Глава 1

Почти десять лет прошло с того дня, как Гербера Дельфиния Поттер поселилась у семейства Дурсль. Если быть точнее, то 9 лет 8 месяцев 25 дней и 3 часа. Гера любила считать время, это позволяло ей уходить от воспоминаний, преследующих её на каждом шагу. Когда ей надоедало считать минуты и часы, проведённые на Тисовой улице, она начинала считать время до своего одиннадцатилетия, поезда до Хогвартса, дня гибели родителей, рождества, магического совершеннолетия и кучи других важных дат. Врачи ещё 5 лет 3 месяца 4 дня и 17 часов назад сказали, что это поможет ей не блуждать постоянно в глубинах памяти и немного отпустить прошлое, но что-то шло немного не так, как предполагалось. Это не помогало забыть, вернее помогало, но не так хорошо, как, например, разговоры, а ни один из членов семьи не любил с ней разговаривать, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Но зато, благодаря вечному счёту, Гера стала отмечать такие детали, как то, что тётя всегда приходила будить её в 8:10 во время каникул и 7:00, когда ей надо было в школу; Дадли всегда съедает 2 плитки молочного шоколада целиком и ещё одну полоску от третьей в 15:20, через 10 минут после окончания уроков, а почту к их дому всегда приносят в 8:53, на что дядя Вернон всегда ворчит: «Почему нельзя доставлять почту в нормальное время? В 50 минут или ровно в 9?». Ах да, ещё всё семейство Дурсль, в отличие от неё, любит круглое время. Поэтому таблетки Гербера пьёт только в 8:17 и 21:48. Транквилизаторы ей прописали 3 года 4 дня и 21 час назад, когда поняли, что простое забивание головы всякой чушью ей не сильно помогает, и решили притуплять ей эмоции лекарствами. Её крики по ночам Дурсли не могли больше терпеть, поэтому её снова затащили в 17 по счёту клинику и настояли выписать девочке таблетки. Лекарства от

***

гипертимизии пока не существует, болезнь неизученная, а значит у врачей есть возможность прописать ребёнку в качестве терапии всё, что захочется. Транквилизаторы не отшибали память, но зато становилось не так больно. За 10 лет 11 месяцев и 25 дней своей жизни Гербера отметила, что воспоминания перестают лезть ей в голову, когда у неё появляются новые или она чем-то очень занята. Поэтому она старалась читать много книг, которые после первого прочтения могла цитировать наизусть, чтобы забить голову хоть чем-то. Когда Дурсли отводили её к соседке миссис Фиг, а сами куда-то уезжали, Гера всё время говорила, ведь когда говоришь, ты не думаешь, а если не думаешь, значит не вспоминаешь. Маленькая мисс Поттер, как её окрестил один из многочисленных врачей, любила, когда её голова не забивалась прошлым, тогда она могла немного побыть собой. Знаете, достаточно сложно жить, помня практически всю свою жизнь, не считая первых нескольких дней после рождения. Особенно в семье Дурслей. Они заметили, что с ней что-то не так, когда Гера пошла в школу. Учителя нарадоваться не могли на такую очаровательную девочку с такой хорошей памятью, тёте с дядей это сразу не понравилось, они вообще не любили всё странное, необычное и хоть как-то отличающееся от нормы, так что Герберу сразу отвели к врачу. Диагноз гипертимизия — способность личности помнить и воспроизводить предельно высокое количество информации о её собственной жизни, исключительная автобиографическая память врачи поставили довольно быстро. Дали пару советов и сказали, что сделать с этим ничего не могут, но чисто из