Глава 17. Дурная кровь

      Мия оцепенела. Попадаться на глаза датчанке, с переменным успехом отстаивая себя в ещё одном паршивом разговоре, не входило в её планы. Не сегодня и не теперь. Но знала, что после чувствительного укола, который позволила себе в той комнате, поддев её на глазах всей местной аристократии, не стоило и рассчитывать, что Тильда спустит ей это просто так.       Взгляд затравленно пробежался по комнате в поисках путей отступления. В правом, дальнем от неё углу скрывалась дверь, наверняка ведущая в ванную. Добраться до неё незамеченной, а после так же незаметно выскользнуть не представилось Мие хоть сколько-нибудь возможным. Дверь в смежную комнату, сулящая единственную лазейку к свободе, пугала её и того больше — слишком высоки шансы на очередное, выворачивающее мозги столкновение с Ульфом. Да и не хотелось ей ненароком попасть в поле зрения Хансена, по-прежнему остающегося в коридоре. Страдальчески вскинув на миг глаза к потолку, едва удержавшись, чтобы досадливо топнуть от собственной нерасторопности, Мия смиренно попятилась назад к балкону, решив воспользоваться хотя бы тем, что Тильда находилась к ней спиной и всё ещё большей частью за порогом.       Солнечный луч вонзился в густой полумрак, когда девушка нетерпеливо потеснила тяжёлые полотна штор. На балдахине секундно вспыхнул золотой узор — небрежный росчерк, словно оставленный ножом. Сердце пугливо дрогнуло, и Мия поторопилась тщательно закрыть за собой оставленную злосчастному солнцу прореху: спешка спешкой, а благополучие другого абсурдно часто выступало в ней вперёд собственного.       Балкон представлял собой слабое укрытие. Неудобное. Выглянув с одного края парапета и тут же переместившись к противоположному, она быстро оценила значительность расстояния до близлежащих окон. Стало жаль, что приписываемая вампирам способность карабкаться по стенам, оказалась, как и прочие, лишь ярким плодом воображения Брэма Стокера. Хотя?.. Мия проследила взглядом за густой порослью плюща, облепившей балкон, перекинувшейся на стену и сползающей почти к самому каналу. Абсурдное побуждение не успело оформиться в её мыслях, остановленное требовательной вибрацией в руке. Быстро зажав кнопку выключения громкости, она скосила взгляд к телефону и нервно улыбнулась.       «Ну как почувствовал… — мысленно цокнула в ответ загоревшейся на экране фотографии мужа. Дождавшись, пока вызов прекратиться, набрала короткое «все ещё у Алена, скоро будем» и предусмотрительно перевела смартфон в беззвучный режим. — Прости, Вик, но момент для разговора не лучший».       Мия замерла, прислушиваясь к звукам в комнате. Голоса вампирши и её знакомого невнятно шуршали, потрескивали, как в середине декабря опавшая листва, усыпанная первой изморозью. Вероятно, они разговаривали на датском.       Ждать, пока они удалятся, было не самой радужной перспективой: кто знал, на сколько минут, если не часов, эти двое собирались здесь обосноваться? С другой стороны, чего ей собственно стыдиться? Как и все прочие она пришла всего-то справиться о состоянии Равеля. Плевать, что скажет на это Тильда. Плевать, потому что она имела все основания не спускать с неё глаз и подозревать в возможной подлости. Кому на её месте вообще пришло бы в голову оставить теперь князя наедине с этой женщиной, когда в комнатах не находилось ни одного свидетеля?       Зарядившись такими воинственными мыслями и деланно бодро решив, что со своим неплохо подвешенным языком найдёт уж, что сказать датчанке в лицо, Мия расправила плечи и шагнула обратно к окну. Всё лучше, чем полагаться на случай и ждать, когда озлобленная физиономия вампирши в самый неподходящий момент вырастет напротив неё.       Но планам девушки не суждено было воплотиться. Она словно налетела на невидимую преграду, когда тишину спальни вдруг прорезал высокий голос Ларсен.       — Hold kæft. Hold din mund, Leif!       Слова взвились истерично, с надрывом. Поражённая услышанным, так слабо похожим на обыкновенный темперамент Тильды и её тихие ужимки, Мия обомлела. Она не поняла значения сказанного, но уловила в этих словах отчётливую угрозу, какой-то безысходный приказ.       Лихорадочная нервозность быстро расползлась от макушки до самых стоп. Не желая мучиться неизвестностью, Мия одеревеневшими пальцами схватилась за край шторы, позволив себе чуть сдвинуть его в сторону, обозначая узкий просвет, и придвинулась ближе к нему, одним глазом заглянув в комнату.       Тильда по-прежнему оставалась на месте, препятствуя входу собеседника в спальню. От этого Мия испытала почти облегчение: по крайней мере, они точно не готовились проводить сейчас никаких целительных манипуляций с Равелем, что для её и без того неустойчивого состояния стало бы последней каплей. А ещё с неясной тревогой подумалось, что разговор этих двоих явно не ладился. Но с чего бы вдруг?       Мия продолжила напрягать слух, пусть и знала — напрасно. И с небывалой силой жалела, что была так непростительна плоха в голландском и ни слова не знала на датском. Дар Луны улавливал лишь неограниченные языковым барьером эмоции: страх, злость, нетерпение, смешанные так тесно, что она не могла даже с точностью определить, кто из них что испытывал. Но общая обстановка, накалённая, вибрирующая под пологом тайны, напрягала и заставляла строить предположения одно другого гаже.       Лейф Хансен был человеком, и одно это ставило его в заведомо более слабую позицию в их странных отношениях с Тильдой. Поэтому Мия убеждённо решила, что именно вампирша выражала крайнее недовольство мужчиной. Но чем он мог не угодить ей? Делал недостаточно или, наоборот… слишком? Мешал или был соучастником? Что вынуждало датчанку так непреклонно не подпускать его к младшему Ларсену и теперь к Алену?       Мужчина сказал, что они коллеги. Значило ли это, что он мог знать то, что не следовало? Указывала ли враждебность Тильды на то, что Хансен представлял собой прямую угрозу какой-то тщательно оберегаемой тайне? Сердце зачастило в приятном волнении, как всегда бывало, стоило разрозненным зацепкам начать складываться в нечёткую карту, ведущую к желанным разгадкам. Наверняка так и было.       Но зачем, в таком случае, вызывать его сюда из Дании, ещё и приближать к верхушке вампирского света, подставляя себя? Нелогично и просто опасно. Нелогично, но… Если только она не желала подставить его самого!       Эта мысль так взбудоражила девичий ум, что она бездумно прикусила изнутри щёки, боясь забыться в ликующем запале и дать ей голос.       Что значило слово человека против слова вампира? Если князь не придёт в себя, датчанин безусловно станет первым, поплатившимся за подобный промах головой. Рискованный ход, но до чего удобный — избавиться одним гладко провёрнутым делом от двоих разом. Чем вампирше мог мешать Ален Мия пока не придумала, но лишь больше укрепилась в подозрении, что случившаяся авария каким-то обходным способом играла Ларсен на руку.       Вдруг оглушающе стукнула дверь. Девушка едва не подскочила на месте, как будто звук ударил по ней самой, а не твердокаменным стенам. Казалось, какое-то время вибрировал сам воздух, а потому она не сразу осознала, что разнёсшийся в безмолвном пространстве выдох — надсадный, несдержанно шумный — принадлежал Тильде. Женский силуэт ослаблено приник к стене, и стало звеняще тихо.       Мия поняла, что подходящий момент напрямую покинуть эту комнату упущен.       Какая-то часть её решила, что Ларсен не в себе, и потому нарываться в такой ситуации чревато и будет лучше хотя бы раз по-тихому избежать прямого столкновения. Другая — давно уже потонула в привычной пытливости и просто не смогла бы находиться в стороне теперь, когда Тильда осталась с бессильным Равелем наедине. Но больше всего прочего Мия ощущала ступор. Лишающий речи и связных мыслей ступор от того, что собственные глаза лгали так откровенно, так ярко.       Она чётко видела флюорисцирующую в царящем сумраке белую блузу и сменившие платье брюки. Видела, как сухопарые кисти крепко прижимали к груди нечто среднее между гигантских размеров косметичкой и ридикюлем. Видела и никак не могла примириться с тем, что оказавшаяся по эту сторону двери фигура принадлежала Тильде. И болезненный выдох, и весь язык тела, и собственные обострённые чувства твердили — это была не вампирша.       Сломанность.       Скрытая кажущимся уединением и потому бесхитростно обнажённая сломанность.       Глаза различили, как бледная рука взметнулась к лицу, нервно скользнула к шее, тронув и без того безупречно лежащий воротник. Всё в движениях выдавало её скованность, почти неуверенность. Впечатление, словно тело заново училось элементарным действиям после долгого паралича, лишь усилилось, когда Ларсен наконец отступила от стены и шаги повели её в направлении смежной комнаты. В один момент Мия успела порадоваться тому, что ситуация складывалась более чем удобно. Но что-то затормозило датчанку. Что-то заставило её покачнуться, мелко отступить, а после и вовсе потянуло в обратную сторону с вернувшейся целеустремлённостью.       Прямо в направлении девушки.       Мия мысленно выругалась. Дыхание участилось. Пальцы невольно стиснули жёсткий край гардины в бессознательной попытке получше укрыться. Вот же влипла!.. Воровато скользнувший по стенам солнечный блик, раздражающие носоглотку запахи, гулкая дробь её сердца — всё предавало её в эту секунду, всё стало в этот миг её злейшим врагом.       Мия чувствовала себя невообразимо глупо, потому что прятаться и что-то вынюхивать она в общем-то не собиралась — просто ситуация сама складывалась ей на пользу — и необходимость оправдываться за случайность, ещё и перед Ларсен представилась ей почти оскорбительной. Пытаться что-то исправить теперь было слишком поздно и даже несколько опрометчиво, и потому, чем создавать куда более заметную возню, она решила пропросту положиться на не самую милостивую к ней удачу. Мия отвернула лицо, прикрыла на миг веки и даже задержала дыхание, когда шаги раздались совсем близко.       Но ничего не случилось. Яркий шлейф парфюма мазнул по носу чем-то, отдалённо напомнившим пионы, укутанные в тёплый кашмеран. Она распахнула глаза, успев заметить лишь тень вампирши, проскользнувшую в сторону скрытого балдахином ложа.       Ей стоило огромных усилий не сорваться с места в ту же минуту. Только бы не подпускать эту дрянь к Алену. Только бы не слышать нервный скрежет потревоженного полога. Только бы не гадать, что сулил глухой звон содержимого сумки, ударившейся об пол.       Тихо скрипнули пружины. Дрожь от сдерживаемой решимости пробрала всё тело. Мия поспешно высунулась между штор, но взгляду открылись лишь длинные ноги вампирши, примостившейся на краю постели и скрывшейся большей частью за балдахином.       Уши распирала назойливая тишина.       Мия чувствовала, как летний зной печёт спину, как собираются на висках бусины влаги. Ничего не происходило. Ничего не двигалось. И это ощущалось обманчивым и неправильным. Будто замерший механизм музыкальной шкатулки, оборвавший посреди ноты мелодию и примитивный танец пластиковых фигурок. Мия чувствовала себя одной из таких фигурок, жаждущей, чтобы её кто-нибудь наконец-то завёл.       — Jeg er så ked af det, — рассекли тишину сдержанные слова, и на какой-то миг Мия решила, что даже слышала их раньше. Тот же странный набор звуков. Тот же судорожный женский шёпот. — Det skulle ikke være dig.       От раздавшегося в ответ стона, почти беззвучного, обессиленного, за грудиной свело краткой болью. Девушка часто заморгала, нахмурилась, стиснув в пальцах плотную гардину и увела глаза, отчего-то устыдившись своего подсматривания.       — Het spijt me, lieverd.       «Зачем ты делаешь это с ним?» — потрясённо вопросило что-то внутри.       Голова девушки бессознательно качнулась из стороны в сторону пару раз, как бы отрицая слышанное и виденное. Щёки запекло. Мия хотела бы не понять. Снова. Но что могло быть проще этого абсурдно нежного «милый»? Этого тихого «прости»?       Детали сказанного были перед ней, как на ладони, и всё же не могли собраться воедино, будто сложнейшая головоломка. Мия верила: за всё время их недолгого знакомства Тильда Ларсен показала каждое своё лицо, каждую дрянную черту и даже ту, что пыталась скрыть. Безупречный, цельный портрет. Услышанное теперь стало неказистым, лишним мазком, который цеплял взгляд больше, чем вся остальная картина.       Тильда не была глупа. Ей бы всяко хватило хитрости, чтобы отыграть заученный образ — и, судя по обстановке в поместье и отношению к Ларсенам других вампиров, удавалось ей это, можно сказать, безупречно. Но перед кем стараться теперь, разворачивая театр одного актёра? Равель едва ли запомнит, как чуть заметная дрожь срывала её голос, как ласковы могли быть исцелившие его руки и сколько невысказанной сердечности крылось в расчётливой заботе. Но Мия различала каждый из этих оттенков и упрямо отказывалась допускать, что в вампирше могла проявиться и эта невидимая прежде её взгляду грань.       Глаза сощурились в невысказанном подозрении, вновь и вновь очерчивая в полумраке крутой изгиб женского бедра, пытаясь поймать её на лишнем движении.       Но Тильда не шевелилась.       Удачный расчёт. Предчувствие. Игра на опережение. Пусть даже чёртов самообман.       Как забывшийся в самом себе ребёнок, без устали и умолку твердящий единственное заученное слово, разум бесконечно трубил: «Лгунья, лгунья, лгунья». Потому как стоящая перед глазами сцена могла быть чем угодно, но только не истиной. Это противоречило всем её теориям о случившемся, о той злобной роли, отведённой её интуицией, её привычными представлениями о мире вампирше.       Шёпот стал тише, почти потерявшись в безмолвии комнаты. Из-за чувства собственной бесполезности секунды утекали мучительно медленно. А может, обостряло это впечатление её катастрофически неудобное положение.       