First impressions

      Не помню, в какой по счету из последних сентябрьских дней мы встретились. Помню только, что была уставшая после практики, еще и заблудилась, сев не на ту маршрутку и заехав в какую-то, как мне на тот момент показалось, глушь. Я смотрела в окно на проплывающие мимо старенькие пятиэтажки и вздыхала. Мой топографический кретинизм не лечился. Я злилась в первую очередь на себя, внутри все горело, хотелось убивать. В то время убивать хотелось почти постоянно. Подсознательно я понимала, что еду вообще не в ту сторону, но с места я почему-то все равно не вставала до последнего, пока маршрутка не приехала на конечную остановку.       Ты стоял слишком близко к открытой первым из выходящих из маршрутки пассажиров двери. Я до конца не знаю, что произошло. То ли я в действительности, утонув в своих ненавистнических мыслях, не заметила тебя, то ли специально не поменяла своей траектории при выходе, чтобы мы столкнулись, и у меня был повод выплеснуть свой гнев на «случайного» прохожего.       При столкновении я огрызнулась, но в следующую секунду зачем-то подняла взгляд, хотя в то время старалась не позволять себе такой роскоши. Зрительный контакт в то время обычно разжигал во мне еще больше злости, контролировать которую было труднее, чем позволять ей разъедать меня изнутри. Пожар гнева в моей голове, стоило ему вспыхнуть, как правило, не унимался в течении пары дней. Но когда мои глаза встретились с твоими, гнев мгновенно потух, как спичка от капли ледяной воды. Твои серо-голубые глаза, прищуренные в презрении, смотрели с ненавистью. Тихой ненавистью, которую я узнала. На секунду я будто увидела в тебе воплощение той части меня, что таилась глубоко внутри. И я моментально возненавидела тебя за это.       Тем же вечером в маленькой затхлой квартирке в центре, которую я сняла посуточно, я сброшу с плеча край черной рубашки, потому что почувствую дискомфорт. На ключице — покраснение, которое на следующий день станет синяком. Зачем-то нажимаю в центр пятна. Больно.       

Но я ещё не знаю, что ты умеешь делать больнее.

      Наше знакомство началось престранно, согласись. Мы ненавидели друг друга, казалось, сильнее, чем ненавидели всё окружающее нас, и вместе с тем у нас не было никого другого, кто понял бы наши мысли лучше. Не изменяя себе, мы ходили с опущенными взглядами, но почему-то всегда замечали друг друга, оказавшись в одной толпе, иногда презрительно переглядываясь, иногда корча друг другу гримасы ненависти, иногда показывая факи.       — Куда ты собираешься дальше, после своего института? — спросил ты у меня как-то.       Мы шли вдоль береговой линии в Приморском парке.       — Пропёрло на откровенный разговор? — спросила я, покосившись в твою сторону. — Если интересно, я не планирую долгую и счастливую жизнь, — я посмотрела в сторону моря, уходившего за горизонт. — Хочу сдохнуть года в двадцать три или в двадцать пять, если вообще доживу.       — Что так?       — Ну смотри, где-то именно к этому возрасту родственники начинают требовать рожать орущих опарышей, выходить замуж и прочую хуйню, в которой я не вижу смысла от слова совсем, — я перевела взгляд вперед себя и поморщилась в отвращении. — Я ненавижу детей, легко понять, что откладывать личинку я не собираюсь, соответственно, как говорят вышеупомянутые родственники, «стакан воды в старости» принести будет некому, значит уже нет смысла доживать до старости из-за грядущей неспособности обеспечивать себя элементарными потребностями.       — А как же взрослая жизнь и все такое? — боковым зрением я заметила, как твои губы растянулись в ироничной улыбке.       — А смысл чалиться на работе в течении минимум тридцати пяти лет? Каждый день одно и то же, недосып, пизданутый коллектив, каждые выходные деградируешь дома, где смысл? — я пожала плечами.       — В жизни вообще мало смысла, — резюмировал мои длинные рассуждения ты.       — Ага.