1. Оседающий пепел (Екатерина Соколова/Константин Журавель)

Замирая, следил, как огонь подступает к дровам. Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам. Ю. Левитанский

       С того пожара никто не вернулся прежним. Некоторые не вернулись вовсе. Некоторые оставили часть себя там, в сером пепле, вдохнули туда часть своей души, лёжа на земле в огненной ловушке без надежды на спасение. Костя — остался там почти целиком.        Казалось, он до сих пор находился там, в лесу, в огне. Нельзя сказать, что именно выдавало в нём эту потерянность — то ли залёгшие под глазами тени, то ли долгий пустой взгляд, направленный в сторону леса. Он осунулся и совсем прекратил улыбаться. Так оставлять всё было нельзя. Вот только ни Соколов, ни Величук не смогли его в этом убедить.        — Кость? — Катя тихо стучит по дверному косяку, скорее пытаясь обозначить своё присутствие, нежели из вежливости. На базе вообще мало дверей, в которые приходится стучать перед входом. — Костя, можно мне войти?        Журавель фокусирует на ней взгляд и удивлённо моргает.        — Да.        Подходит, садится рядышком с ним. Катя никогда никого не утешала, разве что подружек пару раз. Она даже не знает, как правильно начать разговор. Журавель сам разрывает вязкую тишину.        — Я Макса с первого дня знаю. Он попал в группу сразу после меня, когда Лисову дали должность инструктора.        Он улыбнулся, снова глядя перед собой.        — Пришёл, сказал такой: «А не спеть ли нам песню?» Достал гитару, заиграл, мы его даже остановить не успели. Потом уже не захотели. Пели про скворцов и ещё какую-то ересь про дождь, раскачивающий небо. Представляешь? — он поворачивается к ней, улыбаясь. — Да, душа компании.        Он замолкает, и Кате интересно узнать ещё что-нибудь о том улыбчивом парне с гитарой. Но Константин молчит, и она хочет накрыть его руку своей, хочет показать, что не только он скорбит. Он вдруг перехватывает её руку, сжимая в запястье почти до вскрика.        — Ты знаешь, что мы даже струн не нашли? Только оплавленные куски машины и воронку от топлива. Я вот этими руками кузов у «буханки» закрывал.        Костя смотрит прямо, не отводя глаза, и Кате становится страшно. Что-то в этих глазах как будто показывает ей картинки, и Соколова видит почти наяву машину с перепуганными детьми и Максимом за рулём и бьющие в небо языки пламени, почти лижущие брюхо вертолёта. Рука, держащая её запястье, чуть ощутимо дрожит.        — А нашёл только растёкшийся кусок железа. Ты тоже хочешь спросить, всё ли у меня хорошо?        Он рывком притягивает её к себе, прикасаясь лбами, уголок губ у него нервно подрагивает.        — Думаешь, легко свыкнуться с мыслью, что человек, с которым ты двадцать четыре часа назад прикалывался над новичком, теперь распался на частицы? Думаешь, легко знать, что друга похоронят в закрытом гробу, потому что там даже хоронить нечего?        Журавель дёргает сильнее, подтаскивая ещё ближе, усаживая себе на колени. А Катя хочет закричать, только связки заморозило от страшных слов и кадров, крутящихся в голове. Он прижимает её к себе вплотную, сжав стальные пальцы на талии, и утыкается лбом в тонкие косточки ключиц, прикрывая глаза и рвано дыша.        — Я очень хочу жить. — Надломленно, тяжело.        Он немыслимым переворотом опускает её на кровать.        — Нет, стой, подожди! — только и может хрипло шептать она, стараясь его остановить.        — Я не хочу умирать, — шепчет Костя, прижимая её к кровати, вдавливая её в себя, чтобы почувствовать её каждой клеткой.        — Костя, остановись! — она рвётся на свободу, точно дикая кошка, раздирая ему руки от плеча до локтя, царапая кожу даже под тканью футболки, но он сам не против этой боли, только бы почувствовать себя живым.        — Вспомни о детях! — просит Катя, надеясь его образумить, когда пальцы расстёгивают пару верхних пуговиц на блузке и останавливаются.        — Нет, нет, пожалуйста, — с болью в глазах он чуть дёргает блузку на себя, вытаскивая из юбки. Ложится, не выпуская её из своих рук, лицом прижимаясь к её шее, не чувствуя её брыканий. — Дай мне только…        Невесомо целует в пульсирующую яремную вену и спускается ниже, задирая блузку, проходясь горячими руками по коже, будто огненными росчерками оставляя следы дрожащими мурашками на теле.        Он успокаивается, слушая её стучащее в груди сердце.        — Спасибо, — шепчет он, прикладывая раскалённый лоб к рёбрам, за которыми пульсирует маленький горячий комок.        Он засыпает, не разжимая тяжелой хватки на поясе, едва оставляя возможность дышать, утыкаясь горячим лбом между лопаток.        Катя тихо мурлычет колыбельную, что в детстве пела ей мать, ласково поглаживая постепенно расслабляющиеся руки на своей талии. Сердце спасателя размеренно бьётся в такт часам на прикроватной тумбочке. Тик-так. Тик-так.        Тик-так.