне ему надо было пообниматься, начинал корчить гримасы и жаловаться, что она разбудила — на что она ерошила ему волосы и напоминала, что вообще-то, он первый её разбудил. После пролома Стены эта привычка прожила совсем недолго. Их жизнь как беженцев была слишком тяжёлой, чтобы ему надо было дополнительно помочь уснуть, да и в кадетском корпусе было то же самое. И к тому времени, они всё равно слишком повзрослели — они даже в десять считались слишком взрослыми для таких ребячеств. Его руки были холодными. Он до сих пор чувствовал фантомное ощущение её пальцев, когда он взял её руки в свои, и мог легко представить, как поглаживает её костяшки. Эрен снова покривился. Прикусив язык почти до крови, он повернулся в сторону низкой, болезненно-бледной луны. В груди как будто что-то лопнуло, высвобождая расплавленный свинцовый наполнитель. Его кости много лет ощущались, как свинцовые, но сейчас было как-то иначе. Как будто из него что-то вырвали, и кровь стремительно утекала в водоворот. Он чувствовал себя прибитым к одному месту, будто ему в сердце вонзили кол, бросили в гроб и отправили в могилу, подыхать от жары, клаустрофобии и ужаса. Он не знал, куда деть собственные руки. Он сжимал их, пока не побелели костяшки, ладони и запястья были ледяными, и этого было недостаточно. Ему нужно было взять что-то. Это желание было таким же твёрдым, как и его характер, но Эрен знал, что способен сделать это иначе — нежно, мягко, сладко, как она захочет, если бы только она была здесь… Эрен вздрогнул от дикой злости на собственные желания. У него ведь не осталось даже фотографии Микасы. Не было ни строчки её почерка, ни пряди её волос — в отличие от него, неудачника, у неё хотя бы остался его сраный шарф, за который она все десять лет цеплялась. Это было… так невозможно. Он не верил, что это, блядь, возможно. Он уставился в дуло пистолета — и даже бровью не повёл; он стоял перед лицом вечности, перед лицом собственной смерти и лицом сотни тысяч судеб куда худших, чем спуск одного курка; и ничего из этого его больше не пугало — но сейчас почему-то стало не по себе. В прошлом ему приходилось покидать Микасу, и это ощущалось чистой агонией, но быть брошенным ею самой… его будто за шкирку на мороз выбросили. Она сама сделала этот выбор, зная, что он живой, здоровый и любит её, как будто он смог бы справиться с этим, а не остался истекать кровью, как подстреленный кабан. Она не могла сказать, что его любит — ну и ладно, ему не нужны были её слова, она могла просто обнимать его, просто быть рядом; она могла в красках расписывать, какая он мразь и монстр, и он хотел это выслушать; она могла плакать, запрещая даже пальцем себя трогать, просто рассказывать о кошмарах, где он исполнял главную роль, и он бы послушно даже руки к ней не протянул. Как бы то ни было… она не могла спокойно спать, пока они не оказались в постели вместе. Она сегодня хорошо спала? Кожа ощущалась некомфортной, будто свинцовый вес собственных костей грозился раздавить всё тело всмятку — его конечности, его кости, его бьющееся окровавленное сердце. Он до смерти тосковал по ней.