2. おとなしい良い子 [otonashī yoi ko]

      зависимость 𖠋 ни раз терпела ты обиды, переживала мой абьюз, но всё же мне ты улыбалась, ведь идеалом я кажусь. так почему же луч надежды в глазах твоих уж не горит? не уж то страх настолько сильный в тебе так громко говорит?       Тишина разрезает сознание, давя на мозг хуже всего сущего. Тишина должна была стать родной, но лишь приелась и раздражать стала. Тишина — отвратительное доказательство его бестелестности, ведь звуков он различить не может. Тишина — проклятье.       Тишина разрезает сознание.       Он ощущает себя не то что призраком без тела, скорее сознанием без мозга — существовать не должно, но нет, как-то выживает. Его сознание кричать хочет и ведь верно, кричит, да звуков никаких не издаёт — станция Куросаки остаётся безмолвной. Остаётся тюрьмой для бренного сознания. Он на рельсах лежать откровенно устал, были бы кости — хрустели бы и ломились, но нет, принадлежат теперь другому господину — жесткому, кровавому господину, что невинной овцой притворяется, обманывая и в сладкие сети запутывая.       Мидория Изуку в них увяз и никогда более не выберется.       Изуку хочет кричать от отчаяния, хочет падать в ноги и молить о возвращении всего, что потерял так глупо, но может только лежать и лежать на этих чёртовых рельсах, молиться Богу единому и ответа не получать. Так глупо, и, Господь, как же Изуку устал. У него нет сил больше каждый уголок изучать, у него нет сил пытаться размышлять или просто думать, у него нет сил даже просто призрачными пальцами пошевелить.       Изуку одиноко. О, ему так одиноко! Это отвратительное чувство, похожее на гадкую слизь, обволакивающее всё его существо, въедается в каждый уголок его сознания и не даёт мыслить рационально — лишь выть заставляет и пытаться царапать стены этой чёртовой станции. Ничего не оставляет, лишь повелевает и ломает, ломает, ломает. Изуку так устал от этой пытки, Господь, услышь же эту мольбу бренной души — освободи, прошу!       Господь, что всегда раньше был рядом, похоже, оставил его.       Мидории Изуку одиноко, так чертовски одиноко, что ни о чём более думать не получается — сюда ведь даже хотя-бы одно чёртово существо не заглянет, каждый чувствует — здесь покоится дух, готовый рвать и метать. Изуку это предположение лишь вгоняет в пучины одиночества, ведь он отчаянно считал — ровно три года здесь покоится. Ровно три года, но Его здесь нет!       Мидория Изуку уже не верит, что сможет выбраться.       — Ну как ты здесь, Ангел?       Мидория Изуку уже ни во что не верит.

***

      Ночь величественно наступает. Полумесяц, точь в точь тот единый Господь, поднимается из пучин каменных джунглей и возвышается над всем живым — облака мешать не смеют, звёзды свой свет проливают осторожно, с позволения своего Господа. Тишина разрезает сознание.       Изуку откладывает ручку и выключает будильник, вздыхает и потягивается. Кости хрустят от долгого нахождения в одной позе. Хиками — в своём прозрачном теле разумной-псевдо-причуде — на кровати, как на своей собственной, листает еженедельный выпуск манги и, зачем-то, вздыхает. Тишина сгущается.       — Нам пора. — Изуку разрушает её.       «М-м... Сейчас...»       Изуку вздыхает и отпускает, закрывая тетради и учебники. Домашнее задание сделано, часы отбили 12 часов ночи, пора выдвигаться.       Пустая комната давит, стены сдвигаются и загоняют сознание в клетку. Изуку вздрагивает. Комната возвращается в привычный вид. Изуку даже не одаривает Хиками взглядом — в этот раз это его проблемы. Проблемы его больного разума, проблемы его еле держащегося рассудка. Только его.       Изуку, честно говоря, хочет остаться сегодня дома, выспаться хоть раз и просто отдохнуть, но сердце сжимается и скорость его биения набирает обороты — нет, нельзя. Вина накатит, въестся в самые укромные уголки и разъест всё к чертям, не оставив ничего — уже пытался и повторять не хочет. У Изуку слишком мало времени, чтобы бездействовать. Мягкая игрушка хмурит брови сильнее, осуждает само существование — Изуку трусливо отворачивается, тоскливо сжимается. Нет времени, нет права.       Изуку надевает уже приевшуюся тёмно-зелёную толстовку, джинсы и закрывает уши меховыми наушниками — беспощадная зима, к счастью, отступает. Хиками удрученно вздыхает и отбрасывает мангу.       Время выдвигаться.