Мия устала. И как бы ни спорила с собой, уже убеждённо чувствовала какой-то особенно восприимчивой и глухой к разуму частью, что Равель в безопасности. По крайней мере в данный момент датчанка находилась в таком помутнении и душевном раздрае, что коварный план по устранению князя, если и существовал, явно был отложен на неопределённый момент. К тому же она была твёрдо уверена, что с минуты на минуты здесь вновь появится Дебора.       Убедившись, что Тильда по-прежнему находилась без движения, но не рискнув настолько в открытую бежать через всю спальню к выходу, Мия на цыпочках засеменила подальше от кровати, к противоположной стене, где стояло зеркало. Дар Крови не подводил. Она двигалась между прохладной стеной и шторой, не производя ни звука и почти не задевая ни той, ни другой. Добравшись до угла, бросила ещё один взгляд в сторону княжеского ложа, оценила никак не изменившуюся обстановку и на секунду задумалась, куда бросаться надёжнее — в другую комнату или сразу в коридор…       Как что-то вдруг тихо клацнуло прямо над её головой.       Мия инстинктивно подалась назад. Треск, похожий на звук спущенной тетивы, повторился, на этот раз громче — освободилась попавшая под стопу штора и удерживающие её крючки вернулись на своё законное место.       Кровь отхлынула от лица девушки. В мыслях пронеслось несколько отборных ругательства. Послышался шорох ткани. Проскрипели пружины кровати. Разумеется, Тильда не могла не заметить. Короткий миг, отбитый болезненными ударами пульса по грудине. Сверчками скрежетнул задвинутый балдахин, и застучали каблуки.       Прерывисто, словно бы неуверенно.       Это единственное оставляло Мие крошечную фору стать если не пойманной, то повинной хотя бы в наглости, а не глупости. Жаль только разум упрямо отказывался ей воспользоваться и выдать пусть даже самое смехотворное решение, очевидно заклеймив ситуацию безвыходной.       Ей почти хотелось самостоятельно шагнуть вампирше навстречу. Только бы не убивать последние крохи гордости этим тлетворным ожиданием неизбежного.       Но Тильда отчего-то медлила.       Прислушивалась? Готовилась к нападению? Она ведь не могла её видеть. Но у вампиров достаточно прочих чувств, способных успешно заменить зрение. Скрываться бессмысленно. И всё же ладонь непроизвольно легла на губы, будто в действительности могла заглушить прорывающееся дыхание девушки. Её возбуждённо колотящееся сердце. Её переливающиеся через край чувства.       Ей вмиг стало душно, тесно, кожа зудела, покрываясь горячим потом, все конечности сводило от неподвижности, она чувствовала себя слишком броской, слишком громоздкой, неповоротливой, будто пыталась уместить за крохотной шторой не своё хрупкое тело, а целого слона, не меньше. Рано она понадеялась сохранить своё присутствие здесь незаметным.              Стук каблуков повторился, зачастил ровно в её направлении. И когда замер не далее, чем в метре, Мию едва не потряхивало от нетерпения.       «Ну же! Чего ты ждёшь?!» — зло обратилась она мыслями к Тильде, уже совершенно не понимая, зачем та тянула, отказываясь верить, что слепое прежде провидение, удача или чёрт знает что ещё могло вновь отвести от неё злой случай. Да и что могло её задержать? Разве только… вампиршу захватила первоначальная цель и теперь та спешила вовсе и не сторону девушки, а в прилегающее помещение, где находился сын. Эта мысль как-то моментально её успокоила. Успокоила настолько, что, потеряв всякий страх и осторожность, Мия собрала волю в кулак и позволила себе смело выглянуть за край гардины.       Глаза изумлённо округлились. В горле спёрло от неожиданности. Тильда стояла к ней лицом совсем близко.       Она не дёрнулась, не подняла на девушку глаз, оставаясь будто бы совершенно глухой к ней всеми своими чувствами. Но Мия знала, что сплоховала особенно крупно, едва тронув взглядом застывшую возле мраморного геридона фигуру. Собственный промах отчётливо читался в каждой черте озлобленного лица Ларсен, напомнив, что под привлекательной личиной скрывалась не просто женщина, но почти зверь. Сознанию хватило для этого короткого мига. Хищность угадывалась в её впавших глазах, в острых крыльях носа и вздёрнутой губе, обнажившей ряд белых зубов. Но особенно в пальцах, до побеления сжавших маленький марлевый лоскуток.              Глупо было предполагать, что невидимой взгляду вампирши её сделал полумрак или удачно стоящее между ними зеркало. Мия без всяких сомнений знала, что виной тому был так безрассудно оставленный на клочке ткани запах крови, перекрывший всё остальное. Её крови. Тяжесть накрыла её плечи, как если бы кто-то невидимый уместил на каждом из них по внушительному грузу. Под рёбра заполз почти первобытный ужас — всё равно что ощутить на себе открытую рану, заметив в поле зрения клыкастую пасть акулы.       Так уж вышло, что Мия никогда по-настоящему не испытывала перед вампирами того страха, что закономерно присущ человеку, как их потенциальной жертве. Может, потому что практически с самого знакомства с их миром чувствовала покровительственную защиту Виктора, а может, потому что слишком рано и сама обрела немногим уступающие им силы или, имея во врагах самого Анхеля Мора, перестала обращать внимание на меркнущие на этом фоне прочие потенциальные угрозы. Но почему-то теперь она особенно ощутила свою уязвимость перед Тильдой, хоть и понимала, что та была далеко не самой устрашающей представительницей их вида.       В этом страхе крылось нечто иное. Не ужас перед существом, что жаждало крови и теряло разумное сознание под этим гнётом. В конце концов, на вечере София сказала правду: и сама Мия ни разу не видела, как Ларсен «питалась», не различала в ней ни признаков голода, ни даже особенного желания — отведав официанта, та выглядела почти отвращённой.       По-настоящему ужаснула эта несвоевременная, опрометчивая открытость. Будто речь шла не о собственной крови, бегущей по венам. Ей вдруг представилось, будто долгое время она владела неким запретным знанием, высочайшей ценностью, тайником, хранящим нечто сакральное, что никогда не должно стать всеобщим и явным, особенно для таких, как Ларсен. И она его упускала. В эту самую минуту или все эти годы, которые смиренно и слепо наслаждалась дарованным покоем. Убитые Стражи, лаборатории… «В клетка информация, которую можно использовать». Такие, как Тильда, способны это использовать. Не в этом разве её идеи? Не в крови ли Рождённых Луной крылись нужные ей ответы? Впервые Мия почувствовала в ней, парализованной видом и запахом крови, это голодное вожделение. Но больше исследователя, чем хищника.       Часть её потребовала в ту же минуту собрать всех присутствующих в поместье вампиров и во всеуслышание заявить об истинной причине их с Виктором здесь нахождения, о пропаже представителей будущего Ордена и том, что именно датчанка — причина всего, случившегося за последние месяцы в Европе. Пусть даже звучать все аргументы будут до обидного голословно. Плевать.       Но отчего-то её тормозило омерзение, неприкрыто читающееся в Тильде. Мия готова была поставить на то, что Ларсен поистине ненавидела таких, как она, но с той долей брезгливости, какую обращаешь на что-то низшее, едва ли достойное даже убийства. Презрение к Стражам не могло соседствовать в ней с разумным опасением или чувством, испытываемым к достойным противникам — подобное требует какого-никакого признания чужих достоинств и уважения. Они же, казалось, были для неё не более чем паразиты. И вопреки здравому смыслу этот неожиданный нюанс предстал перед девушкой чем-то… успокоительным.       Мия не успела понять природу всех этих чувств, на краткий миг захлестнувших её тяжёлой волной. Вампирша, как безумная, сорвалась с места, выронив находку на пол, зажала под локтем свою объёмистую поклажу непонятного назначения и смазалась нечётким абрисом — только обиженно скрипнувшие двери, которые она не удосужилась за собой прикрыть, обозначили, что ворвалась она в соседнее помещение.       Ошарашенная произошедшим Мия пару раз задержала в груди глубокие вдохи и размеренно выдохнула, пытаясь отрешиться от чужих эмоций и вернуть спокойное дыхание. Свобода наконец открыла перед ней свой путь. Больше ни секунды не думая, она вылетела из своего укрытия, ринулась мимо зеркала, подхватывая опасную улику, и почти преодолела жалкие метры, отделяющие её от спасительного выхода.       Почти.       Мия оступилась, ощутив лёгкую, не сильно заметную, скорее просто досадную, ноющую боль в висках. Как будто предупреждение. Едва оформившееся опасение, сигнал затаиться, прислушаться, до возможного истончиться. Чужое… отчасти. Что-то похожее она испытывала совсем недавно — задыхаясь от ярости рядом с Ульфом Ларсеном.       Она оглянулась на неплотно прикрытый вход. В груди, как под натянутой барабанной мембраной, ухало сердце, в каждой косточке отдаваясь болезненным эхом. Чего она боялась? Или кого? Она ли вовсе?       Мия вернулась на шаг назад.       «Загляну одним глазом. Всего секунду. Кому от этого хуже?..»       На расстоянии разглядеть что-то сквозь щель в дверях не удавалось, и девушка позволила себе ещё приблизиться.       Юноша находился на прежнем месте, не изменив положения, казалось, ни на сантиметр. Тильды видно не было, но Мия расслышала её тихо мечущиеся шаги где-то в стороне, нарушенные лишь двумя короткими хлопками, как если бы та на секунду выглянула в коридор. Девушка постаралась аккуратно усилить Дар — делать этого не хотелось, казалось, после минувшей ночи, короткого сна и всех подслушанных разговоров организм и без того работал на износ, но упустить возможность она была бессильна. Ощущение угрозы стало сильнее. И вместо привычного желания скрыться, сбежать она вдруг ощутила непреодолимое побуждение напасть, хотя и чуть смутилась того, что первое с чего-то показалось ей «привычным» — сколько себя помнила, она предпочитала бить первой умению здраво оценивать противника и вовремя отступать.       Мия не услышала приближения датчанки, та просто незаметно появилась возле кресла без единого шороха, без единого стука каблука. Сумка так же беззвучно опустилась на сиденье козетки. Ларсен старалась, и из-за этого тело её выглядело жёстким, скованным. В движения не было привычной вампирской текучести и лёгкости, не было заботливой осторожности, с какой боишься потревожить сон другого. Тисками её сжимала паника, и Тильда дрожала.       Даже со своего места Мия различила, как подрагивала распростёртая над ридикюлем рука. Вампирша пыталась решиться на что-то, но не могла. Пальцы стиснулись в кулак с такой силой, что послышался хруст суставов. Под рёбрами тупо толкнуло, когда Ларсен порывисто подхватила декоративную подушку и шагнула ближе к Ульфу. Разум не понимал происходящего, но тело знало. Всеми своими низменными, примитивными ощущениями знало, и ему это очень не нравилось.       Силуэт, нависший над сжавшейся в кресле фигурой — такой несуразной, беспомощной — выглядел угрожающе. Не знай Мия о том, что они родственники, уже представила бы худшее. Вампирша склонилась ниже к спящему, за упавшей волной кудрей их перестало быть видно. Но не прошло и десятка секунд, как она вновь отшатнулась, руки с силой прижали подушку к животу, словно в приступе нестерпимой боли. И… когда Тильда обернулась, раздражённо отбросив на козетку оказавшийся ненужным предмет, лицо её и правда выражало муку.       Мия почувствовала, как сухо стало в широко раскрытых глазах: удивление и тревога упустить хоть малейшую деталь заставили её забыть даже о необходимости моргать. Сейчас Ларсен напоминала ей угодившую в капкан лисицу, дико мечущуюся от дерущих конечность спазмов, чьи инстинкты вопили: единственный способ освободиться — отгрызть её напрочь. И перспектива эта была ей невыносима и причиняла не меньшее страдание.       Датчанка застыла недвижным, бледным изваянием, одной рукой опираясь в бедро, другой — стискивая собственное горло. Взгляд вскинулся к потолку, губы задвигались в какой-то беззвучной мольбе — странное, мученическое лицо, больше подходящее праведникам со средневековых полотен или икон. И будто тоже поняв это несоответствие, выражение Тильды вмиг переменилось, стало тёмным, обвиняющим, злобным. Она приняла какое-то решение. И раньше, чем девушка успела отследить эту стремительную перемену, вампирша метнулась к парню, резко толкнув того в плечо.       — Вставай сейчас же! — ни то прошипела, ни то глухо прорычала она. Мия ощутила, как сдавило виски, словно что-то тупое попыталось продавить их изнутри. Ульф пошевелился, но Ларсен не дала ему даже шанса подняться, продолжая остервенело лупить ладонями по руке и груди, пока не вцепилась в ворот рубашки, грубо потянув на себя. — Вставай, ну!       Кресло удачно находилось ровно в поле зрения Мии, и потому, когда датчанин выпрямился, чуть потеснив Тильду, его лицо было полностью ей открыто. Он не выглядел удивлённым. Казалось, его не застало врасплох ни это дикое пробуждение, ни столь же пугающее поведение вампирши. Словно он его ждал, но обречённо заставлял себя верить в обратное. И этот засевший в собственной груди отголосок рухнувшей надежды, и весь его помятый, взъерошенный вид, и взгляд, полный невысказанных вопросов, почти по-детски недоумённый в своём то ли обвинении, то ли в обиде, разлились в душе девушки невольным сочувствием.       Мия знала, что из страха люди способны делать… странные вещи, нехарактерные, вступать на обманчивый путь в попытках вернуть утраченное чувство безопасности. Наблюдая за молчаливой дуэлью взглядов Ларсенов, она не могла даже предположить, что выкинет загнанная в угол Тильда в следующий миг.       — Снимай, — прозвучало совсем сдавленно и сухо. Как будто она заставляла себя это произносить, в действительно не желая видеть той правды, что упрямо требовала. Ульф не шелохнулся. Верхняя губа женщины дёрнулась в болезненном оскале, и она с нажимом повторила: — Сними её. Сию же секунду, или клянусь…       Чем именно она хотела его убедить, озвучивать не пришлось — противостояние с ней было заведомо бессмысленным. Ларсен с нарочитой осторожностью, даже с ленцой потянулся к повязке на лбу. Присохшая марля неохотно отлепилась от кожи, заставив его чуть поморщиться. И когда непонятная блажь была удовлетворена, что-то неуловимо изменилось.       Ульф прямо заглянул вампирше в глаза. Казалось, вместе с повязкой с лица снялись последние следы покорности, даже… привязанности и словно мольбы о принятии. От этой переменчивой игры у Мии на миг перехватило дыхание. Уголок губ парня потянуло вверх. Навстречу ему из потревоженной раны побежала кровавая капля.       Тильда ударила.       Вроде бы.       Мия не могла сказать наверняка, потому что в один момент перед глазами встала чернота, она выругалась сквозь зубы и порывисто опустилась на корточки, то ли напуганная тем, что так глупо себя обнаружила, то ли от пронзившей голову дикой боли.       Она слышала только звук. Громкий. Хлёсткий.       Такие же слова, потерявшиеся на этом фоне.       — Нравится? Нарочно это делаешь! Хочешь всё испортить?!       И чувствовала, как череп сдавливает глухой яростью, будто бесчестную пощёчину отвесили ей самой. Глаза жгло от недоумения, давно забытой, казалось, обиды. Наружу рвалось нестерпимое желание ответить. Дать всегда подавляемую волю чему-то низменному, неукротимому, способному понять и защитить. И вместе с тем в груди, как сытый питон, ворочал неповоротливыми кольцами ужас. Ведь, выпустив это, она могла бесповоротно навредить ей.       Нет. Он мог.       Мог, желал, но отчего-то не смел.       Он чувствовал лишь, что не должен подставить. Но кого? Теперь больше себя или по-прежнему Тильду?       И всё-таки жалкий.       Мию замутило от этой мешанины эмоций и мыслей. Челюсти напряжённо сжались, будто между зубов втиснули невидимую узду — чей-то тяжёлый, сторонний контроль мешал выплеснуться той дикости, что оглушительно в ней протестовала и требовала. Нутром она чувствовала, что так правильно. Так… по-человечески. И всё же что-то её манило. Отринутая природа, обещающая поднять выше, сделать больше, стоит только сбросить опостылевшие, накинутые разумом оковы.       Взгляд с трудом сфокусировался на датчанах. Теперь Тильда стояла ближе к козетке, отступив от парня на несколько шагов, прижав к груди руку, сжатую в кулак. Мия не видела её лица, но чувствовала страх. Неужели жестокий порыв всё-таки ужаснул и её?       Она перевела глаза на Ларсена и ощутила, как холод побежал вдоль позвонков. Судя по тому, что девушка слышала — чувствовала — пощёчина была неслабой. Но она нисколько его не поколебала, только голова чуть опустилась. Голова, но не взгляд. Направленный исподлобья, давящий, в один момент он наградил его кажущейся внушительностью. Тильде и правда стоило испугаться. Робкий отзвук ненависти простучал в висках, и Мия ощутила удовлетворение. Злорадное, мстительное удовлетворение, потому что дрянь заслужила, что бы дальше не случилось.       Поводок контроля ослаб. Дикой лозой, презревшей ограничения культуры, к рукам потянулась сила. Как вдруг перед мысленным взором неожиданно возникла смутно знакомая картина: опоясавшие плечо старые шрамы на безупречно белой коже Тильды. Это её охладило. Враз стало тошно и как-то стыдно.       Мия всмотрелась в лицо Ульфа. Из-за покрасневших, будто воспалённых век, даже в полумраке контрастно выделялись его обделённые цветом, ставшие и того светлее радужки. Да разве у людей бывают такие глаза?.. Ей вспомнилась примерещившаяся в них Луна. Стало до жадности интересно, увидела бы девушка её вновь, если бы прямо сейчас Ларсен перевёл взгляд на неё.       Но, к счастью, веки его опустились. Тут же плечи вампирши приподнялись, и она облегчённо выдохнула — в направленном до того взгляде отчётливо горел приведший её в ужас вызов. Но Ульф отступил. Она по обыкновению победила.       Датчанка осторожно, уже скорее с лёгким опасением и настороженностью, чем страхом, присела на место, которое ещё недавно занимал Аренд Хольц. Сжатые в кулаки пальцы юноши обмякли. Он недолго помешкал, но не получив возражений, тяжело упал назад в своё кресло.       Мия ощутила, как растаявшим туманом из груди исчезла вся ярость, вся необъяснимая жажда возмездия и натянутая до предела воля. Она протянула дрожащую руку в поисках опоры, но вовремя себя одёрнула, чуть не коснувшись двери, и приложила ладонь к пульсирующему виску.       Опять она чувствовала. Отчётливо до малейшего оттенка. Чужое, не своё. На этот раз точно, ведь угроза коснулась не её. Ульфа. Мия всегда была достаточно эмпатичной, чтобы переживать чужую боль, как свою. Но не в такой же мере и точно не по отношению к придурку!       Горячий воздух иссушил горло. Девушка с трудом сглотнула пару раз, и размеренно задышала носом. Помогало плохо.       Он что-то с ней сделал. У той проклятой трассы или в лесу. В тот момент, о котором она ничего не помнила.       Под глазами жгло. Чувство было такое, будто часть её тела или разума просто забрали у неё. Забрали, использовали, поместили обратно, но теперь оно не приживалось и только служило болезненным напоминанием, что её лишили цельности, возведённой в абсолют неприкасаемости. Чувство, которое она когда-то понадеялась перешагнуть, забыть и больше не испытать. Но, как оказалось, пропущенные уроки берут реванш с удвоенной силой и настигают в самые неподходящие жизненные моменты.       — Ненавидишь меня? — послышался сдавленный, какой-то охрипший голос Тильды.       Мия вскинула глаза. В том же вопросе перевела их на Ларсена. Странная то ли полуулыбка, то ли её отголосок не сходила с его лица, но в ней больше не читалось вызова. В ней вообще ничего не читалось. Она казалась неестественно плоской, как неудачный стоп-кадр подвижного прежде изображения. Тот недолго помолчал, но ответил с неясной смиренностью, по-прежнему не отнимая взгляда от пола:       — Как я могу?..       Хотелось понять. Уловить в этой абсурдной сцене хоть что-то. Но Мия чувствовала только утопленное сожаление в гнетущей тишине комнат. Жалела ли Тильда о сделанном, об охватившем её диком импульсе? Или то был Ульф, недовольный своими словами или же своим бездействием?.. Ни одно предположение не казалось ей правильным. Всё в поведении датчан сбивало с толку своей… ненормальностью.       Она помнила первую встречу, недовольство вампирши в музее, воротную башню, но в целом могла многое списать на собственническую привязанность к ребёнку матери — Мия встречала немало женщин, которые слишком ревностно пеклись о благополучии своих сыновей. В Тильде это прощупывалось отчётливо. Что бы ни разделяло их, Ларсены держались друг друга — хватило тех недолгих дней, проведённых в компании с ними, чтобы найти это впечатление бесспорным. В конце концов, если верить истории, сложенной Виктором из рассказов арт-дилера и Ола, их объединял не один десяток лет, прожитых бок о бок. Необъяснимые с позиции обычного смертного отношения. Необъяснимо близкие. Что изменилось теперь? Отчего так чётко ощущался пролёгший между надлом?       Было ли поведение датчанки лишь следствием расшатанного состояния, нашедшего свой айсберг в виде короткого акта неповиновения? Или всё испортилось гораздо раньше?       «Хочешь испортить…» — мысленно повторила Мия запальчиво брошенные слова Тильды.       Он чем-то её разозлил. Помешал. Подставил.       «Что ты сделал?..» — судорожно шептала она, отчаянно вжимаясь в него там, возле трассы. Боялась, что все планы пошли прахом из-за того, что Ульф последовал за Князем и оказался пойман на месте происшествия? Мог это быть страх того, что он в действительности причастен и теперь её, невиновную, разрывало между родственными узами и желанием отречься от той тени, что оказалась на неё брошена? Мия чувствовала себя слепой в новом окружении — руки хаотично шарили в пространстве, цепляя смутно знакомые очертания предметов, но общей картины они не показывали. А она ощущала себя близко. Впервые так близко к разгадке всего безумства, развернувшегося в Нидерландах.       В одном девушка была уверена на все возможные проценты — нападение волков на машину Равеля стало переломным моментом. Всё упиралось лишь в то, что принять за правду — за ним стояли сторонние недоброжелатели или сама Тильда? В конце концов, именно она была причиной, по которой в поместье так внезапно сорвался Ален. Вампирша ждала его.       Ждала.       Его.       Какая-то очень важная мысль ускользнула от Мии проворным мальком.       Она горячо выдохнула. Зуд раздражения стал сильнее, когда она поняла, что уже какое-то время слух цепляет глухое бряканье и звон. Это Ларсен молча копошилась в своей сумке. Найдя нужное, вампирша встала, но разглядеть, что у неё в руках не получалось. Она подошла к юноше, замерла над ним в какой-то неуверенности и, только дождавшись ответного внимания, произнесла:       — Я зашью.       Это не было вежливым предложением, и одобрение Ульфа этому намерению точно интересовало её в последнюю очередь. Она выложила на крохотную этажерку возле кресла блеснувшие серебром стали предметы, в которых Мия с неприятным удивлением узнала медицинские инструменты. А после совершенно естественно, будто это самая обычная из вещей в их взаимоотношениях, устроилась прямо на его коленях.       Глаза Мии полезли из орбит, а шею окатило жаром. До того жест показался ей неправильным, даже вульгарным. Естественно выглядела лишь напряжённо стиснувшая подлокотник и мгновение спустя безвольно поникшая кисть парня. Это короткое движение слегка охладило уже готовый подобно рогу изобилия сыпать многочисленными версиями разум.       А было ли то, что она видела, так уж дурно? Мия знала, каково быть заложницей слишком живой фантазии. Знала, что неприязнь, испытываемая к датчанам — плохая лупа, чтобы искать через неё правду. В конце концов, мозг всегда в первую очередь цепляется за самые простые интерпретации — проверенные, знакомые. Можно ли винить его в том, что картина молодой на вид женщины верхом на своём ровеснике вызывает ассоциацию к связи совсем не родственной?              Мия старательно вспоминала. Свою семью и семьи друзей и знакомых. Случайно выцепленные эпизоды, разыгранные в мире сотнями детей и родителей. Вспоминала ту первую, вызвавшую острое подозрение и отвращение сцену в воротной башне, от которой босая бежала по колким камням брусчатки. Да было ли это важно? Она ничего не видела. И розовые пятна на шее оставляет равно как страсть, так и приступы гнева, да и не обязательно то был Ульф, может, и некто третий.       Мия думала о своей тёте — крохотной, миловидной Рози с круглым лицом, которому возраст не прибавил ни года. Собственных близнецов она неизменно целовала в губы вплоть до начальной школы. Выражение бабушки в такие моменты всегда приобретало оттенок брезгливости, и она не уставала отчитывать дядю за то, что невестка растит их «маменькиными сынками». Привыкшая к щедрой на тактильную ласку Рози, Мия никогда не видела ничего предосудительного в подобных проявлениях, оправдывая Пегги тем, что в их семье такое было просто не принято.       Помнила она и мать Натты и Джея, которая в свои пятьдесят оставалась весьма… эффектной женщиной. Перед глазами как-то особенно ярко заиграло тринадцатое в её жизни лето, накрывшее крохотный Мэдфорд пеклом, знакомым разве что Невадским пустыням. Снова слышала бесперебойный вой кондиционера, запахи спелой дыни и пантенола, по-девичьи звонкий смех Натт и мамы и их глумливые комментарии, отпускаемые в сторону алеющего, как варёный рак, Джея — неясно только, больше спёкшегося на солнце или от стыда, пока пышногрудая миссис О’Келли в крошечном бикини грубовато натирала кремом его обгоревшие плечи. Почему-то с не меньшей неловкостью вспоминала теперь свои преувеличенно пылкие поддакивания, которые парень встречал особенно испепеляющими взглядами. Перспектива стать в его глазах малолетней задирой представлялась Мие менее ужасающей, чем вызвать перед взрослыми подозрение в своей симпатии или, того хуже, признать, какое смущение съедало её саму в тот момент: у семнадцатилетнего Джея было тело мужчины, и неожиданное осознание этого сокрушительно ударило по всему привычному миру, по всем детским фантазиям, ещё не сметённым гормональным подростковым штормом. Что-то в ней незнакомо, сладко-странно сжималось при виде тёмной полоски волос, пересекающей поджарый живот от пупка под резинку плавок; что-то от первого светлого чувства безвозвратно отозревало, уступая место новому, густо-тяжёлому, ноющему во всём залитом жаром теле, так отличному от того нежного трепета, что она привыкла лелеять прежде где-то в солнечном сплетении. Порой Мия искренне (но чаще с язвительной иронией) жалела, что не могла поделиться с матерью, как много младший брат её лучшей подруги сделал для её взросления.       Она перебирала в уме один эпизод за другим, в попытках разобраться, увидеть что-то знакомое… оправдать будто? Мия отчасти понимала, что занималась полнейшей чушью. Но с какой лёгкостью в этот миг она отрекалась от возможной правды — память и разум наконец-то ощущались одним целым, устойчивым, легко плывущим по океану всего ей известного. Родственные узы Ларсенов оставались константой. Крепкой, надёжной. Защищающей сознание девушки от необходимости принимать виденное во сне за правду. Она понимала, что стоящая перед глазами сцена необратимо рушила её, как рушится карточный домик неосторожным движением, и просто цеплялась за жалкие крохи того, что ещё могла окрестить всего навсего фантазией.       