2 часть

      Алые глаза с вертикальными зрачками взирали на меня, впиваясь в моё лицо пристальным взором, а полные губы взывали ко мне громоподобным шёпотом: «Даниил, Даниил!» Изысканная жемчужно-серая чешуя сверкала, подобно стенам пещер, таящим россыпи драгоценных каменьев, когда украдкой пробравшийся в их таинственные глубины солнечный луч осветит их, пробежавшись своими трепетными пальцами по гулким сводам, от пола и до потолка. Волна пышных каштановых волос обдавала жаром и волнительным запахом, сулящим невиданное доселе наслаждение. «Даниил!..»       Я очнулся, как от толчка. По моему лбу стекали крупные капли пота, промочив почти насквозь скрывающую глаза повязку, а грудь тяжело вздымалась от рваного дыхания. И что-то ещё изменилось во мне, принося дикий дискомфорт, но я ещё не мог понять, что именно. Слепо пошарив по себе руками в поисках неизвестной напасти, я вдруг наткнулся на выступающий отросток, которого прежде у себя не замечал. Что за напасть приключилась со мной? Какого рода страшная болезнь или смертельный недуг это могли быть?       Пройдясь по телу руками повторно, я убедился, что никаких других изменений больше нет. Странное ответвление колыхалось, поднимая мантию на добрых пятьдесят дюймов, аккурат у меня между ног, спереди, там, где когда-то, как мне смутно помнилось, наличествовал некий орган, пригодный лишь для мочеиспускания, да и то в те былые далёкие дни, когда я питался ещё не одной лишь маной, а презренной человеческой пищей. Я давным-давно забыл о его существовании за ненадобностью, да даже если б он отсох, я нисколько не расстроился бы и не хватился его, а напротив, обрадовался, как радовался всему, что могло хоть за йоту приблизить меня к истинному Величию. И вот он дал о себе знать, да не просто каким-нибудь тривиальным образом, а самым непонятным, испугавшим меня до колик в животе. Или это были не колики? Что-то, похожее на скрученный узел, шевелилось у меня внизу живота, переходя в пах, отчего вышеозначенный отросток становился как будто бы ещё больше.       Кое-как поднявшись с ковра и зажимая злополучный орган в горсти, я заметался по комнатке. «Думай, Даниил, думай!» — в отчаянии понукал я самого себя. Владыка! Ну, конечно! Кто ещё мог дать мне ценный совет в этой отчаянной ситуации?       Пригибаясь и припадая на обе ноги, я кое-как добрался до комнаты Владыки и заколотил со всей силы в дверь. Хотел бы я колотить обеими руками, но одной мне приходилось прикрывать выпирающий самым непристойным образом треклятый орган, ладно хоть, что все уже спали и никто не попался мне на пути.       Владыка, надо отдать ему должное, быстро открыл дверь, выйдя хоть и в полуодетом виде, но с мечом наперевес. Увидев меня, он вытаращил заспанные глаза и спросил недовольно:       — А, это ты, Даниил. Что случилось-то?       — Владыка, умоляю, помогите! — взмолился я. — Только ваша мудрость и несравненный жизненный опыт могут мне помочь!       — А до утра ты подождать не можешь? — хмыкнул он.       — Сжальтесь, Владыка! — завопил я. — Возможно, к утру тяжкая болезнь уже одолеет меня, и не суждено мне будет встретить новый рассвет!       Лицо Владыки приобрело самое серьёзное выражение, он отошёл от двери, приглашая меня внутрь.       — Ну, заходи, раз дело безотлагательное, — сказал он. — И что с тобой приключилось? Всё нормально же вчера было.       Краска залила всё моё лицо, поднявшись от груди до самых корней волос. Я даже обрадовался в тот момент, что давно лишён глаз, иначе как бы я смотрел на своего Владыку, не иначе как сгорая со стыда и желая провалиться сквозь землю. Но делать было нечего, и я с самым горестным выражением лица, испытывая крайнюю степень унижения, которую не испытывал даже перед своим постоянно унижающим и истязающим меня отцом, отодвинул руку, загораживающую окаянную выпуклость.       — И что? — непонимающе уставился на меня Владыка.       — Как? Разве вы не видите, Владыка? — в изумлении спросил я: неужели господин не видит очевидных вещей. — У меня появилось это, и я не знаю, что это такое, и что мне теперь делать! Умоляю, сжальтесь и помогите же мне!       В отчаянии я заломил руки и пал перед его милостью на колени. И вдруг, со всё возрастающим изумлением я услышал, как Владыка захохотал. Сначала он хохотал тихо, а затем уже в полный голос, буквально заходясь от смеха.       — Ой, Даниил, ой, не могу, — продолжал гоготать мой господин, на которого я возлагал свою последнюю надежду, — ну, ты даёшь! «Не доживу до рассвета…»       — Не думал я, — сказал я, испытывая в этот момент величайшую трагедию от разбитых надежд, — что вы покинете меня в таком удручённом положении, да ещё и обсмеёте мои горести!       Владыка отсмеялся и наконец произнёс, вытирая выступившие слёзы, всё ещё подрагивающим от смеха голосом:       — Поздравляю, Даниил, ты, наконец, отыскал свой член!       Сначала я не поверил своим ушам и даже посмел переспросить, думая, не ослышался ли я.       — Член, Даниил, член, — повторил Владыка, — уж не знаю, почему и зачем, но он у тебя восстал. Не иначе, как новогоднее чудо.       Меня словно обухом по голове ударили: чего-чего, а этого я никак не ожидал. Да и с чего бы?       — И что же мне теперь делать? — пролепетал я.       — Ну, обычно помогает воздействие руками, — глубокомысленно ответил Владыка.       — Это как? — озадачился я.       — Проще говоря: подрочи и не кричи, — весело заключил мой господин, подталкивая меня к двери, — и иди уже, Даниил, иди, спать очень хочется. Утром придёшь, доложишь об успехах.       Совершенно обескураженный, растерянный и раздавленный свалившимся на меня неожиданным обстоятельством в виде впервые за тысячелетия подавшего признаки жизни детородного органа, находясь в крайней степени удручения, побрёл я восвояси.       Идти было ко всему прочему крайне неудобно, потому что окаянный отросток колыхался на ходу, как будто ветвь сгибающегося под напором жестокого ветра дерева, натянул палаткой мантию, а кроме того, скрученный внизу живота узел никуда не делся, а трансформировался в странный жар, который разрастался со скоростью распространения лесного пожара. Но я стоически шёл, размышляя на ходу о том, что сказал мне Владыка, и о том, как же долженствует применить здесь руки, но придумать ничего не мог. Никогда ещё не применял я ни к чему свои руки, да и когти мои не давали особого простора и пригодны были разве что для того, чтобы разрывать ими плоть врагов моих, да для лазанья по отвесным стенам. Может быть, этими когтями мне следовало отрезать кусок ненужной плоти, доставлявший столько хлопот и неудобств?       Так ничего толком и не придумав, доковылял я до своей каморки. И вдруг, к вящему неудовольствию своему, я увидел прямо перед собой Мериндиэль, очевидно, давно меня поджидавшую. Инстинктивно при виде неё я прикрылся руками, что, конечно же, не ускользнуло от её внимания, но она промолчала, и лишь крошечная ухмылка промелькнула на её лице. Промелькнула и тут же пропала, и вместо неё я увидел самое искреннее сочувствие и сопереживание, так что подумал, не привиделось ли мне, ибо сегодня уже ни в чём не мог быть уверен.