научного интереса решили спросить, что Гербера помнит о своей семье. На что получили ответ: «Папа всегда взлохмачивал себе волосы. У мамы на лице было 44 с половиной веснушки, с половиной, потому что папа решил — сорок пятая очень маленькая, чтобы назвать её полноценной веснушкой. Крёстный очень красивый, всегда звал меня «Дэл», и он пообещал, что заберёт меня, как только расправиться с предателем Хвостом. У дяди Лунатика два косых шрама через всё лицо, потому что он оборотень. И конечно они все самые настоящие волшебники!». Доктора попросили девочку выйти и подождать в коридоре, а тёте сказали, что возможно девочка придумывает себе некие моменты жизни, чтобы вытеснить из головы автокатастрофу и смерть родителей, но видимо она придумала это всё так давно, что не отдаёт себе отчёта в том, что это выдумка. Затем дали направление на новые обследования. До момента выписки таблеток у врачей Гербера больше не появлялась ни разу. Сначала девочка считала, что они все просто лгут ей, ведь врачи — маглы, а тётя ненавидела свою сестру и не хочет о ней вспоминать вообще. Тем более это подтверждалось «всякими странностями», как любил говорить дядя Вернон, но Гера знала, что это магия. Например, когда за ним гналась банда Дадли, а она смогла ускользнуть от них, оказавшись на крыше школьной столовой… Или, когда тетя Петунья остригла её почти наголо, и она с ужасом думала о том, как завтра появится в школе, — разве ей не удалось заставить волосы отрасти за одну ночь?.. А взять самый последний весенний случай на дне рождении кузена, когда Дадли ударил её в террариуме, а она, сама того не подозревая, напустила на Дадли бразильского удава. Так же, как иначе объяснить, что совершенно незнакомые люди ведут себя так, словно хорошо её знают. Надо признать, это были очень странные незнакомцы. Однажды, когда они вместе с тетей Петуньей и Дадли зашли в магазин, ей поклонился крошечный человечек в высоком фиолетовом цилиндре. Тетя Петунья тут же рассвирепела, злобно спросила Геру, знает ли он этого коротышку, а потом схватила её и Дадли и выбежала из магазина, так ничего и не купив. А как-то раз в автобусе ей весело помахала рукой безумная с виду женщина, одетая во все зеленое. А недавно на улице к ней подошел лысый человек в длинной пурпурной мантии, пожал руку и ушел, не сказав ни слова. И что самое загадочное, эти люди исчезали в тот момент, когда Гера пыталась повнимательнее их рассмотреть. Конечно же все эти люди были волшебниками и, наверное, знали её родителей. Герберу они никогда не видели, но она была очень похожа на отца. Всегда носила круглые очки, у них были одинаковые черты лица, единственное отличие был шрам в виде молнии на лбу Геры, но это не должно быть сильно важно, а так как ей всего десять лет, то телосложение у них должно было бы быть очень похожим. Многие, если не знали папу, могли знать маму, а у дочки точно её потрясающие зелёные глаза. Но иногда, когда ей не нужно было делать работу по дому, уроки или убегать от Дадли и она лежала в чулане под лестницей и просто думала. В те моменты Гербере казалось, что она действительно всё выдумала себе, что нет никакого Хогвартса, её родители не жертвовали собой, чтобы спасти её от Волан-де-Морта, а Сириус никогда её не заберёт из этого дома, где её никто не любит. Она совсем одна в этом холодном мире и всё, что у неё есть, — это поразительная память и выдуманные воспоминания о детстве.

