5.

      У Сережи Зотова три слабости, и последняя самая вредная и ее надо за волосы оттаскать за крушение отечественных установок на гетеросексуальность.       Сережина слабость с первого дня общая и ничья, сидит в море одуванчиков, без стеснения призналась, что скучает по дому и немного боится высоты. Заметив хмурый взгляд, обвела взглядом плечистого Зотова, назвала гремлином и умчалась разбирать вещи. Сережа даже втащить не успел. Бог знает сколько стоял с открытым ртом и сжатыми кулаками, давал обеты высшим силам. Вычислить и вытравить замысловатый сорняк, вместе с гитарой, кудряшками и бессмысленной бравадой.       Свалился на их голову идеальный Шустов и давай любовь во все стороны наносить, добро причинять безвозмездно. Сереже такие люди не нравились, часто на поверку оказывались с говнецом. Бежали от своих грешков кто куда, вот и Максим улыбался, щурился, но смотрел куда-то в сторону невеселыми глазами.       Сережа не завидовал, разве что в самом начале, совсем капельку… до бессонницы. У самого из интересного только служба в пограничных войсках по контракту. Мечтал в спорт уйти, но просрал время в армии, потом просрал колено в драке и теперь неистово тосковал по пьедесталам, на которых, в общем-то, никогда не стоял. Они бы грызлись как кошка с собакой в другой жизни, но в этой нельзя было дуться на Максима, и его бесшабашный смех, и задумчивые взгляды. Он пользовался ростом, меняя всем пододеяльники. Вылезал наэлектризованный, с видом безумного ученого, и даже у стойкого до идиотов Зотова затрещал костер в сердце.       Задушевных разговоров между ними не было. Сережа слишком хорошо сдавал нормативы, пока его «закадычного врага» гоняли по всем кругам ада. Максим не спорил и позволял себя гонять, иногда казалось, он нарочно прикидывается, чтобы вернуться поздно, потеряться среди уставших и засыпающих.       Так и вышло: один вечно бегал, другой следил, чтобы в столовой порцию оставляли. Для Зотова еда была религией и, как всякий набожный человек, он беззастенчиво посвящал в свою религию окружающих. Очень обижался, если суп оставался нетронутым, а макароны едва поклеванными. Шустов был тем еще еретиком, и справить его мог разве что огонь…       Потом ещё полёт этот неудачный, с приземлением в полыхающий лес, вместо намеченной полянки у реки.       — Одуванчик блядский! Ветер подул, и ты полетел хрен пойми куда и в разные стороны. Понимаешь? Жри, я тебе говорю! Кашу! И вот котлету! Две!       — Сереж, ну прости меня. Прощаешь?       — Да иди ты, веган несчастный…       Стоило догадаться, что жизнь вознамерилась прикончить Максима еще на первом нераскрывшемся парашюте. Или на втором, или на третьем. За Максима боялись, а когда он до пояса обгорел и выкарабкался, стали бояться еще больше.       Пока товарищ валялся на койке, Зотов таскал ему книжки, точнее, таскала мама, и книжки все были детские, потрепанные, из домашней библиотеки.       — Сережа, принеси скотч, я хоть починю по мелочи. Скотч ты можешь достать? Да можешь, ты же у меня красавец, Аполлон!       — По тыкве давно не получал? Варежку закрой. Хрен тебе, а не скотч…       Конечно, в результате принес Сережа и скотч, и два вида ножниц, и даже клей с бумагой.       — Держи, не ной.       — И не злить?       — Не зли. Расколбашу твою гитару.       Максим не боялся вспыльчивости, смеялся над быдловатыми шутками и делал это так непринужденно, что Зотов немножечко влюбился. Без всякого ниже пояса, Максим скорее был чем-то вроде чебурека для души. Сочным, вкусным и надёжным. Если кто порывался на этот пирожок посягнуть, просыпался берсерк. Редкие задиры очень быстро усвоили: подтрунивать над Серёжей опасно, подтрунивать над неудачами Максима Шустова — смерти подобно.       Установился хрупкий мир, пришло равновесие и остались позади треклятые учения. Зажили ноги, пропал с тумбочки изжеванный тюбик пантенола. Их чумной одуванчик валился с ног, не веря, что кончено. Пустят в работу, не забракуют.       Ребята из комнаты встречали с гимнами и самодельными венками из сорняков. Зотов подождал окончания торжественной части мероприятия, а потом отвел в сторону на серьезный разговор:       — Ты офигел. Термос полный, хлеб на месте. Маленький, что ли?       — Не могу, Сереж. Устал.       Посмотрел больными глазами в сторону. Не на кровать, а за окно, туда, где вовсю сияло солнце.       — Ясно.       — Правда? Пошли на построение тогда…       Особенно в Сереже просыпался зверь, когда Максима обижал Максим.       Зотов скормил напарнику припасенную шоколадку, под аплодисменты утащил в душ. Максим сопротивлялся помывке как дикий кот, он царапался и пытался сбежать, но дверь с другой стороны подперли.       Относительно чистого, фыркающего Шустова обложили полотенцами, тщательно вытерли и уложили спать вместе с гитарой. Через пять минут арестанта сморило, беспокойные руки обняли гриф, и ничего прекраснее их комната не видела.       — Ангелочек…       — Вась, прекращай, он же по-любому еще не спит.       Ангелочек дрых без задних ног, команда рассредоточилась по делам и не ждала беды. Беда пришла, откуда не ждали, аж с центральных дверей. Как его не пропустить.       Рыжая беда целилась в Шустова глазами так кровожадно, что сердце у Серёги пропустило пару ударов. Отчислят. Вещи сейчас занесёт и скажет: на выход.       — Вы к Максиму?       — Да, разбудил бы его. Слюна застряла в горле слизистой пробкой. Голос стал высоким, фальшивым и неестественно храбрым.       — Лучше попозже зайдите.       Вопреки ожиданиям — сработало. Сработало по принципу домино.       На следующий день Беда не приходит одна. Приходит целая делегация бед, и одному против них уже не устоять. Максим выглядывает из-за плеча, а куда этого долговязого спрячешь, он же возвышается, макушкой небо пробивает. Нет, за ручку не уведешь в другую песочницу. Со свойственным красноречием Сережа доложил:       — Тут, в общем, к тебе, Макс.       Комната, еще пять минут назад заполненная галдящим молодняком, становится пустой и тихой. Зотов с обреченным видом идет к окну, ему вдруг становится жарко и дурно. Не поставить непринуждённо чайник, не позвать на конфеты за круглым столом. Кипятильник, и тот спрятан, потому как вне закона. И по-хорошему, Макса надо было прятать, за матрас заткнуть. Он не старая книжка, они его сейчас разломают, вырвут по страничке, пока ничего не останется, кроме улыбки.       Три затылка и одна лысинка, по ним эмоции считывать сложно, но Сергей пытается изо всех своих десантных сил. Процесс этот надоедает очень быстро, ведь лысина непроницаема.       — Кость, а нам сколько человек надо?       — Двух минимум, Алексей Павлович.       Инструктор поворачивается, прожекторы теперь направлены на Сережу, чья кровожадность резко сходит на нет. Стоит, осознавая собственную молодость и неопытность, белый как полотно.       — Фамилия?       — Зотов. Сережа я.       — Костя, запиши Сережу Зотова, а то он меня придушит ночью.       Рыжая беда смеется, по-доброму, и черкает ровным почерком в маленьком блокноте их с Шустовым фамилии. Рядом.       — Бери одуванчика, Сережа. Инструктаж провожу лично. Сначала будет больно, но вам понравится.