***

      Звёзды сияют лучше всяких фонарей, освещая дорогу вместе со своим царём полумесяцем, сверкают ярко и напоминают о темноте небосклона. Господин Полумесяц поднялся уже намного выше, сияя ярче и направляя по уже знакомой дороге.       Изуку тихо шагает, стреляя взглядами по переулкам, отправляя своих верных помощниц-бабочек и легко прыгает. Хиками хихикает и следом спрыгивает с очередной крыши, ловко уворачиваясь от труб, осколков бутылок и мусора. Хиками корчит недовольную рожу и громко жалуется на человеческую мразотность, когда взглядом натыкается на след от рвоты. Изуку полностью игнорирует.       Правда в том, что герои (даже подпольные) редко добираются до действительно убогих районов, где совершаются большинство неярких преступлений — и именно здесь работают линчеватели, вроде Изуку. Да, это мерзко, да, это незаконно, но Изуку не может не выбираться сюда каждую ночь.       Вина душит и воет где-то внутри, процветая в своём укромном уголке-отчаянии.       Изуку вздрагивает и останавливает шаг, когда одна из бабочек посылает сигнал. Так быстро? Тратятся драгоценные секунды, пока он пытается прикинуть местонахождение и путь, но как только получается — срывается с места, тихо спрыгивая в переулок — в пучину тьмы. Холод бьёт по телу — Изуку упорно игнорирует.       Господин Полумесяц величественно возвышается над головой, ночь расцветает звёздами-пятнами далёкими. Изуку чувствует лёгкую усталость, но она сразу сменяется адреналином, когда по переулку раздаётся крик — Изуку, бегущий уже на полную, применяет ускорение и врывается на сцену.       — Отпустите! — Раздаётся ещё один истеричный крик. Огромных размеров мужчина зажимает у самой стены более низкого подростка — быстрый осмотр не выявляет видимых причуд, значит, у нападавшего точно не мутационная. Изуку решает действовать на опережение — отталкивается от бетона для скорости и, отдёрнув ближайшую руку нападавшего от жертвы, припечатывает её к противоположной стене — бабочка-крабик на вид безобидна, но очень прочная и хорошо крепится. Лишняя шумиха ему не нужна, тем более бой, так что он действует максимально быстро и аккуратно. Мужчина начинает что-то неодобрительно кричать, но ничего разборного не выходит — похоже, слишком пьян.       Изуку, удостоверившись в надёжности помощницы-бабочки, оборачивается к жертве, что просто пытается отдышаться и, наверное, придти в себя. Изуку осторожно осматривает ровесника в поисках ран — дыхание рваное и быстрое, глаза бегают от стены к стене, ища, видимо, пути бегства, ноги подкашиваются, тело трясётся, но одежда слишком закрытая и ничего не видно — возможно, все раны под ней? Они точно должны быть, хотя бы синяки — он не идиот.       Изуку чувствует, как сердце начинает биться быстрее от беспокойства, а не адреналина — тот уже выветрился. Изуку осторожно подходит, пытаясь не испугать ещё сильнее, чем есть, и глубоко вздыхает, чтобы успокоиться самому — его проблемы здесь никого не волнуют. Хиками где-то в голове кивает, соглашаясь, исчезнувший из своей призрачной оболочки обратно в голову ещё в момент сигнала бабочки.       Изуку немного наклоняется, чтобы быть ниже и меньше, и осторожно, ожидая согласия, берёт за плечи.       — С-слушай, сейчас всё в порядке. Он больше не тронет тебя. Ты в безопасности. — Голос дрожит от неуверенности, но Изуку справляется лучше, чем в первый раз и это радует — тогда он лишь трусливо убегал, боясь любого контакта с человеком. Сейчас хотя бы говорит и на том спасибо.       — Спасибо... Господь, грёбаный Иисус, спа-спасибо... — Его ровесник заикается, снова и снова переводя дыхание и снова начиная задыхаться. Изуку это как минимум беспокоит, поэтому лучшее, что он может придумать — обнять и похлопать по спине, держать так крепко, как только может, и просто быть рядом.       На удивление, это помогает.       После долгих попыток успокоить его, пострадавший — а это, как выяснилось, парень одного с Изуку возраста — отходит от нападения. Минори, как он просит его называть, ещё несколько раз благодарит, робко пытаясь улыбнуться. Изуку же также неумело пытается ответить. После неловкой паузы Изуку вздыхает и отправляет запрос в полицию, чтобы те «упаковали» неудачно напавшего, но как только нажимает на кнопку вызова скорой помощи, Минори отдёргивает его — нет, нельзя. Изуку скептично оглядывает его, но после сдаётся и достаёт из рюкзака маленькую аптечку.       Минори неуверенно жмётся, но соглашается и задирает кофту — несколько царапин то тут, то там, синяки там, где его держал тот мужчина, ещё более глубокие порезы... на голенях и запястьях. Все свежие. Изуку не в своё дело не лезет, поэтому молча обрабатывает, боковым зрением следя за нападавшим.       Вина вновь оседает где-то глубоко.