***

Гербера лежала на своей постели, разглядывала золотую цепочку с надписью «Del», висевшую у неё на шее, кстати, единственную вещь, оставшуюся у неё от жизни до Дурслей, и наслаждаясь последними 4 минутами и 23 секундами перед тем, как тётя придёт её будить, прокручивала в голове один из многочисленных рассказов папы и крёстного о школе. Мама тогда оставила их смотреть за ней, а сама ушла на кухню, печь вишнёвый пирог. Эти два шалопая, опять же по словам мамы, не придумали ничего лучше, как начать рассказывать малой о школе, дружно решив, что подготавливать ребёнка надо заранее. Флэшбэк — Вот, малая, мы закидали тогда каморку Филча навозными бомбами, он неделю её отскрести не мог, а запах оттуда шёл ещё несколько месяцев. Нам конечно досталось от МакГонагалл и Лунатика, но это того стоило. Оба молодых человека рассмеялись. Один из них, с немного длинноватыми волосами и в кожаной куртке, повалился на ковёр рядом с камином, подхватил рядом сидящую маленькую девочку в голубом комбинезончике и посадил её себе на грудь, свесив маленькие ножки по двум сторонам от себя, и принялся щекотать малышке пяточки. По комнате разнёсся довольный детский визг. — Ладно, Сириус, отдай мне дочь. У меня такое ощущение, Т Гера любит тебя больше, чем нас с Лили вместе взятых. — Не психуй, Сохатый! Просто у моей крестницы хороший вкус. Да, Дэл? Ты же у нас любишь дядю Бродягу больше всех на свете? — Тя! — Что? Лилс! Лилс! Скорее иди сюда! Она разговаривает! Смотри, Гера сказала: «Да». Сириус спросил любит ли она его, и она сказала: «Да»! В комнату вбежала молодая рыжеволосая женщина. Она тут же подбежала к ребёнку и забрала девочку из рук друга. — Малышка, это правда? Ты сказала: «Да»? — Да, малая, ты что правда любишь меня? — Дя! — О Мерлин! Это моя девочка! — Джеймс забрал ребёнка из рук жены и закружил с малышкой по комнате. — Сохатый, да ты так не светился с того дня как Эванс согласилась с тобой встречаться! — И так же счастлив! — Лили, пирог! Конец флэшбэка. Гербера любила прокручивать хорошие воспоминания по утрам, если ей удавалось проснуться до того, как её придут будить. Она считала, что уделить немного времени своей памяти необходимо, возможно, тогда не придётся задумываться весь день, ведь её жизнь уже прокрутилась в голове сегодня. Конечно, это не помогало, но Гера так любила хорошие моменты, что искала любое оправдание, только бы не прекращать их смотреть. Время вышло. В коридоре послышались торопливые шаги, стук в дверь и голос тёти Петуньи разрезал утреннюю тишину: — Подъём! Взывай! Поднимайся! Гера услышала ее удаляющиеся шаги, а затем до неё донесся звук плюхнувшейся на плиту сковородки. Девочка свесила ноги с кровати и попыталась найти на полу носки. Она обнаружила их под кроватью и, надевая, стряхнула ползающего по ним паука. Гера привыкла к паукам — их было много в чулане под лестницей, а именно в чулане было её место. Дурсли не считали её членом семьи, следовательно комнату выделять не захотели, пока она достаточно маленькая, чтобы помещаться под лестницей. И Гербера их понимала. Тётя ненавидела маму и отца. Дяде, по факту, она — никто. Дадли считал её странной и уродливой, хотя сам больше смахивал на свинью в парике. У них был свой мир, порядок, который они так долго устанавливали, и который им так нравился. Но тут на пороге их пороге первого ноября появляется девочка, которая им совершенно не нужна, и нарушает их счастливую, хоть и скучную жизнь. Дурсли были требовательны к ней, в отличие от Дадли, но если не смотреть на отличие от других детей, то всё было в пределах нормы. Геру кормили, одевали, хоть не новую модную одежду, а в старые вещи Дадли и какие-то шмотки из секонд-хендов, но всё же одевали. Просто не любили. А девочка знала, что нельзя заставить себя полюбить людей, которые этого не хотят, как замечательно ни учись, работай или какой красивой ни будь. Не отдали в приют, и на этом спасибо. Тетя вернулась к её двери. — Ты что, еще не встала? — настойчиво поинтересовалась она.  — Почти, — уклончиво ответила Герра. Одевшись, она пошел на кухню и начала готовить яишницу. Дядя Верной, как обычно, погрузился в чтение газеты, а Дадли принялся стучать по столу форменной узловатой палкой из своего нового комплекта школьной формы, которую он теперь повсюду таскал с собой. Из коридора донеслись знакомые звуки — почтальон просунут почту в специально сделанную в двери щель, и она упала на лежавший в коридоре коврик. — Принеси почту, Дадли, — буркнул дядя Верной из-за газеты. — Пошли за ней Геру. — Гера, принеси почту. — Пошлите за ней Дадли, — ответил Гера. — Ткни её своей палкой, Дадли, — посоветовал дядя Вернон. Гера увернулась от палки и пошела в коридор. На коврике лежали открытка от сестры дяди Вернона по имени Мардж, отдыхавшей на острове Уайт, коричневый конверт, в котором, судя по всему, лежал счет, и письмо для Герберы. Гера подняла его и начала внимательно рассматривать, чувствуя, как у неё внутри все напряглось и задрожало, как натянутая