1 часть

      Восемь тысяч лет. Восемь тысяч лет провёл я в беспрерывной медитации и в непрерывных наблюдениях за ничтожным людским муравейником, за их никчемными, не стоящими и ломаного гроша делами, которым эти жалкие людишки придавали такое значение, а через час уже забывали о них. Я видел в своих астральных путешествиях, как властитель сменяет властителя, как исчезают с лица земли целые народы, как сметает их ходом неумолимого времени так, что и памяти о них не остаётся на скрижалях истории. Видел, как падают, рассыпаясь в пыль, статуи вчерашних кумиров, тиранов и императоров. Лицезрел, как эпохи сменяют эпохи, как на месте одних стран возникают другие, более могущественные, и как и они исчезают, поглощённые пучиной небытия. И мне было понятно, когда копья ломались из-за борьбы за власть или из-за спора за обладание неслыханными богатствами, но я так и не смог осмыслить, почему народы шли войной на народы, проливалась кровь тысяч воинов и десятков тысяч невинных жертв из-за странного чувства, необъяснимым образом поразившего вдруг военачальников или владетелей мира, чувства, имя которому — любовь.       Наблюдая за корчащимися в пыли своих страстей людишками, я сумел сделать лишь один вывод — любовь не даёт ничего, что было бы достойно моего внимания: ни силы, ни власти, ни достатка, ни умений, ни бессмертия. И я пришёл к выводу, что мне она не нужна, и я не буду, подобно этим жалким мешкам с костями, тратить на неё ни минуты своего времени, даром что мне отпущено его на веку гораздо больше, чем им, напыщенным презренным насекомым.       И, хотя я почитаю и уважаю Владыку, как и положено преданному вассалу, ставшему таковым не по собственной воле, но по воле судьбы, я не могу не видеть, что и он, даже он, как и все прочие ничтожные смертные, оказался подвержен этому пороку, что и его поразила эта чума, излечить которую не под силу порой даже беспощадному времени.       Слишком много Владыка проводил в мыслях о ничтожном — об этой его Аликс. Слишком много бесценных минут, которые он мог бы посвятить постижению магических искусств или усовершенствованию боевых навыков. Но нет, его аура выдавала его: как только становилась она мерзостного розового цвета, значить это могло только одно — он опять предавался думам об объекте своих воздыханий.       Не раз я радовался и ликовал, видя, как оканчивают свою жизнь с именем любимых на отравленных ядом устах несчастные влюблённые, не зря я злорадно ухмылялся, наблюдая, как бросаются с отвесных утёсов вчерашние любовницы и любовники, не вынеся мук, что причиняют им разбитые сердца. Радость моя произрастала из осознания, что меня самого счастливо миновала чаша сия, и я готов даже промедитировать ещё хоть два раза по восемь тысяч лет, лишь бы разум мой оставался чистым, а сердце холодным.       Каково же было моё изумление, когда вдруг выяснилось, что младшая дочь рагнодракона, едва вошедшая в пору Мериндиэль воспылала вдруг ко мне нежными чувствами. Уж кто-то, а я никакого повода ей не давал. Испытывая крайнюю неловкость от нежелательной ситуации, я стал обходить молодую рагнодраконицу по дуге, но парадоксальным образом, чем старательнее я избегал её, тем чаще она попадалась мне на пути. Это походило уже на какое-то наваждение.       — Даниил, я испекла тебе пирог, — протягивала мне на золочёном блюде какое-то дурно пахнущее хлебобулочное изделие в виде задницы часто хлопающая на меня ресницами Мериндиэль.       Моё счастье, что питаюсь я только чистой маной, а обычная людская пища мне не нужна! Но рагнодраконица не унялась, предлагая мне то свежезаваренный травяной чай, то ежевичное вино. И я мог бы решить эту проблему одним лишь щелчком пальцев, а точнее, остановил бы докучливую девицу, вонзив в её тщедушное тельце свои костяные крылья, и я так бы и поступил, будь она обычной человеческой девушкой, но ссориться с рагнодраконами мне было не с руки.       К тому же была она довольно невзрачной: тощей, покрытой какой-то серой, словно вулканический пепел, чешуёй, и красные её глаза перечерчивали вертикальные зрачки, отчего мне порой казалось, что смотрю я на какую-то обезумевшую кошку. И рожки едва-едва начали пробиваться, почти не видные в копне каштановых волос. Другое дело мои рога — сильные, могучие, все покрытые кольцами прожитых лет. Одним словом, ничего впечатляющего эта Мериндиэль из себя не представляла.       Владыка же только посмеивался, видя такое внимание к моей персоне, а как-то раз даже предложил дать девушке шанс. Какое неуважение! Какой позор! Да чтобы я, Падший ангел, пошёл на поводу у потерявшей рассудок самки! Нет, Даниил. Крепись, Даниил. И не такие испытания выпадали на мою долю, и не такие трудности я преодолевал!       