4.

      Утром приходит похмелье, головная боль и желание выкинуть будильник в Тайгу с высоты птичьего полета. Пусть он там, демон, пиликает-чирикает меж сосен, вместе с кукушками. Костя с Петей того же мнения, они лежат на полу, почти обнимают общее одеяло и переругиваются, кто громче храпел. Потом все дружно вспоминают, какой великий день их ждет, и бодро собираются, чего не скажешь о Кате, у которой законный выходной, и вообще, это она храпела.       — Папа, идите вы. Просто идите, куда с утра собирались.       Она не выходит их проводить, не смахивает слезы гордости, но в сердце радостно екает от мысли, что если все пройдет гладко, будет у нее мальчишка с золотыми кудрями, как с картиночки. И сдохнут от зависти в инстаграме, потому что нет у них такого гусенка и никогда не будет.       Валера почти плачет от счастья, когда к нему с утра пораньше заваливается слишком бодрый Соколов с бойцами.       — Решился, старый лис?       — Решились.       — Эх, а какой был бы летчик, лучшие кадры из-под носа уводишь, Алексей.       Пилот в восторге от инициативности курсанта, но грустный Максим, собирающий и разбирающий парашют у него под носом, зрелище не для слабонервных.       — Только путевки бы похитрее выбить. Без кадровиков, они нас не любят что-то.       — Груби поменьше, цветы почаще дари.       — Валера, ну ты сделаешь или что?       — Не учи меня, как бумаги оформлять. Все будет. Парня предупредите, он позавчера нормативы сдавал, как бы не повесился от радости там.       Шутки шутками, а с позавчера Максима никто не видел и самое страшное — не слышал. Сбросив остатки сна, Костя мчится в сторону казарм. Дверь открывают по первому стуку, видят нашивку и молча пропускают в комнату. Взгляд невольно падает на двухъярусную кровать, на первом этаже, обняв гитару, посапывает Максим. Он спит, а мир вокруг него тоже какой-то замерший, нереальный. Застыла пыль, люди натягивают форму медленно, а открывший бугай не двигается с места, так и держит дверь распахнутой. При виде старшего по званию мальчишки напрягаются. Бугай шепчет на удивление тихо:       — Вы к Максиму?       — Да. Разбудили бы.       — Лучше попозже зайдите. Выкает, но по всем признакам готов и на хуй послать. Костю такое пренебрежение к субординации ранит в самое рыжее сердце.       — В смысле?       — В смысле он двое суток не спал. Людьми будьте.       Костя, может, и строгий, а горланить и портить впечатление не хочется. Он же с тонкой душевной организацией, поклонник Пугачевой. Успеется, пусть человек отдыхает, ему скоро в бой, летать меж облаков с будильником Соколова.