***

      Тишина разрезает сознание — часы перестали тикать, окно плотно закрыто и не пускает ни одного звука, ночные звёзды смешиваются с ярким алым — наступает заря. Яркая и обжигающая, но тихая, беззвучная. Хиками сравнивает её с Изуку — Изуку не видит в этом смысла. Изуку просит Хиками оставить эту зарю для него и только для него — Хиками улыбается тихо и молча кивает.       Изуку возвращается домой под зарю, счастливый и, вновь, тихий. Минори мило улыбается, Минори дал Изуку свой номер, Минори всё-таки назвал свою фамилию — Мацумото, Минори волнительно заполняет мысли. Минори — друг.       Хиками хмурит брови и шикает, пытаясь не кричать и не уничтожать, как привык, — ведь его Ангел не одобрит, ведь этот мир ещё нужен, ещё интересен.       Солнце поднимается медленно и тяжело, лениво распуская лучи и сменяя сестру-ночь сестрой-днём. Изуку зевает и падает на кровать, лениво обнимая подушку и забираясь под одеяло прямо в одежде, закрываюсь им и отгораживаясь от всего их маленького мира-квартирки и большего остального мирка. Уютно и тепло, спокойно и мило, улыбаться даже хочется. Хиками смотрит завистливо, цыкает и пытается не разнести их «маленький мир-квартирку», ведь нельзя. Ведь правила, ведь приличия, ведь Ангел отдыхает.       Хиками мысли не отгоняет — упивается ими и разрастаться заставляет, формируя комок слизи и ненависти — делает то, что привык. Но отвлечься чем-то надо, пока его Ангел отдыхает оставшиеся полчаса перед очередным завтраком-выходным-тренировкой, поэтому направляется проверять почту.       И — чудо Божье, его дорогого брата, не иначе! — конверт аккуратно дожидается его. Хиками улыбается, когда видит логотип UA. — Ангел, тут тебе письмо запоздало!