тетива лука. Никто ни разу никогда в жизни не писал ей писем. Да и кто мог ей написать? Однако сейчас она держала в руках письмо, и на нем стояло не только её имя, но и адрес. Так что сомнений, что письмо адресовано именно ей, не было. «Мисс Г. Д. Поттер, графство Суррей, город Литтл Уингинг, улица Тисовая, дом четыре, чулан под лестницей» — вот что было написано на конверте. Конверт, тяжелый и толстый, был сделан из желтоватого пергамента, а адрес был написан изумрудно-зелеными чернилами. Марка на конверте отсутствовала. Дрожащей рукой Гера перевернул конверт и увидел, что он запечатан пурпурной восковой печатью, украшенной гербом, на гербе были изображены лев, орел, барсук и змея, а в середине — большая буква «X». — Давай поживее, девчонка! — крикнул из кухни дядя Вернон.  — Что ты там копаешься? Проверяешь, нет ли в письмах взрывчатки? — Дядя Вернон расхохотался собственной шутке. Но Гера его уже не слушала. Все её мысли занимало письмо. Письмо! Письмо из Хогвартса! Она его получила, а значит всё — правда: она — волшебница, её родители тоже, все её воспоминания настоящие, и она скоро покинет этот дом навсегда! Малышку переполняло такая безграничная радость, что глаза непроизвольно засветились, а улыбка не сходила с лица! Она — Гербера Дельфиния Поттер — поедет в школу, у неё будет настоящий дом и друзья, она будет очень очень счастлива! Девочка вприпрыжку ворвалась на кухню, протянула дяде Вернону счет и открытку, села на свое место и начала медленно вскрывать желтый конверт. Дядя Верной одним движением разорвал свой конверт, вытащил из него счет, недовольно засопел и начал изучать открытку. — Мардж заболела, — проинформировал он тетю Петунью. — Съела какое-то экзотическое местное блюдо и… — Пап! — внезапно крикнул Дадли. — Пап, Гера тоже что-то получила! Гера уже собиралась развернуть письмо, написанное на том же пергаменте, из которого был сделан конверт, когда дядя Верной вырвал бумагу из её рук. — Это мое! — возмутилась Гера, пытаясь завладеть бумагой.  — И кто, интересно, будет тебе писать? — презрительно фыркнул дядя Верной, разворачивая письмо и бросая на него взгляд. Его красное лицо вдруг стало зеленым, причем быстрее, чем меняются цвета на светофоре. Но на этом дело не кончилось. Через несколько секунд лицо его стало серовато-белым, как засохшая овсяная каша. — П-П-Петунья! — заикаясь, выдохнул он. Дадли попытался вырвать у него письмо, но дядя Вернон поднял его над собой, чтобы Дадли не смог дотянуться. Подошедшая Петунья, большая любительница сплетен и слухов, взяла у мужа письмо и прочла первую строчку. На мгновение всем показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Тетя схватилась за горло и втянула воздух с таким звуком, словно задыхалась.  — Вернон! О боже, Вернон! Тетя и дядя смотрели друг на друга, кажется, позабыв о том, что на кухне сидят Гера и Дадли. Правда, абстрагироваться на долго им не удалось, потому что Дадли не выносил, когда на него не обращали внимания. Он сильно стукнул отца по голове своей узловатой палкой. —Я хочу прочитать письмо! —громко заявил Дадли. — Это я хочу прочитать письмо, — возмущенно возразила Гера. — Это мое письмо. Моё письмо из Хогвартса! А это значит, что я — волшебница. То, что вы называли моими выдумками, — правда! И я хочу своё письмо назад! — Пошли прочь, вы оба, — прокаркал дядя Вер-нон, запихивая письмо обратно в конверт. Гербера не двинулась с места.  — ОТДАЙТЕ МНЕ МОЕ ПИСЬМО! — прокричал она. — Дайте мне его посмотреть! — заорал Дадли. — ВОН! — взревел дядя Верной и, схватив за шиворот сначала Дадли, а потом Геру, выволок их в коридор и захлопнул за ним дверь кухни. Гера и Дадли тут же устроили яростную, но молчаливую драку за место у замочной скважины — выиграл Дадли, и Гера, не замечая, что очки повисли на одной дужке, улеглась на пол, прикладывая ухо к узенькой полоске свободного пространства между полом и дверью. — Вернон, — произнесла тетя Петунья дрожащим голосом. — Вернон, посмотри на адрес, как они могли узнать, где она спит? Ты не думаешь, что они следят за домом? Тем более девчонка всё знает! — Следят… даже шпионят… а может быть, даже ходят за нами по пятам, — пробормотал дядя Верной, который, кажется, был на грани помешательства. — Что нам делать, Вернон? Может быть, следует им ответить? Написать, что мы не хотим… Гера видела, как блестящие туфли дяди Вернона ходят по кухне взад и вперед.  — Нет, — наконец ответил дядя Вернон. — Нет, мы просто проигнорируем это письмо. Если они не получат ответ… Да, это лучший выход из положения… Мы просто ничего не будем предпринимать…  — Но…  — Мне не нужны в доме такие типы, как они, ты поняла, Петунья?! Когда мы взяли её, разве мы не поклялись, что искореним всю эту опасную чепуху?! Её не хотят пускать в Хогвартс. Не хотят пускать в Хогвартс! Но почему? Это ведь её мир, её дом, она должна там быть! И тут в голове Герберы набатом прозвучала горька мысль: «Да, МОЙ мир. МОЙ воздушный замок. И этот замок рухнул в одночасье.»