Она правда старалась. Так же упёрто, как игнорировать проступивший в воздухе запах спирта. Наконец Тильда закончила обрабатывать свои карманные орудия пыток, рука легла на волосы парня, грубовато зачесав их несколько раз в сторону от незажившей раны — в этих небрежных движения Мие так отчётливо привиделись материнские руки миссис О’Келли.       Неужели окажется, что она и правда совсем-совсем не сходила с ума?..       Но вот фаланга женского пальца с нажимом скользнула по линии челюсти Ульфа, подхватывая карминовый след. Горло Тильды едва заметно дёрнулось, как от судорожного глотка. Лицо склонилось ниже. Вплотную. И Мия ощутила, как жар, обвивший шею, стремительно потёк дальше, по всей грудной клетке, сковывая дыхание, облизывая, будто языками пламени, затылок и ушные раковины. Она ощутила его прежде, чем по-настоящему осознала, что видела.       Видела, как ярко-красный кончик языка вампирши прошёлся по щеке парня.       «О боги…»       Она судорожно втянула воздух сквозь приоткрытые губы. В животе словно стянулся тугой узел. Было чудовищно дурно. По вискам оглушительным гулом отдавался ток крови. Мия расслышала — или то померещилось? — как в нём зыбко проступил женский голос, как если бы Тильда шептала ей прямо в ухо, а после облаком дымовой шашки заполнил всю голову.       «Не испытывай меня,» — так она сказала. Хотя и произнесено это было совсем иначе и не имело ничего общего с тем, что Мия могла понять по-голландски.       «Test mig ikke,» — так оно прозвучало.       Откуда она могла это знать?       Мия чувствовала, что голова буквально пухнет, как раздувающийся гелевый шар. Хаотично вспыхивали воспоминания — от последнего разговора с Аленом и его стойкого нежелания отпускать в поместье Ларсена до путанных слов Виен, выданных против воли и так мучительно. И ей больше не хотелось разбираться ни с чем из этого. Обнаруженные ответы были куда хуже, чем она предполагала. Хуже, чем ей хотелось бы принять.       Теперь Мие показалось нестерпимо смешным, что, застукав датчан, укрытых стенами воротной башни, она предполагала их нездоровую связь, считая при этом скормленную легенду о родстве неоспоримой правдой. Ну какой же дурой нужно быть! Несовместимы эти факты до противного. Ни одна женщина не коснулась бы своего ребёнка так фривольно, так… интимно. Просто не коснулась бы так.       Увиденное теперь разом перекрыло все её ранние домыслы, все сомнения и странные сновидения. Стало финальным ударом судейского молотка. Ларсены являлись друг другу кем угодно, но абсолютно точно не сыном и матерью. Более громогласным аргументом в пользу этого не стало бы ни одно чистосердечное признание.       Тильда отпрянула. Губы скривились так, будто она попробовала что-то воистину гадкое. Она схватила с этажерки салфетку и нервно промокнула рот.       — Выглядишь малость… неадекватно что ли, — с наигранным беспокойством выдал вдруг Ларсен. С подобным умозаключением Мия в общем-то согласилась бы, если не куда более пугающее бесстрастное выражение на его лице, так дико сочетающееся с развернувшейся ситуацией. Неужели она была настолько привычна, что уже не поражала и не отвращала его?       — Замолкни.       Вновь прозвенели металлические инструменты, прошелестел смятый пластик. Глаза выхватили что-то изогнутое, острое, как длинный птичий коготь. «Хирургическая игла», — быстро догадалась девушка и тут же отвела взгляд от комнаты. Смотреть на это было противнее, чем на аморальные поползновения Тильды к своему пасынку, брату или кем там ещё датчане могли друг другу быть. Хотя у вампирши ещё сохранялись все шансы её удивить.       Мия непроизвольно скосила глаза в сторону молчаливо возвышающейся кровати. А знал ли Ален? Догадывался? Должна ли она разыгрывать теперь неведение? Но для кого и зачем. И что делать с этой отвратительной правдой? Кому от неё легче?       Как ни странно, приоткрывшаяся истина не радовала, а вводила в ступор. Казалось, она ничего глобально не меняла: перед Мией развёртывался тот же, сотни раз проигранный спектакль, где на старые роли всего навсего пришли новые актёры. Это раздражало, сбивало с толку, но… не удивляло словно. Хотелось верить, что ещё раньше она просто смогла увидеть нужные звоночки, а подсознание — удачно расставить их в подходящие догадки. Ничего сверхъестественного. Никаких воспоминаний, инородно поселившихся в её личной памяти.       Мия крепко обвила руками ноги, пристроив подбородок на коленях — слабая попытка обрести немного устойчивости хотя бы в теле.       Ну и как ей использовать это чёртово знание? Как минимум, у неё даже нет доказательств. Да и как оно должно было пролить свет на происходящее в Италии, проклятые лабораторные препараты и лунный камень, она тоже не представляла.       Разве что… С какой целью Тильда вообще затеяла весь этот балаган? Что скрывала за своим «материнством» и от чего пыталась столь замороченным способом отвести чужое внимание — себя ли, гибридов, природы Ульфа? Уж судя во всему а с регенерацией у парня были нехилые проблемы, если он и правда являлся отпрыском вампира.       Стройность рассуждений наконец привела Мию к пониманию того, что следовало сделать. Она почувствовала спокойствие. Уверенность. Ей всего-то нужны были доказательства и ещё немного информации. Пальцы крепче обхватили корпус смартфона, о котором она почти уже забыла.       «Не звони, пожалуйста. Только не звони,» — мысленно заклинала девушка, запуская приложение диктофона.       Её преподавательница журналисткой этики наверняка бы выдала разъярённую лекцию о распущенности современного поколения и совершенной неэтичности использования личной информации без ведома и дозволения лиц записываемых. Но Мия была совсем не прочь поступиться моралью ради такого дела. Даже если Ларсены больше не скажут ничего ценного, она сможет смухлевать и убедить их в том, что имеет подтверждение их совсем не детско-родительских отношений. И раз уж они так дорожат своей тайной, то пусть раскрывают все карты и без последствий валят обратно в Данию. В конце концов, небольшой шантаж никого ещё не убивал.       Она едва успела включить запись, когда занятая делом Тильда вновь заговорила.       — Куда ты дел его? — Ответа не последовало. Недолго выждав, датчанка раздражённо выдохнула и с нажимом процедила, как будто за молчанием Ульфа могла стоять твердолобая непонятливость, а не другие причины, среди которых первая — банальное нежелание отвечать: — Не говори, что не избавился.       — Смысл спрашивать? Почувствовала же.       — О да, почувствовала, что он не там, где ему положено быть, — елейно заметила Тильда, но голос тут же вернул себе истерично-шипящие ноты. — Вопрос был не в этом. Где?       В противовес непоколебимости Ульфа она распалялась только больше. Так неосторожно. Сердце же Мии безудержно зашлось ещё на первом вопросе — таинственное нечто, бывшее не там, где должно, от которого успешно избавился датчанин, засияло перед мысленным взором знакомыми голубыми всполохами. Неужели потерянный камень? И Мора ошибся, посчитав вампиршу то ли слабым звеном, то ли плохой актрисой? Неужели всё могло решиться вот так просто и быстро?       Как бы девушка того не желала, предчувствовала, что это преждевременная радость. Она взволнованно скосила взгляд к телефону, убеждаясь, что запись велась. И всё равно ладони слегка повлажнели от скребущего душу сомнения — а хватит ли приглушённой громкости разговора Ларсенов и разделяющего их расстояния для её маленькой шалости, или всё окажется до обидного напрасным?       «Признаться, повезло, что они говорят не на датском,» — с искренним изумлением вдруг подумала Мия.       — Неважно. Выкинул.       — Болван… — начала было Тильда, но голос неожиданно стих с таким звуком, будто на раскалившийся металл плеснули ледяной воды. Взволнованный вздох коснулся слуха, и Мия, не удержавшись, скосила взгляд в их сторону.       Вампирша сжимала в пальцах что-то, напомнившее ножницы с непропорционально короткими лезвиями. С какой бы целью она ни собиралась воспользоваться ими, рука Ульфа определённо препятствовала этому, крепко обхватив тонкое предплечье Тильды. Направленный исподлобья взгляд не менее стойко удерживал её порыв.       — Я не собираюсь подставляться. Никаких следов. Можешь быть спокойна, — сдержанно и сухо отчеканил юноша. Только его шевелящиеся губы и необъяснимый гул по вискам, будто голос резонировал изнутри собственной черепной коробки, служили бесспорным доказательством, что Мие не причудилось. Пусть даже что-то в том, как двигался его рот и вводило в ступор — её не покидало ощущение, что произносимые слова упорно не сопоставлялись со слышимыми.       «Всего лишь усталость. Да, невыносимая духота и усталость».       Лёгкая улыбка на доли секунды оживила уголок губ Ларсена, когда он совсем тихо добавил:       — По крайней мере, на этот счёт.       На этой ремарке плечи вампирши едва заметно дрогнули. Она дёрнула пленённой рукой, лицо Ульфа скривилось от боли, и Мия ощутила короткую резь в недавно затянувшейся ране над бровью, будто острая нить стянула кожу. Он тут же вернул ей свободу. Только Тильда не шелохнулась.       — Зачем я, по-твоему, это делаю?.. — В шепчущем вопросе отчётливо прозвучали искреннее удивление и досада. Казалось, и спрашивала она не столько парня, сколько саму себя. Едва не ломающееся в напряжении тело, широкие ум и воля, поставленные теперь на службу обстоятельствам, которых она страшилась, но от которых почти удалось сбежать, ускользнувшее безвозвратно чувство близкого триумфа были для неё красноречивее всех ответов, обличённых в слова.       Ульф чувствовал это. И почувствовала Мия, когда неожиданная мягкость проступила на ожесточившемся, холодном лице и в обращённом к датчанке голосе. То было робко воспрявшее ожидание того, что он ещё может быть понят.       — Мне больше не нужно.       — Ну, конечно, не нужно. Джон так сказал? — быстро нашла для него исполненные издёвки слова Тильда. И пусть скрывали они скорее отчаянную усталость, последняя надежда в тот же миг окончательно лопнула, как хрупкий пузырь, обжёгший глаза мыльным крошевым. Назад пути не было.       Мия не понимала, откуда взялась эта твёрдая уверенность, что сейчас она считывала чужие переживания с достоверной точностью. Она не привыкла принимать на веру даже то, что в нормальным обстоятельствах подсказывал ей Дар, предпочитая прежде увидеть и косвенные доказательства — обронённые слова, интонации, жесты и мимику — только тогда выходила единая истина. То, что она ощущала в данный момент, невозможно было оценить никакой мерой. Совершенно дикое чувство, будто собственную судьбу исподволь вплели в канву чьих-то чужих жизней, сделали её неотделимой частью незнакомого ей прошлого.       Она пыталась задаваться куда более простыми и понятным ей вопросами, вроде «какой ещё к чёрту Джон?» и «скрывали ли туманные реплики Ларсенов какую-то сложную схему использования украденного на вечере камня?». Но от того сильнее мерещилось, будто она хватается за букварь, лишь потому что боится не осилить такой манящий, но древний, запертый за семью замками фолиант.       Повисла гнетущая тишина, охватившая серым, сырым туманом разочарования не только девушку, но и находящихся в другой комнате датчан. Тильда вновь потянулась своим причудливым инструментом к ране Ульфа, очевидно всё же решив закончить нехитрое дело наложения швов. Собранная и спокойная за давно изученной работой она, казалось, наконец смогла взять себя в руки.       — Ты снова с ним? — ровно спросила она. Очередной вопрос, не требующий подтверждения, ведь она знала. Или догадывалась. Оставалось лишь примириться с горькой правдой, услышать её от того, кто неотвратимо от неё ускользал, оставаясь абсурдно, опасно рядом.       Да, теперь вне всяких сомнений, Тильда чего-то опасалась. Чего-то (или же кого-то?), связанного с Ульфом. Таинственного Джона? Мия не помнила, всплывало ли это имя когда-либо в разговорах. С самого начала Ларсены представлялись ей пришедшими из ниоткуда и словно отделёнными от мира — единственная ниточка тянулась к некоему знакомому, уже больше года назад распрощавшемуся с жизнью в Орхусе. В остальном они очевидно придерживались усвоенной от главы ненормального семейства стратегии — держаться в уединении и не пытаться вписаться в зашоренное вампирское общество. В какой-то момент их запутанной жизни куда-то запропастилась разве что ещё одна женщина, вторая дочь художника. Присваивать ей имя Мия упорно отказывалась даже мысленно, решив, что первое правило всего, происходящего во снах — там ему и оставаться. Но откуда между ними мог встать мужчина, ещё и с настолько невзрачным именем?       Может, он не был таким уж важным звеном. Лишь крошечная деталька их общего прошлого. Ведь должно у них было скопиться это самое прошлое? За долгие десятилетия многое приключается, так почему бы в этой череде не возникнуть одному из миллионов Джонов. Мия нервно закусила губы. Неожиданно вспомнилась обронённая Ульфом фраза про кошку. Он сказал, она принадлежала его «доброму другу»… Кем бы тот ни был, он явно имел весомое значение в жизни парня. До сих пор ли? И мог ли он быть этим безликим Джоном, чьё упоминание так претило Тильде?       Мию раздражало, как попытки добраться до истинной сути вещей и чужих мотивов вынуждали её придавать несоразмерно большое значение случайным нюансом жизней Ларсенов, до которых ей не было никакого дела. Была ли это пустышка, обманная тропа, ведущая в никуда, или та самая недостающая зацепка? Она не знала. И всё же… В том, как Тильда произнесла это имя, читалось что-то большее. Оно несло в себе неясной природы трепет и давно примирённую боль.       — Думаешь, я не вижу, какой ты стал? — не унималась датчанка, явно пытаясь вывести парня на откровенность или просто из равновесия. — Ты не был таким. Но последние месяцы…       — Будто у меня нет причин.       — Они вынудили меня! — Зло и как-то обречённо шикнула вдруг Тильда, стальные «ножницы» с глухим звоном полетели на этажерку. — Я сделала всё, чтобы защитить тебя.       Девушка невольно вздрогнула от этой вспышки. Бегло скосила глаза к скрытой балдахином постели Равеля. Слышал ли он? Часть её хотела, чтобы так и было и происходящая сцена наконец открыла ему глаза на дурной нрав и гнусные тайны вампирши. Часть отчего-то страшилась, что он уже знал их яснее, чем все остальные, и упёрто хранил всё это время с неведомой Мие целью. Мысли об этом горчили.       Датчанка стала сосредоточенно накладывать полупрозрачные клеевые полоски, пряча шов. Лицо юноши оставалось безэмоциональным, недвижным. Понять что-то по нему было решительно невозможно, но Мия ощущала, как своё, скребущее за грудиной чувство какой-то неподвластной разуму тоски. Бессильную битву сердечной привязанности и собственных устремлений и принципов. Он не поверил Тильде. Хотел, вероятно, молил какой-то застрявшей в безвозвратном прошлом сутью, но что-то новое, обрётшее голос и силу, что-то неисправно надломившееся не позволило ему сделать это. Морозящий, неживой взгляд, направленный на вампиршу не изменился, только рот криво повело к правой щеке. Он тихо спросил:       — Как же тогда второй? — Он знал, на что давить. Женские пальцы тут же отдёрнулись от его лба, будто поражённые током: Тильду неприкрыто удивило и испугало это знание. Он тоже завладел её тайной. Ни один из них не произнёс ни слова, но какой-то обмен красноречивыми взглядами явно произошёл. Слова Ульфа лишь стали подведённой чертой. — Я знаю.       — Я защищала нас, — упрямо повторила она.       — Брось. Только себя.       Тильда наконец показала свой профиль. Безвольный и отрешённый. Что-то подсказывало Мие, что даже десятки раз повторённые слова вампирши не убедили бы и её саму, как бы она того ни желала. И всё же она была разочарована. Непреклонностью Ульфа или своим промахом, чёрт знает. Губы её дрогнули, и она глухо, как будто в пустоту вопросила, запнувшись на втором слове, которое почти выплюнула:       — Эти… существа так важны для тебя?       — Ты знаешь.       — Нет.       Худые пальцы протестующе стиснули ткань брюк. Тильда отрицательно мотнула головой, приводя себя в чувства. Резко подскочила с коленей юноши и метнулась к оставленной на козетке сумке. Мия видела только, как она недолго и нервно перерывала её содержимое, извлекла на свет что-то, поднесла к лицу. В полумраке отчётливо вспыхнул крошечный огонёк, и датчанка закурила.       Запах дешёвого табака проник в нос девушки, но отчего-то показался даже отрезвляющим, наконец-то перекрывая сладковатые ароматы крови и лекарств. Хватило пары глубоких затяжек, чтобы плечи Ларсен привычно распрямились, возвращая всему силуэту какую-то необъяснимо аристократичную выдержку и уверенность. Как будто всё происходящее до этого Мие всего лишь мерещилось.       Тильда вновь повернулась и твёрдо шагнула к юноше.       — Нет, это чушь, — обрубила она, склонившись к его лицу. Указательный и средний пальцы, удерживающие тлеющую сигарету, небрежно ткнули его в здоровый висок. — Он снова заберётся тебе в голову. Уже это делает. В этот раз кончится лучше, по-твоему?       Внутренние кончики смольно-чёрных бровей взлетели ко лбу в театральном участии. Приняв молчание Ульфа за свой промежуточный, но неоценимо важный выигрыш, она коснулась губами фильтра и, совсем поравнявшись с лицом парня, коротко выдохнула. В считанных сантиметрах между ними зависло бледное, чуть заметное марево сигаретного дыма. И всё же похожи. Линии их профилей в очередной раз отчётливо подтвердили, что родственниками Ларсены были. Но любовниками?.. Невообразимая мерзость.       — Он нас бросил.       — Тебя. Он бросил тебя, знаешь?.. — сдавленно, с какой-то неохотной осторожностью проговорил Ульф. В словах не было попытки задеть, уколоть, только сухой факт, который он давно принял и со всей искренностью не понимал, почему не могла принять она. Но в том, как дрогнули её ноздри, как болезненная улыбка коротко разрезала рот, обнажив зубы, как пальцы отстучали нервный ритм по сигарете Мия легко считала её уязвлённое эго.       — А знаешь… Сделайте это. Давай, доведи дело. Пусть все его обожаемые, такие совершенные выродки наконец-то канут в лету. А я посмеюсь в его чванливое, дряхлеющее лицо, — Тильда звонко, почти по-девичьи хохотнула, не скрывая злорадства. — Признай, ведь он стар? Виделись за моей спиной?       — Угомонись…       — И не подумаю. Он всегда считал их лучше, почти… боготворил. В какой-то момент поверила даже я, представь. Кто же знал, насколько слабыми и никчёмными они окажутся? В неё он тоже верил. Но куда же делось это хвалёное благородство, когда она отреклась от всего и выбрала самый жалкий способ закончить…       Послышался глухой хлопок. Мия видела только, как стремительно рассекла воздух рука Ульфа, как откинуло кисть вампирши, вновь потянувшуюся ему навстречу, и белый обломок сигареты, улетевший на пол из её скрюченных пальцев. Слушавший её до этого с бесстрастным выражением Ларсен впервые на памяти Мии выглядел настолько задетым. В чертах проступило что-то по-настоящему дикое. Непривычно распахнутые глаза, выпукло выделившийся на скуле желвак. Всегда наглухо закрытый для любых чувств, сейчас датчанин едва не тонул под шквалом сразивших его ошеломления, ужаса и бессильного гнева.       — О ней… не лги, — только и смог глухо процедить он.       Не меньше поражённая его несдержанностью, Тильда какие-то секунды оценивающе шарила по нему глазами, а после выпрямилась, растянув губы в совершенно ликующей улыбке.       — Мальчишка, — прозвучало почти нежно. Она чуть потёрла между собой кончики пальцев в невыразимом сомнении, как будто готовилась запустить руку в клетку к зверю. И всё же упёрто потянулась к лицу Ульфа, покровительственно тронув его подбородок. — Это до сих пор гложет тебя. То, что вы сделали с ней. Ты и Джон с вашими больными идеями.       Мия судорожно глотнула воздух — короткий спазм секундно зацепил её рёбра, болезненно, будто под дых ударило невидимым кулаком, особенно костлявым для пущего эффекта. Пусть она совершенно не понимала, о чём речь, услышанное теперь не понравилось до леденеющих пальцев, до бессильной дрожи. Ей не хотелось представлять — и верить в общем-то тоже — что за чудовищные действия скрывались за напускной беспомощностью Ульфа.       Датчанин вновь протестующе дёрнулся, но на этот раз не слишком уверенно, как если бы едкие слова Тильды достигли нужной цели, сражая, сковывая, понемногу подтачивая своим ядом проснувшиеся было силы. Видимо, тоже ощутив это, вампирша крепче стиснула пальцы, заставив его оставаться на месте. И слушать, слушать, слушать. Голос тёк, как приторный мёд, вплетая в удушливую словесную вязь какую-то звенящую хрусталём беспомощность, смиренную ласку и оскорблёность. Игра, достойная не одной роли.       — Но я простила. Даже смирилась с твоим… уродством. И так ты отплатил? Я до последнего не хотела предполагать худшего, знаешь. Надеялась, ты оставил эти глупости. Но потом это письмо Джона… Признаться, я думала, он давно сдох.       — Ты всё равно не поверишь, но я не понимаю, о чём ты, — бесцветно заметил парень. Он снова был нездорово бледен. Мия чувствовала, как горят её скулы, и видела розовые пятна на скулах Ульфа. Единственный зримый признак грудного жара, пылающего в ней, как за каминной оградой.       Датчанка затихла, оценивающе рассматривая его одно мучительно растянувшееся мгновение. Правда в словах Ларсена была бы для неё привлекательной перспективой. По-прежнему оставляла за ней союзника, привычный тыл. Оставляла её проигравшейся не столь крупно.       Мия тоже сосредоточила всё внимание на нём. И отчего-то решительно заключила: какой бы ни была истина, Ульф явно был убеждён, что ничего из ряда вон не сделал. По крайней мере намеренно и прямо. И точно не собственными руками. К чему тогда эта ярость? Кем бы ни была эта таинственная «она», причинение ей вреда не входило в его намерения. Зато было сожаление и горечь утраты чего-то ценного, пусть и смазанное, поблекшее уж от времени.       Ей казалось, что больше прочего она зачем-то пыталась убедить в этом себя. Не желая задумываться об этом, Мия быстро нашла куда более весомую причину для сомнений. Она отчётливо улавливала, что Тильда врала. Не знала только, в чём именно. Даже если правдив каждый озвученный ею факт, она ловко тасовала их, как карты, кидая в лицо только нужное ей и в нужный момент. Правда была бесконечной чередой нитей, за которые она умело дёргала — на не менее, если не более блистательном примере Софии эта способность была хорошо ей знакома. А значит, и принимать всё сказанное за чистую монету преждевременно. Ведь датчанка могла всего-навсего манипулировать.       Пальцы Тильды наконец легко соскользнули с подбородка юноши жестом почти мягким и любящим. Она отступила, перекинув за спину растрепавшиеся волосы, присела на корточки, чтобы подобрать обломок фильтра и рассыпавшийся табак. Воспользовавшись предоставленной свободой, Ульф заметно выдохнул, рука устало потёрла переносицу и веки. Он увёл взгляд в сторону от Тильды, к двери, напряжённо подперев щёку кулаком. Всё в нём громогласно кричало о нестерпимом желании сорваться с места.       Вампирша искоса глянула на него и как бы невзначай спросила:       — Дело в Алене?       — Что ты несёшь?.. — тут же в ответ вскинулся он. Рот неприязненно скривился, уши порозовели — Мия отчего-то только теперь обратила внимание, как нелепо оттопыривались необычно заострённые ушные завитки. По-звериному.       Тильда сделала вид, что не заметила выпада. Подобрав мусор, она небрежно стряхнула его на этажерку, не поднимаясь с пола. Бледная, угловатая кисть, будто запелёнатый в собственную паутину крупный паук, пристроилась на бедре Ларсена. Мия вспыхнула и отвернулась. Наморщившись, вслушивалась лишь в её голос.       — Мы можем отступить. Хочешь?       В интонациях, в тоне вдруг проступило что-то неповторимо… женское. Мия не смогла бы объяснить точнее эту смесь молящего и дающего, искушающего и смиренного. Голос ласкал слух, как песня сирены, но тянул к грязи, как болотный огонёк — в трясину. Минуло какое-то мгновение и напрочь исчезла озлобленная, карающая гарпия. То была теперь другая роль. Ещё одна маска в арсенале Тильды. Ещё одна нить, искусно натянутая между пальцами хищницы.       — Вернёмся домой. Затаимся, пока всё не стихнет или насовсем. Всё станет, как раньше.       Чуткий слух девушки уловил тихий шорох, занявшуюся возню, сбитое дыхание, пока всё не оборвалось резким звоном чего-то, упавшего с потревоженной этажерки. Раздался заливистый смех вампирши и глухой голос Ульфа, переполненный раздражением.       — Прекрати.       Искусственный, механический смех оборвался, будто по требованию переключателя. Тильда невесело хмыкнула и как бы преисполненная величайшей тоски и досады, тихо проговорила:       — Что бы я ни делала, меня всегда недостаточно, не так ли?..       Лицо горело жаром. Мия вернула недоумённый взгляд на датчан. Она уже не могла сказать точно, играла ли Ларсен или то были какие-то маниакальные приступы. Её поведение не укладывалось ни в какие известные ей рамки и уж точно не в те, что прежде ограничивали в голове Мии образ Тильды. Сейчас она всё больше склонялась к тому, что та в полной мере сумасшедшая.       Вампирша по-прежнему оставалась на полу, но голова была вскинута в поистине королевской манере — её не смущало ни собственное нелепое положение, ни потемневшее лицо Ульфа, покинувшего кресло и теперь нависающего над ней. Она протянула ему руку — изящно и повелительно. Сверлящий взгляд излучал красноречивое требование, а может и не столько взгляд, сколько подвластный вампирам дар. Помешкав, датчанин всё же ухватился за её кисть и помог подняться.              Тильда выглядела довольной, почти умиротворённой, как сорвавшая привычный гул оваций именитая театральная актриса. Никакого безумства — привычная осанка и кичливое достоинство. Чего ради она так абсурдно его испытывала? На какие эмоции пыталась вывести этого до неживого непоколебимого парня?       Он сохранял абсолютную недвижность, пока она отряхивала свои брюки. Только устало, почти себе под нос выдал:       — Нам не обязательно заканчивать так.       — О чём ты? — бросила та лениво, не отвлекаясь от своего занятия. Секундная пауза. Решившись, Ульф холодно отчеканил, не кривя и не пытаясь смягчить ответа:       — Я могу уйти.              Глаза Мии изумлённо округлились — речь шла явно не о простом предложении покинуть стены комнат Равеля. Только до Тильды их смысл доходил особенно медленно. Она беспорядочно скользили по нему глазами, отрешённая, бесконечно далёкая от происходящего между ними. Но Ларсену они, казалось, придали недостающей уверенности. Словно он долго вынашивал эту мысль в себе и, озвучив теперь, удостоверился, что прозвучала она правильно, как надо, и пропасть не разверзлась, и мир не треснул от этого невозможного прежде. И тогда он твёрже попросил:       — Позволь мне уйти.       — Нет! — с испугом и недоверием воскликнула Тильда. На лице отразилось возмущение тем, что подобное вообще пришло ему в голову.       Она шагнула к нему, неизменно высокий каблук совершенно равнял их ростом, создавая причудливую симметрию. Кончики пальцев невесомо огладили щёки Ульфа. В тяжёлую смесь охвативших её эмоций примешалась робкая и хрупкая, как первая зелень, нежность.       Но за всем этим крылось и нечто по-настоящему тёмное. Больная, алчная жажда обладания. Такую не усмиришь покорным «отпускаю». Такая насытиться только кровью. И в этот момент Мия обрела очень чёткое, незыблемое знание — Тильда скорее убила бы, чем позволила оставить себя ни с чем и уйти, пусть даже привязанность эта висела булыжником на её шее.       