***

      Вновь наступает заря, часы отсчитывают пять утра — Изуку чувствует, как сознание помутняется от усталости после очередной тренировки, но сегодня первый день в UA, так что никакого сна. Он просто не сможет, тут дело не в его упёртости.       В его сердце расцветает алая заря, кровавая в своём стремлении стать чем-то священно-ярким, обожаемым и любимым. Заря, что не может насытиться, пожирает всё в его сердце и занимает его место — бьётся быстрее и жарче солнца-светилы. Жаждет и требует, разгоняясь быстрее, не находя охлаждения своему существу. По истине горячее светило в теле маленькой куклы — в руках умелого актера-кукольника с поддельной нежностью сжимается. Страдает и бьётся быстрее.       Изуку осторожно поправляет галстук, что был так заботливо завязан Хиками по видеоуроку, — ни он, ни друг по голове не умеют делать это нормально — вздыхает и, чуть подумав, тянется к столику. Пальцы с ногтями, аккуратно выкрашенными в чёрный, берут тёмно-зелёную помаду и осторожно смешивают цвета, пытаясь всеми силами соответствовать глазам — чёрно-зелёным омутам-безднам, заглядывающим в зеркало и ищущим неточности. Не находят.       Тратится драгоценное время, но Изуку слишком сосредоточен — секунды часы, тикая, отмеряют. Изуку цокает, когда заезжает помадой чуть дальше губ, но стирает и продолжает дальше. Хиками где-то рядом подбирает тени, пока Изуку заканчивает.       — Так-с, Ангел, повернись-ка!       Изуку вздыхает, но послушно закрывает помаду и садится на стульчик перед столиком и зеркалом. Хиками радуется любому мелкому контролю и улыбается ярко. Хиками, за все свои три-четыре года адаптации к повседневной человеческой жизни, очень хорошо так наловчился в макияже — Изуку уверился, что тот стал мастером, увидев все эти приспособления для мазни, названия которых он знать не знает. Зато красиво.       Когда работа закончена, Изуку поворачивается к зеркалу и хочет улыбаться, чуть смущённый — Хиками яро хвалит свою «прекраснейшую за всю его практику работу» и «лучшую модель для его лучшего макияжа». Изуку хотел бы улыбаться во всё лицо, но вряд-ли у него получится — Хиками это полностью игнорирует.       Изуку, в какой-то момент, перестаёт слушать и взгляд невольно зацепляется за золотую рамку. Где-то глубоко, почти незаметно, осторожно выступает гордость за самого себя. Приятно.       1. Мидория Изуку — очков злодея 59, очков спасения 31

***

      Ярко-алая заря проходит, оставляя за собой лишь фантомное тепло и тоску по кровавому светилу. Невольно наступает сестрица-утро. Ходики отсчитывают семь утра. Изуку, опомнившись, бежит за рюкзаком и тихо матерится — всё-таки отрубился.       Музыка в наушниках успокаивает адреналин в крови и, когда он ступает на станцию, всё вновь в порядке. Кацуки где-то рядом, смотрит злобно и сверлит взглядом, желая взорвать, как делает всегда — Изуку чувствует это кожей, слишком хорошо знакомый с привычным явлением. Всё как всегда и ничего не меняется. Хиками смеётся над его глупостью, у Кацуки дёргается глаз. Псина даже не догадывается, что Хиками впервые не обращает внимания в его сторону — слишком сосредоточен над насмешками над подопечным. Изуку вздыхает и проверяет время — делает что угодно, лишь бы проигнорировать и забыть.       Изуку снова засыпает, даже не включив музыку, но извещение о прибытии и щелчок Хиками перед лицом делают своё дело. Изуку покорно и медленно встаёт, направляясь к вершине.       UA — просто копия 0-очкового, только больше. Изуку чувствует трепет, когда смотрит на что-то такое великое, когда ощущает себя частью чего-то такого... Такого. Изуку никогда не был красноречивым, простите.       И хоть снаружи UA вызывает восхищение, внутри она — просто непонятный крысиный лабиринт с множеством тупиков и глупых ловушек, на которые все ведутся. Изуку, натренированный ходить абсолютно бесшумно, подбирается к двери в класс и останавливается. Голова идёт кругом от усталости, сердце набирает обороты от ожидания, Изуку пытается отдышаться от волнения. В горле застревает ком. Изуку хочет вернуться домой.       Хиками вздыхает и, к большому удивлению Изуку, кастует лечение. Панические мысли сменяются спасительной тишиной, стук сердца становится ровнее, пальцы пытаются держаться ровно. И вновь тихое спокойствие, словно вновь вернулась заря.       Проблема в том, что сколько бы Изуку ни тренировался, сколько бы бессонных ночей ни провёл за книгами и практиками, в чём-то он всегда уступает и не дотягивает. Всегда ниже, чем должен, всегда проигрывает. Изуку не может просто воспользоваться лечением, как делал это на экзамене, спасая других. Одно дело лечить других, одно дело ускорять и укреплять своё тело священной силой, но совершенно другое — исцелять себя. Изуку честно проводил дни, каждую секунду пытаясь хотя бы немного улучшить своё состояние, но голова болела лишь сильнее, пульс бился лишь быстрее, тело становилось лишь тяжелее.       Правда в том, что Изуку помочь сам себе не может — слишком слаб, слишком неопытен, слишком мало старается — его усилий всегда слишком мало. И правда в том, что всегда есть кто-то сильнее, чем он.       Например, Хиками, что слишком любит наблюдать за его уморительными попытками не умереть от боли. Хиками, что сейчас исцелил его.       Ну разве не чудо?       Изуку пораженно вздыхает и тихо благодарит. Огромная дверь в класс А-1 открывается.