***

В тот вечер, вернувшись с работы, дядя Верной совершил нечто такое, чего раньше никогда не делал, — он пришел к Гербере в чулан. — Где мое письмо? — спросила Гера, как только дядя Вернон протиснулся в дверь. —Оно было адресовано тебе по ошибке, — коротко пояснил дядя Вернон. — Я его сжег. —Не было никаких ошибок, —горячо возразила Гера. — Там даже было написано, что я живу в чулане. Это моё письмо! Я могу колдовать, так же как мои родители! —ТИХО ТЫ! — проревел дядя Вернон, и от его крика с потолка упало несколько пауков. Дядя Вернон сделал несколько глубоких вдохов, а затем попытался улыбнуться, однако это далось ему с трудом, и улыбка получилась достаточно болезненной.  — Э-э-э… кстати, Гербера, насчет этого чулана. Твоя тетя и я тут подумали… Ты слишком выросла, чтобы и дальше жить здесь… Мы подумали, будет лучше, если ты переберешься во вторую спальню Дадли. — Зачем? — спросила Гера.  — Не задавай вопросов! — рявкнул дядя Вернон. — Собирай свое барахло и тащи его наверх, немедленно! Гере же хватило всего одного похода наверх, чтобы перенести все свои вещи из чулана. Гера вздохнула и легла на кровать. Она предпочел бы оказаться в чулане со своим письмом, чем здесь, но без письма. Она свернулась комочком, теперь уже, на своей постели. Так паршиво она себе ещё никогда не чувствовала. Сегодня она выпила на одну таблетку больше, чем положено и провалилась в один из самых страшных моментов своей жизни. А главное — она точно знала, что эта жизнь была настоящей. Маленькая девочка с чёрными волосами и огромными зелёными глазищами сидела на руках красивой рыжеволосой женщины и накручивала её волосы себе на палец. Рядом с ними на большом мягком диване сидел молодой мужчина в круглых очках — он всё время взъерошивал себе волосы, видимо, сильно нервничал, а напротив расположился старик с длинными белыми волосами в фиолетовой мантии с серебряными звёздами, правда больше смахивающую на причудливую ночную сорочку. — Гера, перестань! Отпусти мамины волосы! — воскликнул молодой человек и пересадил девочку к себе на колени. — Так о чём вы хотели нам сообщить, господин директор? — Боюсь, молодые люди, что эта новость повергнет вас в шок. Это не то, что сообщают за обычным вечерним чаепитием, — и он показательно покачал своей кружкой. — Разговор предстоит долгий и не простой. — Джеймс, отдай мне Геру. Я пойду уложу её спать. Дамблдор, вы же извините меня. — Конечно, Лили, не вопрос. А я пока, если ты не возражаешь, введу твоего мужа в курс дела, — директор закинул в рот лимонную дольку, взятую из вазочки с журнального стола. — Женщина поднялась с дивана, поправила подушки и подхватив дочку на руки поднялась на второй этаж. До малютки доносились только обрывки фраз. Опасно. Защитить. Он. Друг.

***

На другое утро за завтраком все сидели какие-то очень притихшие. А Дадли вообще пребывал в состоянии шока. Накануне он орал во все горло, колотил отца новой дубинкой, давился, пинал мать и подкидывал вверх свою черепаху, разбив ею стеклянную крышу оранжереи, но ему так и не вернули его вторую комнату и не объяснили, что за чушь молола про волшебников его кузина. Что касается Геры, то сегодня она вспоминала вчерашнее утро, которое могло стать лучшим утром за последние 9 лет 8 месяцев 26 дней и 3 часа, и жалела о том, что не распечатала свое письмо, пока была в коридоре. Она была так рада в тот момент, что совсем не подумала, что письмо могут отобрать. Дядя Вернон и тетя Петунья обменивались мрачными взглядами. Когда за дверью послышались шаги почтальона, дядя Верной, все утро пытавшийся быть очень внимательным и вежливым по отношению к Гере, потребовал, чтобы за почтой сходил Дадли. Из кухни было слышно, как тот идет к двери, стуча своей палкой по стенам и вообще по всему, что попадалось ему на пути. А затем донесся его крик. — Тут еще одно! «Мисс Г. Д. Поттер дом четыре по улице Тисовая, самая маленькая спальня». Дядя Вернон со сдавленным криком вскочил и метнулся в коридор. Гера рванула за ним. Дяде Вернону пришлось повалить Дадли на землю, чтобы вырвать у него из рук письмо, а это оказалось непросто, потому что Гера сзади обхватила дядю Вернона за шею. После непродолжительной, но жаркой схватки, в которой каждый получил по нескольку ударов узловатой палкой, дядя Верной распрямился, тяжело дыша, но зато сжимая в руке письмо, адресованное Гарри.  — Иди в свой чулан… я хотел сказать, в свою спальню, — прохрипел он, обращаясь к Гере. — И ты, Дадли… уйди отсюда, просто уйди. — Но почему вы не хотите, чтобы я уехала? Вам не надо будет платить за моё обучение, всё оплатят попечители, и меня здесь не будет весь учебный год. Что в этом плохого? Мой дом там, не здесь! — Убирайся, живо! Гера поднялась на верх и долго мерила шагами спальню. Кто-то знал, что она переехала сюда из чулана. И еще этот кто-то знал, что она не получила первое письмо. И все это означало, что этот кто-то попробует передать ей еще одно письмо. И на этот раз Гера собиралась его получить. Потому что у неё родился план.