И тут приключилась новая напасть. Все эти жалкие людишки стали готовиться к встрече Нового года. Что один год для сотен человеческих жизней, которые я пережил! Но для смертных это оказалось неожиданно важным событием, настолько, что в предпраздничную круговерть оказались вовлечены даже мудрые рагнодраконы. Каких только нелепых обрядов и ритуалов не совершалось во время подготовки к этому так называемому празднику! То молодые рагнодраконы носились целый день по пещере, украшая её какими-то гирляндами, яркий свет которых слепил даже мои выжженные, скрытые под повязкой глаза. Их мать в это время бесконечно пекла и жарила что-то на кухне, раздражая обоняние вонью разнообразных блюд. Даже Владыка облазил половину города в поисках каких-то особо ценных сковородок для предмета своего обожания — этой его драгоценной Аликс. И только я был выше всего этого, позволяя себе думать только о высоком — о том, как ещё мне услужить Владыке и как вернуть его на истинный путь — путь постижения магии Инферно.       И вот накануне наступления праздничной ночи ко мне подошла вдруг Мериндиэль и, скромно потупив алые свои глаза, протянула мне увесистый свёрток.       — Что это? — сразу же насторожился я, ибо помнил, как она пыталась напоить меня чаем с растворённым в нём приворотным зельем, отчего её малозаметные прелести вдруг приобрели для меня странную привлекательность.       — Подарок, — скромно пояснила девушка. — На Новый год принято дарить подарки, и это подарок для тебя.       — Но я не праздную этот ваш Новый год, — попытался я отказаться, отпихивая от себя свёрток в попытке вернуть его обратно Мериндиэль, — и у меня нет подарка для тебя.       — Ничего страшного, — улыбнулась она, настойчиво всучивая свой свёрток обратно мне в руки, — для меня подарком будет уже то, что ты примешь мой подарок.       Это было как-то странно и непонятно. Был во всей этой ситуации какой-то подвох. Но в чём он заключался? Я осторожно обнюхал свёрток — ничем подозрительным он не пах. Не смог я также различить и следов магии на нём.       — Бери же, Даниил, не бойся, я специально выткала его для тебя. — Широко распахнутые глаза рагнодраконицы смотрели прямо на меня с какой-то дурацкой раздражающей преданностью и обожанием.       — Ладно, — скрепя сердце сказал я, всё-таки взяв злополучный свёрток, и торопливо добавил, чтобы она не возомнила о себе невесть что: — Но это ничего не значит!       — Конечно, Даниил, — улыбнулась во весь рот Мериндиэль, — с Новым годом! Пусть он принесёт тебе новые открытия и неожиданные приятности!       Вот уж без чего обойдусь! Не нужны мне ни открытия — ни старые, ни новые, — ни тем более абсолютно ненужные приятности. Мне достаточно служить своему Владыке, и лишь это служение наполняет мою жизнь смыслом.       Когда я вернулся в свой закуток, любопытство всё же пересилило во мне все прочие чувства, и я решился и развернул свёрток. В руки мне упал кусок какой-то ткани. Внимательно осмотрев его и ощупав, я понял, что это был искусно вытканный ковёр, в центре которого помещалось… моё собственное изображение в практически полный рост. Даже сквозь повязку на глазах я смог ощутить слабую ауру, схожую с моей, которая исходила от ковра. Да, пожалуй, стоило признать, что в этом умении Мериндиэль достигла совершенства: точно так же развевались на нитяном портрете мои длинные чёрные волосы, точно так же пылали на месте глаз, навечно скрытых повязкой, сгустки сияющей фиолетовой энергии, точно так же ниспадала широкими складками ветхая мантия, и вздымались устрашающе за моей спиной костяные крылья. А окаймлял изображение искусный орнамент, вытканный по всему периметру ковра, выполненный сиреневыми, фиолетовыми, чёрными и серебряными нитями.       Я даже отошёл подальше, чтобы издалека полюбоваться на это прекрасное изображение. Да, лучшего подарка в своей жизни я ещё не получал! Хотя я вообще в своей жизни подарков ещё не получал, даром, что живу на свете без малого восемь тысяч четыреста тридцать девять лет (семейное безумие, переданное мне по наследству папашей, не в счёт). И если вначале я хотел кинуть эту тряпку на пол, чтобы вытирать об неё ноги, то сейчас мне захотелось повесить ковёр на стену, чтобы все могли полюбоваться моим несравненным, впечатляющим воображение изображением. Но вот незадача: у меня не было ни крепежа, ни инструментов, чтобы поместить ковёр на стену, и вообще я слабо себе представлял, как это делается, потому что никогда подобным плебейским трудом не занимался. Рассудив, что особого вреда не будет, я кинул ковёр на своё ложе аскета, любовно расправив складки. Прекрасно, Даниил! Пожалуй, этот подарок достоин даже того, чтобы показать его Владыке. Приняв решение, я расположился на своём ложе, приняв позу для медитации.