***

      — Почему вы все так расшумелись? Вы находитесь не на посиделке с друзьями, а на факультете... — гусеница эпично достаёт из кокона пакетик с каким-то желе и настолько же киношно опустошает его. Это слишком жутко, чтоб быть правдой. — ... Героев!       Изуку слышит, как кто-то падает в обморок.       В любом случае, гусеница в спальном мешке прервала его светскую беседу с Тсую и Очако, что, как уверяет Хиками, непростительно, но Изуку быстро отпускает это и просто изучает их... Учителя? Кто это вообще?       Класс медленно затихает. Повисает гробовая тишина. Мужчина лениво вылазит из кокона, пакетик с желе куда-то таинственно исчезает. — Итак, я — Айзава Шота, ваш классный руководитель. Приятно познакомиться. — Айзава достаёт из какого-то своего карманного измерения спортивную униформу UA. — Жаль, что вам потребовалось так много времени на создание тишины. Аж десять секунд, а это — крайне нелогично. Проблемные дети, раз уж вы мой класс, поучитесь здравому смыслу. — Айзава вздыхает и всучивает ближайшему человеку — а именно Очако — форму. И снова зевает. — Переодевайтесь и идите на спортивную площадку.       Изуку просто смиряется с безумием этого мира и плывёт по течению.       Изуку, как обычно, шагает к мужской раздевалке и покорно переодевается. Хиками подмечает, как все как-то поражёно пялятся на него, но тут же переключается на восторженный пересказ всех своих ночных приключений. Изуку — вновь покорно — отпускает и мысленно уже давно спит у себя дома.       Как-то незаметно он уже стоит на площадке и совсем не вникает в разговор, видимо, познав дзен. Но Урарака, стоящая рядом, легонько толкает в плечо и указывает на Айзаву. — ...Исполнение. Ну, это небрежность нашего правительства, так что не суть. Мидория... — Изуку оживает и сосредоточено кивает. — Как далеко ты забрасывал мяч в средней школе?       — 59 метров, Айзава-сенсей.       — Тогда теперь используй для этого свою причуду. Делай что угодно, но не выходи из круга. Выложись на полную. — Айзава строго, но лениво и уныло, сверлит взглядом.       Изуку вздыхает. «Итак, что мы будем делать?» — Хиками спрашивает, пока Изуку заходит в круг и разминает плечи.       «То же самое, что и с 0-очков... Стой, есть идея,» — Изуку буквально слышит, как Хиками ухмыляется, но не обращает внимания и лишь замахивается мячом.       Бросок.       — Подожди, твоя причуда — просто бабочки? Серьёзно? — Кто-то из его новых одноклассников спрашивает недоверчиво. Изуку лишь пытается улыбнуться и помахать своей единственной подруге, выходя из круга.       Очако не может пошевелиться — она ожидала грандиозного удара, как тогда, на вступительном экзамене, но... Точно не ярко светящуюся золотом бабочку, что на сверхзвуковых скоростях уносит мяч в... Мезосферу. В грёбаную мезосферу.       Это, честно говоря, лишь заставляет её почувствовать гордость и лёгкий укол соперничества. Когда Айзава показывает результат в бесконечность, она вскидывает кулаки и кричит, ярко улыбаясь своему другу. — Это было так круто, Мидория-кун!       Изуку снова пытается улыбнуться. Кровавая заря вместо сердца, наконец, находит лёгкий покой. Бьётся тише, снова обретая свою суть.       Заря никогда не наступит, ведь всегда внутри — не изменить, как бы не охлаждая и уничтожая лишь симптомы.       Алое светило бьётся.