***

Дышащий на ладан будильник, благодаря Дадли, неоднократно побывавший в мастерской, зазвонил ровно в шесть часов. Гера поспешно выключила его и быстро оделась, стараясь не шуметь, чтобы ни в коем случае не разбудить семейство Дурслей. Она бесшумно вышла из своей комнаты и, крадучись, пошла вниз в полной темноте — включать свет было опасно. План заключался в том, чтобы выйти из дома, встать на углу Тисовой улицы и дождаться появления почтальона, чтобы первой забрать письма. А сейчас она кралась по темному коридору, её сердце отчаянно прыгало в груди, и… -А-А-А-А! Гера буквально взлетела в воздух, потому что наступила на что-то большое и мягкое, лежавшее на коврике у входной двери. На что-то… живое! Наверху зажегся свет, и Гера с ужасом увидела, что этим большим и мягким было лицо дяди Вернона. Мистер Дурсль лежал у входной двери в спальном мешке. Не оставалось сомнений, что он сделал так именно для того, чтобы не дать Гере осуществить задуманное. И, что тоже было несомненно, он вовсе не рассчитывал, что на него наступят. После получасовых воплей дядя Вернон велел Гере сделать ему чашку чая. Девочка грустно поплелась на кухню, а когда вернулась с чаем, почту уже принесли, и теперь письма лежали за пазухой у дяди Вернона. Гера отчетливо видела три конверта с надписями, сделанными изумрудно-зелеными чернилами. — Я хочу… — начала было она, но дядя Вернон достал письма и разорвал их на мелкие кусочки прямо у него на глазах. В тот день дядя Вернон не пошел на работу. Он остался дома и намертво заколотил щель для писем.  — Видишь ли, — объяснял он тете Петунье сквозь зажатые в зубах гвозди, — если они не смогут доставлять свои письма, они просто сдадутся. — Я не уверена, что это поможет, Вернон. — О, у этих людей странная логика, Петунья. Они не такие, как мы с тобой, — ответил дядя Вернон, пытаясь забить гвоздь куском фруктового кекса, только что принесенного ему тетей Петуньей.

***

В субботу, несмотря на усилия дяди Вернона, в дом попали целых двадцать четыре письма для Геры — кто-то свернул их и засунул в две дюжины яиц, которые молочник передал тете Петунье через окно гостиной. Молочник не подозревал о содержимом яиц, но был крайне удивлен, что в доме заколочены двери. Пока дядя Вернон судорожно звонил на почту и в молочный магазин и искал того, кому можно пожаловаться на случившееся, тетя Петунья засунула письма в кухонный комбайн и перемолола их на мелкие кусочки. — Интересно, кому это так сильно понадобилось пообщаться с тобой? — изумленно спросил Дадли, обращаясь к Гере. Ха, как будто она ему ответит.