Девушка не могла предположить, что — или даже кого — датчанка видела в парне. Но не его самого, явно. Она отрицательно покачала головой. Мягкость пропала с лица, как не бывало. Зло, почти обиженно взглянув на Ларсена, как если бы по мановению иллюзиониста перед ней предстал вдруг совсем не тот, кого она наблюдала всё это время, вампирша порывисто отняла руки, царапнув ногтями его кожу. И, приникнув на миг к лицу, прошипела:       — Чёрта с два… Нет!       Она вновь кинулась к своей сумке. Дёрганная, нетерпеливая. Напуганная.       — Мы просто исправим это, как всегда делали. Ничего не изменится, — зачастила она с притворным воодушевлением. Ульф отвернулся от неё, ещё более посеревший и поникший. Плотно сжатые губы выдавали, насколько удручало его поведение Тильды и собственная аморфность, неспособная перешагнуть их взаимную нужность. Пленяющую, тянущую к глубокому, непроглядному дну.       Сосредоточенная на нём и тех чувствах, что переполняли её саму — напрочь стёртая грань уже не позволяла улавливать, где была она, а где вскрытая Даром Луны чужая истина — Мия не сразу заметила, что делала вампирша. Она давно извлекла то, что искала. Какой-то прозрачный пузырёк мелькал в её дрожащих пальцах.       Нет. Не пузырёк.       Стеклянная ампула.       Сердце сжалось, потянуло вдруг вниз, утратив все опоры и сдавшись земному тяготению. Тильда сосредоточенно наполняла шприц. Поршень опускался всё ниже, пока неизвестное вещество пересекало одну за другой мерные метки. В голове заметались суматошные мысли: помешать, остановить, ворваться в чёртовы двери и выхватить дрянную улику. Насколько мизерны шансы, что Ульф был диабетиком или датчанка собиралась усмирить его безобидным седативным? И какова вероятность, что чудовищный препарат, что они так долго искали, всё это время творил свои грязные дела прямо под их носами? Каких последствий его использования на Ларсене ожидать? Решилась бы Тильда на что-то настолько непредсказуемое и опасное только из-за того, что все её планы шли крахом?       — Всё твоя дурная кровь. Ты снова слышишь её зов? — продолжила свой монолог она. Отбросив опустошённую ампулу на козетку, вампирша пару раз щёлкнула по игле и чуть надавила на поршень, выпуская прозрачную жидкость. — Когда-то ты мне всё рассказывал. Я помню, как претила тебе эта природа.       Эти слова привлекли внимание юноши, он чуть повернул к ней лицо. И наконец заметил заготовленную инъекцию в руках Тильды. Кожа совсем потеряла цвет, на скулах заходили желваки. Крошечный шаг назад в сторону коридора красноречиво выдал его отказ. И всё же он нашёл в себе силы выдавить, пусть и чрезмерно глухо:       — Я не стану.       — Не станешь сам — я заставлю, — резонно отрезала она. Вампирский дар, сильный ли, слабый, по-прежнему оставался значительным преимуществом. Искреннее непонимание отразилось в изломе её бровей, как если бы она совершенно не могла взять в толк, как пропустила такое значительное изменение в нём. — Она всегда тебе вредила! Кому и что ты решил вдруг доказать сейчас?       — Я был ребёнком.       — Ты был послушным. И послушаешься теперь, — значительно, с нажимом произнесла Тильда, приблизившись вплотную и протянув ему шприц. — Ты делал это столько раз… Бери.       С обманчивой мягкостью она обхватила его кисть, вкладывая в неё колющий инструмент. Мия была уверена, что вот сейчас он отмахнётся, скинет инородный предмет, сожмёт, уничтожая саму возможность коснуться себя им. Но Ларсен не пошевелился, и она ощутила жгучее разочарование, горькой микстурой разлившееся в горле.       «Почему же ты ничего не сделаешь? Почему так отвратительно бессилен перед ней?»       — Это всё Джон. Ты сам не знаешь, чего хочешь, — ласково проворковала Тильда, аккуратно подворачивая рукав его рубашки, обнажая предплечье с заметно проступившими от натуги жилами.       Она, не мигая, удерживала его взглядом, и Ульф столь же прямо смотрел на неё. Подумалось, что вампирша обладала на удивление сильным гипнозом. Может, и не таким, как княжеский, но эта мягкая сила, велюровый голос, сковывающий крепче любых пут и проникающий в голову точнее, чем самый острый прут, отозвались в каждой клеточке девичьего тела так ярко, как будто она испытала на себе Дар Виктора не далее, чем накануне. Всё в ней протестующе вздыбилось — от тонких волосков на теле до бушующих под черепной коробкой чувств. И если Ульф сам не мог остановить навязанного действия, то у Мии точно не было ни единого права допустить этому свершиться.       — Убей эту дрянь… — совсем тихо прошептала вампирша. Пальцы замерли на бороздке вены, подталкивая к ней иглу.       В груди девушки возмущённо воспряло уже знакомое чувство — необузданное, подневольное, вибрацией гудящее по грудине — в ответ на близкий исход или произнесённое с холодным отторжением Тильдой. Смирению больше не было места. В горле скрёбся чей-то чужой, идущий от пылкого сердца голос. Бесплотное требование, с отчаянной, разрушительной силой рвущееся к свободе. Как могла она загубить это?       Никогда больше не услышать?.. Остаться в промозглом нигде, опустевшим ничем. Снова одним против себя и всех. Никогда не найденным, отринутым в мёрзлой темноте. Холодный пот обжёг спину, и тщедушный страх наконец переплавился в действие.       Мия ощутила, как огромное, всё застившее «нет» оформилось в её голове, лавиной понеслось по искрящим нервам к каждой жадной до несокрушимых сил мышце. Теперь это не был постыдный, животный рык. Это был крик, больше природы, человеческий. Триумф собственного разума и собственной воли. Она увидела кончик иглы, пронзающий — чужую, свою ли — кожу. Ощутила злость на опротивевшую мягкотелость, и мысленно, со всем доступным желанием обратилась к чужому рассудку:       «Скажи ей, чёрт тебя дери, нет!»       И в какой-то момент ей даже показалось, что коснулась она его так явно, как если бы тот был из плоти. Ей почудилось, как разум ломается от её давления, трещит, разлетаясь осколками пластика. Или то был хрупкий шприц, осыпавшийся на пол из разжатого кулака парня, прозвеневший поверженной металлической иглой?       Необъяснимое ликование вмиг переполнило всё её существо. Последнее, что она отчёливо слышала, было просвистевшее с пересушенных губ Ульфа:       — Я знаю, чего я хочу. — Хлёсткая, решительная точка. Последний разящий удар, намеренный, жаждущий её боли. — Не тебя.              Мия чувствовала, как стремительно сходит восторженное, победоносное чувство. Как уплывает сознание, взбрыкнувшее на краткий миг стихией-рекой и теперь оставляющее иссохшее русло. Рука испуганно коснулась груди.       Она не чувствовала своего сердца. Не чувствовала привычного ритма, будто он вовсе покинул её тело. Сама плоть словно отторгала её. Становилось балластом. Тюрьмой.       «Я ничего не вижу… Почему я ничего не вижу?!»       Перед глазами слоились и множились чёрные круги. Она не различала ни одного очертания, ни одного знакомого пятна. Дыхание сбилось, забирая последние крохи ясности.       — О, я поняла. — В ушах зашумел голос Тильды, но странной какофонией, невнятным эхом, будто её было несколько и говорили они то ли в разнобой, то ли перебивая другу друга. Разными голосами, на английском, на датском, или на обоих в одно время. — Теперь вижу. Это она? Хорошенькая, могло повезти. Жаль, что поздно. Ты ведь не рассчитываешь всерьёз, что он её отпустит?       Злой, глумливый смех разнёсся от виска до виска гулким колоколом.       — О мой милый, славный мальчик… Не тебе с такими тягаться.       Мия чувствовала, будто раскалённый обруч сдавливал её голову, распространяя жар по всему телу, до каждой занемевшей от долгого сидения на корточках конечности. Её нестерпимо тошнило, и слабость всё стремительнее завладевала телом.       «Боже, не дай мне свалиться в обморок. Только не здесь. Не сейчас».       Ведомая каким-то интуитивным побуждением, Мия коснулась ладонями пола, аккуратно переместилась на ноющие колени. Преодолевая боль, поползла в направлении к зеркалу — так, по крайней мере, хотелось верить, считывая едва ощутимое тепло солнца в той стороне. Будет просто нелепо явить себя Ларсенам в подобном виде. Но никакая преграда в виде двери ей, к счастью, не встретилась, а вскоре пальцы наткнулись на желанную, холодную ножку геридона.       Она ощущала себя слепой попрошайкой, перебирая непослушными пальцами по контурам предметов. Все они отчего-то были не такими, как нужно, и только больше сбивали с толку. Ещё больше мешал этот дикий полиязычный разговор, словно к датчанам вклинились невесть откуда взявшиеся переводчики, подражающие их голосам, интонациям и даже сумбурным эмоциям.       — …сказал мне: «Щенков топят, пока у них не прорезались зубы».       — Жалеешь?       — Как никогда прежде…       Мие до последнего не хотелось считать себя сумасшедшей. Хотелось найти хоть какое-нибудь объяснение. Ей было страшно, что потянувшись к чему-то незнакомому, не имеющему ни инструкции, ни примеров, она что-то сломала в себе, и эффект безвозвратен, и это то самое наказание за гордыню, за попытки приблизится к той, кем она не являлась.       Ей не стоило вторгаться в чужую волю. В чужой разум. Теперь казалось, что они отобрали её собственные.       — Так похож на отца… Только вот глаза…       Вдруг обожгло пазухи носа. Оторвавшись от своего безуспешного занятия, девушка быстро зажала ноздри. Не хватало ещё и здесь всё залить своей кровью. Но она всё не шла, и лишь нестерпимая сухость слизистых и невозможность нормально дышать терзали её. Мия вновь потянулась к столику, стараясь не издавать лишнего шума. Упорство наконец оказалось вознаграждено, когда пальцы нащупали небольшой стеклянный флакон. Она изо всех сил молилась, чтобы ей окончательно не стало дурно, снимая резную крышку-пробку.       — … глаза сучьи, — укололи слух едкие слова Тильды.       Но задуматься о смысле Мия уже не успела. Носа коснулся резкий, насыщенно-кислый запах, когда она поднесла флакончик к лицу. Её передёрнуло. В горле запершило, и она едва сдержала порыв закашляться, зажмурившись и уткнувшись себе в плечо.       Вышло лучше, чем она надеялась. В ушах тихо звенело, но не было больше посторонних голосов. Сердцо билось — и ещё как! — бойко и учащённо. Чернота отступила, и она снова могла видеть, пусть и чуть расплывчато из-за лёгкого головокружения. Облегчённо выдохнув, с третьего раз она вернула на место ходящую ходуном в дрожащих пальцах и никак не попадающую в узкое горлышко крышку. Тихонько поставила подальше от края столешницы цветную склянку и поднялась с коленей.       Жаль, дурные запахи не приводили в чувства затёкшие конечности.       Мия приказал себе не задумываться о пережитом. Не позволить осознанию сделать её пленницей этого состояния, захлебнуться в нём, оставить её парализованной, беспомощной. Она разберётся с этим позднее. Сейчас же нужно действовать. Сделать бездумный шаг, один, другой, покинуть проклятые стены.       Собрав все силы, она осторожно скользнула вперёд, подбирая телефон и останавливая запись. С неё достаточно. Она знала, что для того, чтобы понять всё сказанное придётся переслушать его раз десять, а то и больше, пока не начнёт мутить от голосов Ларсенов. Сейчас ей хотелось просто поскорее разделить с кем-нибудь столь ценное приобретение. Рассказать всё Виктору. Наконец-то сложить хоть какую-то общую, пусть даже совершенно неказистую картину.       Она виновато скользнула взглядом к скрытому балдахином Алену. Она так ничего ему и не сказала, не проявила участия. Только затеяла какую-то гнусную слежку, как будто нарочно воспользовавшись его бессознательным состоянием, и теперь намеревалась разболтать всем не менее гнусные тайны. Но на счету была каждая минута, и, пересилив себя, она всё же направилась к выходу из спальни.       Но едва выскользнув за дверь, Мия застыла испуганной газелью. Смежная тоже оказалась открыта. Кто-то явно намеревался из неё выйти.       Не Тильда. Её голос раздался в отдалении.       — Holde tann for tunge!       — Bare rolig, — последовал незамедлительный ответ Ульфа в каких-то жалких паре метров от места, где застыла девушка. В словах пряталась ироничная улыбка. — Vi spiller bare.       Мия едва успела сделать несколько бесшумных шагов прочь по коридору, когда резкий, оглушительный в пустоте сводов звук битого стекла пошевелил волосы на затылке. Чувство было такое, будто прилетело ровно ей в голову. Наверное, сработал банальный рефлекс. Она обернулась.       Удивлённый взгляд Ульфа вперился в её лицо. Казалось, узнавания в нём не промелькнуло. Мог ли он принять её за одну из горничных? Смехотворная надежда, несмотря на разделяющее их расстояние и мрак, едва рассеиваемый приглушённо работающими светильниками. Яркие осколки, густо рассыпавшиеся за порогом, когда неопределённый теперь предмет со всей вероятностью был безжалостно отправлен ему вслед, тихо хрустнули под его шагами, стоило парню толкнуть дверь и сорваться с места. По направлению к ней.       Мия побежала тоже. Раньше, чем включилось сознание. Раньше, чем перед мысленным взором пронеслись все гнетущие варианты того, что произойдёт, если её поймают. Раньше, чем она упрямо приказала себе сделать всё возможное, чтобы сохранить, удержать в своих руках с таким трудом заполученную, важную, как ничто другое, тайну.       Но кислород застрял в горле. Слабость по-прежнему ощущалась в ногах, в помутневших глазах и голове, несобранной, как после катания на карусели. Мия чувствовала, что проигрывала. Безнадёжно почувствовала это в дыхании, шевелящем волосы на зашейке. В ладони, обжёгшей спину, вынудившей запнуться, потерять равновесие и сбиться с безрассудного маршрута движения, едва она минула поворот. Чужие руки остановили от бесконтрольного падения, так знакомо сжали, лишая свободы гудящие рёбра и плечи. Отвратительно мешающие, ненужные. Лишние.       — Нет, — спило выдохнула она, теряя живительные крохи кислорода. — Отвали!       Она безрезультатно забилась, попытавшись устойчиво встать на обе ноги, а после сделать подножку, зацепить хоть как-то, лишая противника опоры. Ларсен быстро раскусил её намерение. Хватка стала крепче, и Мия почувствовала, как стопы теряют землю. Как её вдруг несут, безвольно, беспрепятственно, как будто в ней нет ни грамма веса, ни толики объятого пламенем протеста.       И откуда только взялось столько силы?       Болезненное дежавю накрыло её глухой пеленой. Снова лес, снова тошнотворная неизвестность, снова скованное беспомощностью и чужими пугающими намерениями тело. Сейчас хуже. У его действий не было объяснений, её не вытаскивали и не спасали. Сейчас датчанин представлял прямую угрозу, лишая её безопасности.       Мия попыталась освободить руку. Хотя бы одну.       Напрасно. Казалось, даже лёгкие испуганно сжались бесполезными, полупустыми мешками. Она истошно заколотила ногами воздух, беспорядочно попадая по Ларсену. В жалких попытках высвободиться толкалась, тянулась плечами вперёд, безжалостно впивалась ногтями в обнажённую кожу обхватившего её поперёк предплечья. Но её несло назад.       Неумолимо назад. Всё время назад. К неотвратимому провалу, к иссушенному жаром чужому дыханию, прижигающему нежную кожу шеи, к иступлённо бьющемуся между лопаток сердцу. Не её.       И вдруг стало резко темнее. Непроглядный мрак, словно позади развёрзлась чёрная дыра, голодная, неумолимая, забравшая последний свет и искривившая всё окружающее пространство. Проём двери встал перед глазами. Запоздалое осознание, что её втянули в какое-то помещение, ударило по вискам, эхом отозвалось в каждой мышце. Тело напряглось, ноги в последней — решающей — попытке вскинулись. Стопы нашли опору, ударили со злой силой о дверной косяк.       Мия почувствовала, как отпружинила, как летит назад. Темнота уплотнилась, лишая зрения. Они упали навзничь.       Воздух выбило. На границе сознания в уши проник глухой стук тела, встретившегося с полом, невнятное ругательство. Звенел ушибленный локоть. Она была свободна.       Не теряя ни секунды, Мия перекатилась со смягчившего её падение Ульфа. Метнулась на свет обезумевшим мотыльком. Но не смогла даже выпрямиться, наступив на длинную юбку и снова падая, дезориентированная, будто пьяная.       В этот раз вышло громко. Больно. В этот раз до выступивших слёз прострелило запястье, неудачно послужившее точкой опорой. В этот раз она выпустила телефон.       «Ненавижу! — взбешённо прорычала в мыслях. — Я не уйду без него, я не могу…»       Её спасение, её страховка, её ответы. Там было всё.       Мия слышала только грохот и шорох, с каким металлический корпус проскакал по полу и проскользил сильно мимо. Сильно дальше. Она судорожно, наощупь тянулась к нему руками, но натыкалась лишь на пустоту.       Она не думала о Ларсене. Не думала о той крошечной, оставленной в двери щели, манящей близким выходом. Она не могла допустить, чтобы всё стало напрасным только из-за её чёртвых неловких рук. От бессилия хотелось взвыть.       И она почти рассмеялась, помешанно, ненормально, когда колено вдруг встало на что-то прохладное, гладкое, выделяющее над щербатым полом. Нашла всё же.       Сгребая пропажу, на сей раз предусмотрительно подхватив длинный запах юбки, она побежала. Время едва ли могло посоревноваться с тем, как бешено работало сердце, как выжимали последнее лёгкие. Она была рядом. Она была почти у выхода. Извилистые пляски света и тени, замшелый запах древнего камня уже манили в коридор, маячащий перед глазами. Но Мия почувствовала только пальцы. Раскалённые, как угли, пальцы, дёрнувшие её пострадавшее запястье.       Она задушенно взвизгнула. Крик оборвала чужая ладонь, накрывшая рот. Руку вывернуло, плотно вжав в поясницу, и Мия с ужасом ощутила, как порывистое дыхание парня вздыбило волосы на затылке.       Наверное, она могла вырваться. Она знала слабые точки человеческого тела. Видела перед мысленным взором минуты назад наложенный шов на лбу Ульфа и твёрдо верила — не промахнулась бы, даже находясь к нему спиной и полностью лишённая зрения. Почему же теперь она даже не пыталась? Почему всё, о чём она могла думать — как удержать выскальзывающий из взмокшей ладони телефон, когда стоило посильнее ударить придурка этой свободной от плена рукой.       Но тело отказывало ей в борьбе, выбрав бессильный ступор. Совсем не такое неуязвимое, как хотелось доказать миру. В очередной раз попранное животным страхом и ноющей болью. Одно из многих.       На своей первой и единственной охоте с Фоллами ей довелось ухватить прыткого зайца. Напуганного, бойкого, бьющегося за своё выживание в её крепкой хватке. Мия до сих пор помнила, как ходуном ходили крошечные косточки его грудной клетки, как дрожали под мягким мехом натянутые мышцы. Теперь она находила между ними не так уж много отличий.       Рёбра распирало в судорожных вдохах, сердце частило с таким усердием, будто это были финальные бравадные аккорды его прощального выступления. Она была поймана и отчётливо ощущала, что её участь печальнее той, что она удостоила длинноухого зверя. Мия убеждённо поддерживала свои благородные порывы. Ей всегда верилось, что это делает её человечной. Сейчас ей казалось, что это неизменное стремление лишь превратило её в жертву.       Она дёрнула головой. Раздражённо поморщилась, когда почувствовала, что волосы тоже угодили в ловушку, запутавшись под ладонью Ульфа. Злость обожгла глаза, легла на них влажной пеленой.       «И тебе я посочувствовала?! Чёртов кусок дерьма! Нужно было просто отвернуться, заткнуть голос совести, да хоть грёбаного провидения, и ничего не делать. Пусть бы ты даже сдох в той комнате!..»       Мия задохнулась от слишком глубоко втянутого вдоха, бессильно зажмурилась. Ей было мерзко от собственных мыслей. Ей не хотелось такой быть. Но боль и ужас были сильнее разума, сильнее морали и всех высоких убеждений, чтобы оставаться в этот момент хорошей и думать правильно. В запястье пульсировало, кожу лица жгло до назойливого зуда — ощущение, будто к нему приложили ткань, обильно смоченную крепким алкоголем. Она ничего не могла сделать. Одна мысль, чтобы зубами впиться в ненавистную плоть, до крови, до хруста ломая кость, вставала в горле тошнотворным комком. От этого было бы не отмыться. Достаточно и того, что саднили губы, покрытые чужой кожей. Достаточно, что в них уже намертво въедался его запах и его вкус.       Мия не могла сказать точно, был он естественным или так играли аккорды парфюма. Широкая, чуть пересушенная ладонь отчётливо пахла просоленным ветром, колким, холодным, что гуляет в норвежских фьордах, смолистой хвоей, въевшейся куда-то глубоко под кожу и выдающей в нём беспечно обращающегося со скипидаром художника. Но то были уже относительно знакомые ей ноты, явственно обрисовывавшие его образ. Все, кроме одной.       Из привычной композиции чуть заметно, будто исподволь выдавался запах мускуса. Запах, который она давно исключила из всех выбираемых парфюмов, даже если был он едва слышным и синтетическим. Запах, который не выносили все без исключения вампиры, но который неизменно напоминал о гостеприимном тепле загородного дома Фоллов. Сильный мускусный аромат всегда выдавал оборотней.       Желание, агрессия или страх — не так уж важен результат, когда дёргал он за одни и те же нити, возбуждая плоть и вытягивая на поверхность самые примитивные инстинкты. Мия чувствовала, как даже эта мизерная доля, коснувшаяся носа, заставляет дрожать колени, и всклочивает кровь, что конвульсивными толчками мучает нутро и бедное сердце, напоминающее больше живую бомбу замедленного действия. Этот гул, неостановимый, оглушительный, заполнил всё помещение. Мия ничего кроме не слышала — только свои рваные выдохи, только ритмично опустошаемые лёгкие незнакомого существа за спиной.       — Ульф!       Девушка резко распахнула глаза. Почувствовала, как сильнее сжались на предплечье пальцы. Издалека донёсся голос Тильды. Шаги глушил ковёр, но каким-то образом у неё получилось распознать, что вампирша остановилась ещё на развилке и, видимо, оценив пустующий коридор, не нашла нужным приблизиться к двери, за которой они скрылись.       — Без глупостей, — совсем глухо выдохнул ей в волосы датчанин. По шее скопом сбежали мурашки.       До безумия хотелось податься назад и врезать поганцу затылком по зубам. Но совсем уж идиоткой она не была. Из того, что Мия слышала, она однозначно заключила, что, какие бы игры Ларсены не вели, сейчас они находились не на одной стороне. Ей пока было трудно обозначить, что представляла каждая из них и какая чуть более безобидна. Но в желании Ульфа сохранить их незримость, в самом факте, что он затащил её в эту комнату, читалось больше холодного расчёта, с которым можно так или иначе иметь дело. Куда опаснее ей представлялся непредсказуемо скачущий настрой Тильды. Мия даже не пыталась предполагать, с чем столкнётся, если решит явить себя сейчас вампирше.       Она попыталась замедлить дыхание, вернуть себе трезвость, чтобы собрать в голове чёткий план действий к тому моменту, когда перед ней откроется возможность выхода. Телефон всё норовил выскользнуть из мокрой ладони, и Мия бездумно прижала его к животу жестом ограждающим, неясно только себя или ту тайну, отстаивание которой обходилось теперь так дорого. В её распоряжении оставался лишь выставленный на готове локоть, который она собиралась вонзить датчанину под рёбра, как только подвернётся случай.       Коридор вдруг наполнили посторонние звуки. Чей-то приглушённый разговор, тяжёлый мужской шаг и старательно равняющийся на него женский. Мия нахмурилась. Звуки рождались в противоположном от датчанки конце, отдалённо и, видимо, из-за поворота. Наконец они приблизились, и девушка различила, что говорили по-английски.       — … половых различий в опиоидной анальгезии. Леон Артс читал открытую лекцию в Лейденском Университете.       — Изумительно, мисс! Не смею принижать вашей теоретической подкованности, а всё же зрелище… Мягко говоря, не самое приятное для юной девушки.       — Не забывайте про курсы оказания неотложной помощи. Кроме того, я собираюсь пройти обращение. Вампира не должны пугать всякого рода… зрелища, — не без снисходительной самоуверенности отрезала девушка.       Брови Мии выгнулись в изумлении. Люсиль, ну конечно. Этой здесь ещё не хватало!       Её собеседник, в котором она признала Лейфа Хансена, ответил одобрительным смехом. Но вот они резко смолкли, наверняка, заметив присутствие вампирши. Мужчина коротко прокашлялся и с заискивающим воодушевлением воскликнул:       — Тильда! А мы как раз торопились к вам. Я не смог отыскать той рыжеволосой девушки, боюсь, здесь столько комнат, что это бы растянулось до вечера. Но зато Люсиль!.. Она не…       — К чему мне эта девчонка Виен?       — Н-но как же… Тебе ведь требовалась ассистентка.       — Перевязки…       — Что за… — Датчанка резко выдохнула, словно ей потребовалось собраться с силами, прежде чем объясниться перед совсем уж недалёкими экземплярами. Она явно была раздражена несвоевременным появлением новых лиц, и уж точно мало понимала, о чём те толковали. Вернув тону елейную приторность, она в следующий миг обратилась к Хансену с нарочитой вежливостью: — Позволь спросить, что заставило тебя так думать, Лейф?       — Та дама, фон…       — Гельц, — вновь с готовностью вставила Люсиль после вопросительной заминки мужчины.       — Фон Гельц, — отрывисто повторила Тильда. Голос сочился ядом. — Ну разумеется.       Мия мысленно чертыхнулась. Паршивая ситуация. Паршивее не придумаешь.       Едва ли Софии грозили какие-то проблемы из-за этого маленького отвлекающего манёвра, и уж точно он не мог сделать хуже и без того неприязненное отношение к ней датчанки, пусть его природа и оставалась для девушки загадкой. Её терпение попросту утекало от этого бессмысленного, невовремя завязавшегося в коридоре разговора. Она молила, чтобы они наконец все заткнулись и убрались куда подальше.       Мия изнывала от своей обездвиженности, от невозможности переменить положение ни одной части тела, чтобы не привлечь лишнего внимания, от необходимости давить рвущийся наружу голос, от раздражающего дыхания, и чужих ладоней, и самой мучительной близости Ларсена. У неё взмокла спина, как если бы она прислонялась к пылающему зёву каминной топки. Ещё хуже было ощущать через тонкую ткань платья, как подпирают поясницу костяшки руки, удерживающей её руку. Мия вяло попыталась отодвинуть её от себя, но хватка парня была, как у каменной статуи.       — Прекратите… дёргаться, — задушенно раздалось над ухом. Голос Ульфа ей не понравился. В нём звучала болезненная сдержанность, но не та, спокойная, привычно бесчувственная. Не та, что скрывает нежелательные слова от посторонних. Он изо всех сил сдерживал что-то в себе. И это грубое, словно рвущееся из него и к ней, привело её в невольный ужас.       Мия прерывисто вдохнула. Промелькнула даже трусливая мысль, что грохнуться в сию же секунду в обморок — не самая удручающая перспектива. Только бы перестать чувствовать. Она ощущала ломоту в мышцах. Этот непреложный признак подступающей лихорадки. Она не была уверена, было это самовнушение, эхо того, что мог переживать сейчас Ларсен, или сдавался собственный организм. Но одно знала наверняка — её источник больше любой физической оболочки, больше естественного. В этом словно был протест тела, ещё борющегося, но заведомо подчинённого, пока что-то гнуло, безжалостно ломало его, неповоротливо-грубое, но стремящееся улечься под примитивной оболочкой-кожей. Что-то, попирающее саму природу. Что-то, напомнившее вдруг о том майском дне и полной Луне, то ли благословившей, то и проклявшей её таким нехитрым образом на то, чтобы принести в мир новую жизнь.       