***

      Изуку тихо добирается до вершины, ускоряясь и улучшая свои показатели, неловко давя полу-улыбку на страстные взгляды Очако. Изуку совершенно ничего не понимает в социальных отношениях, так что ответить на эти выпады не может, но старается изо всех сил — раз Очако хочет соревнования, то как он может отказать ей?       И... Это, внезапно, окупается.       — Чт... Вы монстры или типа того? — Спрашивает у него и Яойорозу-сан, кажется, Каминари. Изуку вопросительно поднимает брови. — Ну, в смысле... Занять первое место с таким отрывом? Что у вас причуды вообще такие?       — Да! Яойорозу-чан даже разгадала эту уловку с исключением! Вы так круты! — Ашидо вскрикивает обиженно, но в тоже время восхищенно. Эмоции — странная штука.       — Спасибо, Каминари-кун, Ашидо-сан. Мне приятно это слышать. — Яойорозу, как и подобает истинному аристократу, сдержано улыбается. — Моя причуда — Создание, позволяет мне создавать любые неживые материалы из неприкрытых участков тела путём молекулярного манипулирования жировыми клетками. До тех пор, пока я понимаю структуру создаваемого материала, могу создать что угодно.       — Мне тоже приятно, Каминари-кун. Я обладаю чем-то на подобии энергии или силы, с помощью которой я могу создавать, изменять или сохранять в себе и изменять-улучшать собственное тело. По сути, наши причуды работают по разному, но результат один — создание.       — Говоря проще, две имбы собрались и решили спасти мир. Господь, мы спасены! — Ашидо театрально с облегчением выдыхает и падает на руки к Каминари. Хиками в голове истерично смеётся.       — Два островка спокойствия в нашем мире хаоса... — Эпично выдаёт Токоями и уходит в тень — буквально.

