Thoughts after

«Я не один, ты где-то есть… Рвутся сирены вслед за тобою. Солнечный зайчик, как искренний блеск, Он исчезает на твоих ладонях»

      Я вторю субъективно пророческим словам песни в наушниках, которую ты никогда бы не послушал из-за жанра. Я не верю в официальную версию, и киношный сценарий с не особо хорошо продуманной властями постановкой с холостыми патронами и мертвой куклой с твоей внешностью кажется куда более реальным. Хотя, возможно, алкоголь в очередной раз ударил мне в голову, и я все ещё брожу на уровне отрицания в лабиринте посттравматического стрессового расстройства. Я помню, как едва ли не с боем прорвалась в колледж, спотыкаясь, по лестнице взлетела в библиотеку, как в истерике трясла твое бездыханное тело, без конца бормоча себе под нос: «это не правда, вставай, пожалуйста, это не смешно». Но ведь я видела. Видела твоё лицо, вернее, то, что от него осталось. Все до такой степени реально, что просто не могло быть правдой.

«Предупреждал тебя не сближаться»

      Да, предупреждал. Но разве я когда-то слушала тебя? Нет, вообще-то послушала один раз, когда ты попросил не приезжать в парк, хотя я и без тебя не особо планировала ехать туда. И черт возьми, лучше бы я не послушала, как делала это всегда. Лучше бы звук сирен разрывал меня на части вместе с картечью из твоего дробовика, нежели разрывал меня безучастно. Не то, чтобы я хотела умереть. Но от твоей руки можно было бы.

«Пьяным ногам не ощутимы танцы»

      Я вспоминаю нашу единственную пьянку. Тебе не нравился алкоголь, ты рассказывал, что в школьные годы имело место быть много всякого аморального дерьма, но в тот вечер мне почему-то удалось тебя убедить. Но скорее всего, ты сам позволил мне сделать это. Ты будто и не пьянел. В сравнении с полетами моих фантазий после третьей кружки вина твой разум будто бы оставался где-то за гранью этой жизни. Сейчас я вспоминаю твою отстранённость и понимаю, что скоре всего так и было. Лишь однажды я выдернула тебя из этой пучины, которая неумолимо затягивала тебя. Пучины, которая в конечном итоге всё-таки выиграла. Помню, как мне надоело смотреть на твою безучастную мину, морщащуюся из-за очередного глотка прожигающего горло алкоголя, я подскочила на ноги и протянула тебе руку. «Ты умеешь танцевать?» Ты не умел. Да и я тоже. Бессмысленное занятие, но сейчас я бы все отдала за то, чтобы ещё раз покружиться с тобой по маленькой комнате на пьяную голову.

«Мне к тебе не подобраться»

      Это правда. Для меня ты всегда был чем-то недосягаемым. Даже в наш первый и последний поцелуй я была уверена, что ты сейчас не со мной. Мыслями ты был где-то там, куда мне не суждено было попасть никакими способами. Собственно, я всегда оказываюсь не в том месте и не в то время. Жизнь «обтекает» меня стороной, периодически цепляя мои заусенцы и дергая их до крови событиями, в которых мне не суждено принимать участия. Одним из таких заусенцев был ты.

«Умоляю, стреляй!»

      Лучше бы я пошла за тобой, чтобы ты пристрелил меня, потому что не слышать твоих нудных разговоров о том, как вокруг все бессмысленно и безразлично для тебя, становится каждодневной пыткой. Тишина пытает меня, режет слух и рвет душу. Лучше гореть в аду вместе с тобой, чем поднимать голову к мирному небу и понимать, что ты на него больше никогда не посмотришь.

«Ты полюбила бы, а я себе в ебало выстрелил»

Почему 17-е?

•

      Ты стоишь за моей спиной и смотришь на меня через отражение в стекле двери вагона метро. Там, где мы встретились, метро не было, и там, где мы в последний раз виделись — тоже. Жаль, что это одно и то же место, ведь если бы места были разными, то сейчас ты бы не был всего лишь миражом. Не был бы обманом зрения в моих слабовидящих глазах, в которых стоящий позади меня человек всего лишь отдаленно напоминает какие-то черты твоей внешности. Прошло уже больше года, но до сих пор я вижу в некоторых людях тебя. Иногда не в людях.       Иногда, когда я прохожу людный перекрёсток, я могу резко остановиться, потому что вижу по ту сторону толпы тебя. Я боюсь моргать, боюсь потерять в кратчайший срок успевшее стать родным лицо в серой безликой массе подчиняющихся системе людей. Я знаю, что это вновь проделки моей больной психики, но твой образ кажется настолько реальным, что иногда я бросаюсь через толпу, как неуправляемый корабль на рифы. Разницы никакой — и я, и корабль в этих случаях ищут лишь скорой смерти.       Каким бы реальным ни казался мне твой образ, эти миражи остаются для меня всего лишь миражами, потому что я знаю, что людные места — бесконечно не твоё. И не моё тоже, всю жизнь было не моим, но после тебя особенно не моё. Я люблю и ненавижу твои миражи. Люблю, потому что имею возможность предполагать, что ты все ещё рядом, и ненавижу, потому что не могу прикоснуться к тебе. Не могу снова почувствовать на себе эти отчуждённые и оттого безмерно аккуратные объятия. Не могу прижаться к тебе и в шутку удивиться тому, что существуют люди выше меня. За этими ощущениями я обращаюсь к тебе в своих снах, но я редко бываю услышанной. Но каждый сон, в котором ты услышал меня, я могу пересказать на уровне прикосновений.       Я смотрю в стекло двери вагона метро, а ты стоишь за моей спиной и встречаешь мой неотрывный взгляд в отражении. За моей спиной никого нет, вагон наполовину пуст. Я хочу податься назад и упасть в твои руки. Но с движением век твой образ исчезает, забирая с собой все то, что делало меня мной когда-то. Забираешь с собой себя.       Я ничего не смогла изменить. Может быть, я и априори не могла. Но я продолжаю считать, что просто мало сделала. Не выложилась так, как могла бы. Знала по собственному опыту — о нефизической помощи в мольбах умирают молча. Видела твоё молчание и чувствовала тебя, но ничего не сделала. Если, уйдя, ты отдал всю свою боль мне, то ты суровый судья. И это, стало быть, вполне себе оправдание тому, через что я прохожу каждый день. Ты, наверное, обязательно увидел бы и понял. Но никто этого не видит. Так же, как никто, кроме меня, не видит тебя.