***

В воскресенье утром дядя Верной выглядел утомленным и немного больным, но зато счастливым. — По воскресеньям — никакой почты, — громко заявил он с довольной улыбкой, намазывая джемом свою газету. — Сегодня — никаких чертовых писем… Он не успел договорить, как что-то засвистело в дымоходе и ударило дядю Вернона по затылку. В следующую секунду из камина со скоростью пули вылетели тридцать или даже сорок писем. Дурсли инстинктивно пригнулись, и письма просвистели у них над головами, а Гера подпрыгнула, пытаясь ухватить хотя бы одно из них. — Вон! ВОН! — Дядя Верной поймал Геру в воздухе, потащил к двери и вышвырнул в коридор. Затем из комнаты выбежали тетя Петунья и Дадли, закрывая руками лица, за ними выскочил дядя Верной, захлопнув за собой дверь. Слышно было, как в комнату продолжают падать письма, они стучали по полу и стенам, отлетая от них рикошетом. — Ну все, — значимо и весомо произнес дядя Вер-нон. Он старался говорить спокойно, хотя на самом деле нервно выщипывал из усов целые пучки волос. — Через пять минут я жду вас здесь — готовыми к отъезду. Мы уезжаем, так что быстро соберите необходимые вещи — и никаких возражений! Он выглядел таким разъяренным и опасным, особенно после того, как выдрал себе пол уса, что возражать никто не осмелился. Десять минут спустя дядя Верной, взломав забитую досками дверь, вывел всех к машине, и автомобиль рванул в сторону скоростного шоссе. На заднем сиденье обиженно сопел Дадли — отец отвесил ему затрещину за то, что он слишком долго возился. А Дадли всего лишь пытался втиснуть в свою спортивную сумку телевизор, видеомагнитофон и компьютер. Они ехали. Ехали все дальше и дальше. Даже тетя Петунья не решалась спросить, куда они направляются. Несколько раз дядя Верной делал крутой вираж, и какое-то время машина двигалась в обратном направлении. А потом снова следовал резкий разворот. — Сбить их со следа… сбить их со следа, — всякий раз бормотал дядя Вернон. Они ехали целый день, не сделав ни единой остановки для того, чтобы хоть что-нибудь перекусить. Когда стемнело, Дадли начал скулить. У него в жизни не было такого плохого дня. Он был голоден, он пропустил пять телевизионных программ, которые собирался посмотреть, и он никогда еще не делал таких долгих перерывов между компьютерными сражениями с пришельцами и чудовищами. Наконец дядя Вернон притормозил у мрачной гостиницы на окраине большого города. Дадли и Гере выделили одну комнату на двоих — в ней были две двуспальные кровати, застеленные влажными, пахнущими плесенью простынями. Дадли тут же захрапел, а Гера сидела на подоконнике, глядя вниз на огни проезжающих мимо машин и думая, гадая, мечтая… Ведь если школа не получит от неё ответа, то там точно должны забеспокоиться. Наверное. На завтрак им подали заплесневелые кукурузные хлопья и кусочки поджаренного хлеба с кислыми консервированными помидорами. Но не успели они съесть этот нехитрый завтрак, как к столу подошла хозяйка гостиницы. — Я извиняюсь, но нет ли среди вас мисс Г. Поттер. Тут для неё письма принесли, целую сотню. Они там у меня, у стойки портье. Она протянула им конверт, на котором зелеными чернилами было написано: «Мисс Г. Д. Поттер, город Коукворт, гостиница «У железной дороги», комната 11». Гера попыталась схватить письмо, но дядя Вернон ударил её по руке. Хозяйка гостиницы застыла, ничего не понимая. —Я их заберу, — сказал дядя Вернон, быстро вставая из-за стола и удаляясь вслед за хозяйкой.