***

      Господин Полумесяц высоко над головой висит, прикреплённый звёздами-бусинками далёкими и ярко-золотыми. Хиками — или Всевышний, или Всемогущий, или Господь, или многие другие имена, что успели дать ему эти милые почему-то разумные создания — вновь перепрыгивает с одной крыши на другую, тихо смеясь над ночью-спутницей. Совсем рядом показывается уже родное окно с цветком в горшке и лампой тёплой.       Хиками ловко, но грациозно и изящно запрыгивает прямо в открытое окно и легко ступает на ковёр. Призрачное тело не оставляет следов вовсе, даже тень не отбрасывает, что Хиками считает плюсом.       Хиками оборачивается к кровати, на которой сладко спит его Ангел — он бесшумно, как всегда, вздыхает, а Хиками просто приковывает на месте. Человеческие эмоции никогда не станут ему родными, но он может их понимать (даже если по большой части он их просто игнорирует) и сейчас он точно заворожён. Любые действия его Ангела всегда стандартны и ничем не выделяющиеся, но это действия его Ангела — такого милого, сладкого и жалкого, такого отвратительно-умилительного и манящего. Действия его собственности, его личной ручной собачки. Действия и жесты, что действительно важны, в отличии от сотен и тысяч жизней этих муравьёв под ногами.       Хиками нежно улыбается этому маленькому созданию и приглаживает эти странные кудри, садясь рядом. Его Ангел наконец-то отрубился, продержавшись три дня без сна — похвально, но такими темпами он умрёт не от... Ах, нет, у нас запрет на спойлеры! Хиками хихикает и мечтательно улыбается. Совсем скоро! Хиками осторожно обнимает умирающее создание и задыхается от восторга. Хочется смеяться громко и упиваться этой болью до скончания этого жалкого мира, но мгновение мимолётно, и он это понимает.       Заря никогда не наступит.       Хиками и правда создал идеальную куклу в лице Ангела — перечислять его достоинства и рычаги давления можно бесконечно, что забавляет божество. Столько слабостей и недостатков, что становятся такими удобными и завораживающими для Хиками и только для Хиками! Эта кукла настолько мила и обаятельна, настолько зависит от него, что становится дурно и визжать хочется от восторга. Так восхитительно!       Ему казалось, что восторг и неподдельное восхищение давно забылись, но вот — в его жизнь ворвался его Ангел со своими невинными глазками, непонимающий свою жалкую судьбу — и теперь он здесь, готовый задыхаться и кричать на весь свет о новой куколке — прекрасной и послушной, жалкой и уморительной, зависимой от него и только него, и это так прекрасно!       Хиками потратил столько времени и сил на жизнь и воспитание этого тихого мальчика, что готов защищать эту грязь до последнего.       Ведь есть столько причин для настоящей одержимости любви к этому убожеству!       Хиками не просто был важным в жизни Изуку почти-человеком, он воссоздал из покорной сломанной детской психики Изуку то, что будет для него эффективнее всего — идеального Ангела для его развлечения. Хиками играется и исправляет это мило-жалкое создание уже столько лет!       Изуку тихий и мало говорит, ведь Хиками не нужны болтуны. Изуку покорный и принимает любые удары судьбы, ведь Хиками не нужны слабаки. Изуку умный, ведь Хиками дал ему все свои многовековые знания, чтобы был хоть кто-то его уровня. Изуку, хоть и умён, но ничего не смыслит в общественных отношениях, ничего не смыслит в том, что принято, что здорово, а что — нет, ведь божеству нужно, чтобы Изуку отдавал всего себя без остатка, чтобы Изуку был жертвенным и не ставил себя ни в какое дерьмо. Изуку неконфликтный, ведь Хиками не нужно, чтобы тот восставал или шел против его воли или чтобы Изуку не просил что-то у него на коленях — нет, Хиками должен сломить Изуку полностью. Изуку цепляется за любого, кто проявит к нему доброту, но нужно чтобы он безоговорочно держался за Хиками и только Хиками, ведь он потратил столько времени и сил на создание чего-то такого идеального лишь для себя, как Изуку не может это понять?       И ещё огромное море качеств, идеальных для этого убожества, что дал Хиками новое имя. Такая уморительная и прекрасная вышла работка!       Изуку — по истине идеальная куколка для Хиками и только Хиками!       — Слышали? Раньше он таскался за Кацуки, как завистливая псина, а как только получил причуду, так сразу оскалился!       Хиками не вздрагивает, нет, — Хиками улыбается счастливо и вспоминает те смешные года в теле этого убожества. Прекрасно! — Отвратительно.       — Слышали? Нам придётся учиться в одном классе с Деку! Тот, который обрёл причуду и возомнил из себя чёрти что!       Хиками так смешат эти недо-оскорбления — эти жалкие человеческие существа посягнули на его собственность, сами того не осознавая. Так уморительно! — Почему они до сих пор существовали?       — Слышали? Деку даже не протестует против наших шуток! Ну что за терпила!       Хиками улыбается ярче и восхищенно вздыхает, вновь проводя взглядом по шрамам на теле его Ангела. Кровь, к счастью, проходит сквозь призрачное тело, не оставляя следов. — Так ничтожно жалкий.       — Грёбаный Деку! Мерзость!       — Почему в тот день ты не умер?       — Почему ты до сих пор жив?       Хиками чужда любовь или привязанность, но люди не имеют право посягать на его собственность.       — Почему же ты до сих пор жив, Ангел?

***

      Изуку покорно вздыхает и поправляет наушник. Музыка заглушает мысли и не даёт его голове перегреться. Она, наверное, давно бы взорвалась, но Изуку как-то удается по кусочкам склеивать разваливающуюся на части голову. Изуку продолжает чертить иероглифы в тетради по анализу, читая и наблюдая очередную успешно завершённую спасительную операцию.       Одноклассники, имена которых он постепенно всё же запоминает, привычно шумят где-то на фоне. Даже Очако не лезет, видя его усталый взгляд и мешки под глазами. Сон был тревожным, но Изуку радует, что сегодняшний день был более менее спокойным. И вообще спокойное поведение всех вокруг.       Даже если это так только из-за его теперь крутой причуды.       Тихий мальчик не собирается судить кого-либо, но тишина успокоила бы его чуть сильнее.       «Чего так грустно пялишься в пустоту, Ангел?» — Хиками буднично спрашивает в голове.       «Да так. Сам знаешь. — Тихий мальчик тихо вздыхает. — Просто плохое предчувствие по поводу урока геройки.»       Алая заря бьётся где-то в сердце.