***

— Дорогой, не лучше ли нам будет вернуться? — робко поинтересовалась тетя Петунья спустя несколько часов, но дядя Верной, похоже, ее не слышал. Никто не знал, куда именно они едут. Дядя Вернон завез их в чащу леса, вылез из машины, огляделся, потряс головой, сел обратно, и они снова двинулись в путь. То же самое случилось посреди распаханного поля, на подвесном мосту и на верхнем этаже многоярусной автомобильной парковки. — Папа сошел с ума, да, мам? — грустно спросил Дадли после того, как днем дядя Верной оставил автомобиль на побережье, запер их в машине, а сам куда-то исчез. Начался дождь. Огромные капли стучали по крыше машины. Дадли шмыгнул носом.  — Сегодня понедельник, — запричитал он. — Сегодня вечером показывают шоу великого Умберто. Я хочу, чтобы мы остановились где-нибудь, где есть телевизор. «Сегодня понедельник», — подумала про себя Гера, вспоминая кое о чем. Сегодня был понедельник— в этом Дадли можно было доверять, конечно, не так, как ей самой, но дни недели он отличал очень хорошо— значит, завтра, во вторник, Гере исполнится одиннадцать лет. Конечно, нельзя сказать, что у неё были веселые дни рождения, -например, в прошлом году Дурсли подарили ей вешалку для куртки и пару старых носков дяди Вернона. Так что и в этом году от дня рождения ничего особенного ждать не стоило. Единственный классный день рождения у неё был, когда ей исполнялся год. Родители тихо попили чай с тортом, посидели со старушкой Батильдой, а она сама рассекала по дому на новой красивой и самой лучшей на свете метле. Папа был счастлив до невозможного и почти также горд, всё время приговаривал, что она будет потрясающе играть в квидич. Мама много смеялась. А сама Гербера считала, что у неё лучший на свете крёстный, и он лучше всех на свете выбирает подарки. Дядя Верной вернулся к машине, по лицу его блуждала непонятная улыбка. В руках он держал длинный сверток, и когда тетя Петунья спросила, что это он там купил, он ничего не ответил.  — Я нашел превосходное место! — объявил дядя Вернон. — Пошли! Все вон из машины! На улице было очень холодно. Дядя Вернон указал пальцем на огромную скалу посреди моря. На вершине скалы приютилась самая убогая хижина, какую только можно было представить. Понятно, что ни о каком телевизоре не могло быть и речи. — Сегодня вечером обещают шторм! — радостно сообщил дядя Вернон, хлопнув в ладоши, —А этот, джентльмен любезно согласился одолжить нам свою! лодку. Дядя Вернон кивнул на семенящего к ним беззубого старика, который злорадно ухмылялся, показывая на старую лодку, прыгающую на серых, отливающих сталью волнах. — Я уже запасся кое-какой провизией, — произнес дядя Вернон. — Так что теперь — все на борт! В лодке было еще холоднее, чем на берегу. Ледяные брызги и капли дождя забирались за шиворот, а арктический ветер хлестал в лицо. Казалось, что прошло несколько часов, прежде чем они доплыли до скалы, а там дядя Вернон, поскальзываясь на камнях и с трудом удерживая равновесие, повел их к покосившемуся домику. Внутри был настоящий кошмар — сильно пахло морскими водорослями, сквозь дыры в деревянных стенах внутрь с воем врывался ветер, а камин был отсыревшим и пустым. Вдобавок ко всему в домике было лишь две комнаты. Приобретенная дядей Верноном провизия поразила всех — четыре пакетика чипсов и четыре банана. После еды — если это можно было назвать едой — дядя Верной попытался разжечь огонь с помощью пакетиков из-под чипсов, но те не желали загораться и просто съежились, заполнив комнату едким дымом. — Надо было забрать из гостиницы все эти письма — вот бы они сейчас пригодились, — весело заметил дядя Вернон. Дядя пребывал в очень хорошем настроении. Очевидно, он решил, что из-за шторма до них никто не доберется, так что писем больше не будет. Гера в глубине души была с ним согласна, хотя её эта мысль совершенно не радовала. Но может быть волшебники найдут способ забрать её отсюда? Как только стемнело, начался обещанный шторм. Брызги высоких волн стучали в стены домика, а усиливающийся ветер неистово ломился в грязные окна. Тетя Петунья нашла в углу одной из комнат покрытые плесенью одеяла и устроила Дадли постель на изъеденной молью софе. Они с дядей Верноном ушли во вторую комнату, где стояла огромная продавленная кровать, а Гере пришлось улечься на пол, накрывшись самым тонким и самым рваным одеялом. Ураган крепчал и становился все яростнее, а Гера не могла заснуть. Она поеживалась от холода и переворачивался с боку на бок, стараясь устроиться поудобнее, а в животе у неё урчало от голода. Сегодня придётся обойтись без таблеток, кто знает, что будет, если выпить их на холодный желудок. Дадли захрапел, но его храп заглушали низкие раскаты грома: началась гроза. У Дадли были часы со светящимся циферблатом, и когда его жирная рука выскользнула из-под одеяла и повисла над полом, Гера увидела, что через десять минут ему исполнится одиннадцать лет. Видимо она была настолько голодна, что сбилась со своего любимого счёта, она была уверенна, что ещё как минимум минут тринадцать. Она лежала и смотрела, как бегает по кругу секундная стрелка, приближая её день рождения, и спрашивала себя, вспомнят ли Дурсли об этой дате. До начала следующего дня оставалось пять минут. Гера отчетливо услышала, как снаружи что-то заскрипело. Ей хотелось верить, что крыша домика выдержит атаку дождя и ветра и не провалится внутрь, хотя, возможно, так стало бы теплее — все равно хуже, чем сейчас, быть уже не могло. Часы Дадли показывали без четырех двенадцать. Гера подумала, что, когда они вернутся на Тисовую улицу, вполне возможно, в доме будет столько писем, что ей удастся стащить хотя бы одно. Без трех двенадцать. Снаружи раздался непонятный звук, словно море громко хлестнуло по скале. А еще через минуту до Геры донесся громкий треск — наверное, это упал в море большой камень. Еще одна минута, и наступит день её рождения. Тридцать секунд… двадцать… десять… девять… Три секунды… две… одна… БУМ! Хижина задрожала, Гера резко села на полу, глядя на дверь. За ней кто-то стоял и громко стучал, требуя, чтобы его впустили. Но кто?