Неожиданная мысль, что у этой высшей силы могла быть какая-то воля, что сама Мия — не более, чем винтик, вращающийся под заданную кем-то программу, показалась ей тошнотворной. И ещё более от того, что мысль эта, и сопровождающие её истязания тела пришли к ней теперь рядом с Ульфом. Как если бы между всем этим существовала связь, которую она пока не улавливала. Связь, которую видеть и не хотелось. Лучше уж стать слепой.       Всё в ней противилось этому, выталкивало, как в состоянии интоксикации, этот ядовитый излишек. Она уже не старалась вслушиваться в сторонние голоса. Её словно заточило в растянувший на вечность момент между двумя шагами секундной стрелки. Ей казалось, она могла даже посчитать проступившие капли влаги в основании шеи. Холодящие, раздражающие тончайшие, как пух, волоски. Она всё ждала, когда они с неизбежностью соскользнут вниз. Но они только множились и тяжелели, как будто застывшее время, и это место, и руки Ларсена забрали у неё право даже на столь крошечные движения.       Может… Может, стоило сдаться? Потеряться в моменте. Задержать дыхание. Смиренно принять эту маленькую смерть и отпустить проклятое сопротивление, чтобы стрелка наконец сорвалась, преодолевая сломанный механизм, и время вырвалось из плена и понеслось в свой размеренный бег.       Мия снова прикрыла глаза. Глубоким вдохом наполнила лёгкие. Где-то на границе сознания различила, как порывисто втянул воздух Ульф. Она старалась отстраниться от всего, происходящего с ней, спрятанной ширмой опущенных век. Сейчас. В этой тёмной комнате. Не думать о том, как знакомо сводит живот от неперевариваемого бездействия. Не думать о том, как наливается тяжестью затылок, а шея слабеет. Всего лишь одна маленькая смерть. Не больнее, чем крошечный укол. Быстрее, чем сон. Ей почудилось, что она и правда смогла уловить пропущенный миг, когда замерло даже сердце.       Тук. Пауза. Тук.       А после в одно мучительное мгновение ощутила тупое давление лбом под затылок — короткое, бессильное, вздыбившее волосы, гусиной кожей покрывшее плечи и слишком тесную грудную клетку; как с десяток крошечных капель в основании шеи собрались в одно, и стремительно ухнули вниз к ямке на пояснице. Запальчиво выгнуло спину — до сведённых лопаток и защемлённых позвонков — только бы дальше, только бы отстраниться от этого нестерпимого, пачкающего, унижающего что-то светлое своей первобытной горячностью! Бедро ткнулось в чужое бедро, и Мия отскочила вперёд, как ошпаренная.       «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», — судорожно зачастила она про себя, крепко зажмурившись, обращаясь даже не ясно к кому — непреклонно сдавливающему запастье Ларсену, чёртовой компании за стеной либо насмешливой высшей силе. Она молила о свободе, о том, чтобы наконец вырваться, каким угодно способом, молила, чтобы всё закончилось, пусть даже распнут её в том коридоре.       Нет, это непереносимая пытка!       Безотчётно, наплевав на здравый смысл, не видя ни одного варианта, как вытерпеть ещё хоть миг в подобном положении — в подобной близости — Мия резко дёрнула локтем назад. Удовлетворённо почувствовала, как остро вонзился он в мягкую плоть; как тело за ней согнулось, отпрянуло, упуская спёртый вздох. Воспрявшая от этой нехитрой победы, предприняла горячую попытку вырваться из пленяющих рук, вновь замахнувшись согнутым локтем. Но неожиданно с лица пропала ладонь, перехватила ополчившееся предплечье. Стало хуже. Голос ей был не нужен. Голос ничем бы ей не помог.       Мия порывисто метнулась вперёд. Не пожелавшего ослабить хватку Ульфа по инерции повело следом. Она всецело ощутила на себе тяжесть другого тела. Острый приступ отвращения вырвал из неё полувсхлип-полувздох. Хотелось закричать. Сказать, что ему не обязательно её удерживать. Что она не собирается бежать из этой комнаты, бросаясь в распростёртые объятия Ларсен. Что в противном случае она просто разобьёт ему голову. Хотелось упасть на пол. Пусть унизительно и ненавидя себя, но свободной хотя бы от впивающихся в кожу пальцев. Хотелось совсем бесстыдно выпалить, что если он не перестанет её трогать, она просто умрёт.       — Пожалуйста, — только и смогли испустить её иссушенные губы.       Мия досадливо втянула окрасившиеся жаром щёки. Не этих слов она от себя ожидала. Лучше бы она промолчала. Лучше бы голос просто сорвался в хрипящий выдох. Всё лучше, чем это умоляющее, жалкое «пожалуйста», кричащее о постыдной безвыходности.       Она упрямо напрягла плечо, упёршееся в мужскую грудь, как будто и правда надеялась, что оно послужит ей нерушимым щитом. Пылкий след чужого дыхания задел хрящик уха, обдал всё тело. Она ощутила, как под коленкой мазануло горячим потом, скатившимся по зудящей коже бёдер, и брезгливо поморщилась, тут же предприняв ещё одну неловкую попытку дёрнуться прочь. Ощутила, как её покачнуло на дрожащих ногах, как едва не утратила равновесие, с непривычки и без опоры будто. Ощутила, как медленно — то ли с неохотой, то ли с излишним опасением — разжались пальцы юноши.       Глаза неверяще округлились.       Заяц. Перед мысленным взором опять стоял тот чёртов заяц, что лишившись оков её рук на мгновение — точь-в-точь как она теперь — замер, не способный воспринять своим крошечным мозгом подобной удачи.       Коротко сморгнув, Мия стремительно ринулась вперёд. Ноги заплетались и почти не держали. Она жадно приникла к прохладной стене, упёршись в неё руками, как будто пыталась объять её целиком. Как будто могла искать в ней защиты или спасения. В считанных сантиметрах горела щель в проёме двери. По коридору подобно сквозняку по-прежнему гулял шум голосов. Выхода всё ещё не было, но теперь он находился ближе, чем до этого. В самом этом ощущалось присутствие жизни, подобие нормальности. И Мия застыла, мелко дрожа, и часто вбирала густой воздух, не в силах насытиться тем, что ей позволено просто без помех дышать.       Только вот ощущение незримой угрозы за спиной так и не оставило её, будто повиснув на плечах тяжёлым пальто. Что-то было не так. Что-то выбивалось из самой ситуации, как тень, случайно пойманная уголком глаза. Что-то в этой неожиданной освобождённости тревожило больше прежней скованности. До этого угроза имела отчёливый лик, теперь же нависала бесплотным призраком, лишённым изъянов и уязвимостей.       Он отпустил её, и Мия не чувствовала ни толики благодарности. Он отпустил её, потому что не боялся — ни её силы, ни правды, за которую она готова была драться. В этом ощущалось что-то снисходительное, давящее. В этом была её слабость и его воля. Он позволил ей эту минутную свободу. И в любой момент мог забрать её снова.       Ульф без сомнений находился где-то позади, отступив в глубину помещения, но почему-то теперь ей было особенно трудно убедить собственный разум, что там именно он и у этого «он» его лицо. Он словно слился с заполонившей стены тьмой, и теперь ей не было конца, и она наваливалась на неё весом большим, чем доступен человеку или любому живому существу. В этом была сама стихия, неповержимая и по-настоящему дикая.       Мия осторожно скосила глаза. Голову повело вслед в попытках разглядеть хоть жалкое очертание. И тут тишину прорезало гневное:       — Не смотри, чёрт тебя!..       Взгляд с готовностью упёрся в стену, прилип, словно никогда и не стремился наблюдать ничего другого. Девушка судорожно хватанула воздух ртом. То был чудовищно страшный голос. Низкий, утробный, незнакомый. Как слившиеся в одно гром и шёпот. Как эхо мысли, слышимое лишь в собственной голове, и крик, ударивший прямо в ухо. Она могла бы поверить даже в то, что с ней говорили тени. Но только не Ульф.       Где он находился? За метр или вновь дышал прямо в спину? Какую личину скрывал темнотой и чужим неведением? О каком уродстве могла говорить Тильда?       Губы Мии испуганно дрогнули. Она не знала, боялась ли когда-нибудь больше. Глаза жадно всматривались через дверную щель в коридор. Туда, где ещё существовали свобода и свет. Где звуки сплетались в нормальные голоса.       — Люсиль может помочь, раз так рвётся. К тебе у меня иная… просьба.       — Я, к-хм… безусловно, — с притворной готовностью протянул Лейф Хансен, только короткая заминка выдала его беспокойство.       В поле зрения Мии проплыла мимо сначала крепко сбитая фигура мужчины, за ним бодро, как солдат на марше, с неизменно выпрямленной спиной и какой-то чашей — назойливая горничная. К счастью, оба они были всего лишь людьми и не могли заметить ни самой девушки, ни каких-либо следов её грохочущего в тишине сердца, ни возбуждённо прорывающегося дыхания в сантиметрах от выхода. Она едва не считала секунды, отслеживая шаги их чёртовой компании, скрывшиеся за углом и удаляющиеся всё дальше. Она знала, что за её спиной был тот, кто поступал так же.       Мия незаметно прокрутила ушибленное запястье, убеждаясь, что боль отступила. И потому, как только старый замок вернул себе абсолютное молчание, как только воздух жарко колыхнулся позади неё, выдавая близость Ларсена, она без заминки обернулась, резко выбросив сжатую в кулак руку. Обожгло костяшки, встретившиеся с его носом. Парень звучно опрокинулся на пол, как подкошенный.       — Дура, — гнусаво прошелестела темнота его голосом.       Мия запоздало ощутила кожей мазанувшие вскользь пальцы, так и не сумевшие остановить её, когда уже толкнула дверь плечом и понеслась прочь.       Она бежала дольше, чем должна была. Дольше, чем рассчитывала. В досадное «не туда» и запутавшись в поворотах. Зато до поразительного стремительно и неотступно, даже когда дальнейший путь перегородил тупик. Мия видела, что вперёд хода нет, и всё равно сломя голову неслась туда, как если бы готовилась пробить стену, замерев, лишь когда препятствие, которым кончился короткое ответвление коридора, возвысилось прямо перед глазами. Казалось, разум уже не способен был обрабатывать получаемую информацию. В нём громогласно трубило единственное требование — сбежать, спастись, оказаться, как можно дальше от обжигающих кандалов-рук и внушённого страха.       Спёртый воздух давил на диафрагму. Она пыталась отдышаться, пыталась различить сквозь шум в ушах, догоняли ли её след в след другие шаги, билось ли где-то поблизости ещё одно живое сердце. Но никто не показался, не выдал себя даже шорохом.       Мия утомлённо припала спиной к холодному камню стены. Совершенно неописуемый контраст. Отрезвляющий, необходимый. Взглянула на свою дрожащую, покрытую испариной и болезненной бледностью руку. С ушибленных костяшек сходила последняя краснота. Остались лишь редкие крапинки крови из-за стёсанной кожи, которые девушка поспешила стереть подолом.       «Манеры, достойные великосветской леди,» — с ироничным одобрением заключила в мыслях. Мия не могла сказать, в какой момент и откуда нагрянула эта несвоевременная весёлость. Но ей вдруг стало непереносимо смешно и от самого факта, что она всё же ударила его — ненужно, поспешно — и от того, как пугавшая своей необъятностью тьма почему-то пала проще уроненного набитого мешка, и этого нелепого «дура», вырвашегося из уст всегда такого по-снобски сдержанного Ульфа, и собственного бегства, бесславно окончившегося ещё одной западнёй.       «И всё-таки дура».       Мия чувствовала, как короткие спазмы сжимают горло и всё в нём дрожит, как перетянутые струны. Это был смех? Подступающее рыдание? Она больно сглотнула. На месте лёгких разверзлась бездонная воронка — ненасытная, ей было всё пусто, всё мало.       Глубоко втягивая носом воздух, она натужно выпускала его через плотно сжатые зубы. Сохли губы. Мия легко прошлась по ним языком. Ощутила горечь. Ощутила запах. Тут же прижала к ним тыльную сторону ладони и раздражённо тёрла, тёрла, тёрла, пока они жглись, пока не потеряли чувствительность, став восхитительным ничем, словно выжжёный огнём провал на плоском холсте.       Затылок пылал не меньше. Как в лихорадке или алкогольном беспамятстве. Она надавила им на каменную стену, легко ударилась. А потом снова. И ещё.       Что ему было нужно от неё?       Пальцы крепче стиснули телефон. Её трофей, отвоёванный с таким трудом. А мог ли Ларсен догадываться, что в нём? Мог ли вообще заметить, предположить хоть на миг, что Мия не просто слышала, а зафиксировала всё в их полубезумной беседе с Тильдой для других? Чему пытался воспрепятствовать и от чего её остановить? Почему не решился попросту вырвать гаджет из её руки, ведь без диктофонной записи она представляла не такую уж серьёзную опасность? Она даже не была уверена, что поняла большую часть сказанного, что сможет уложить в голове, запомнить хоть что-то, если не прослушает её снова. Но Ульф просто… отступил.       Нелогично. Неправильно.       Мия тряхнула головой. Оттолкнулась от стены, слегка покачнувшись. Ритмично пристукнула пару раз кулаками по гудящим бёдрам.       «Пошла, давай… Не время сейчас с этим разбираться».       Она боязливо дошла до угла. Убедилась, что простирающийся в полумраке коридор пуст. Скорее всего она побежала в противоположную от лестничного марша сторону. Нужно было вернуться и желательно по другому крылу.       Рискнув скоростью, девушка сосредоточилась на том, чтобы не производить шума. Тишина нарушалась лишь стучащим в её ушах пульсом. Этаж был подозрительно пуст, ей не встретилось ни одного вампира, ни одной прислуги. Вынырнув из-за очередного поворота, она испустила облегчённый вздох. Коридор рассекало пятно солнечного света, льющегося с площадки лестницы, а до него спокойно темнел в стене прямоугольник двери их с Виктором комнаты.       Мия ускорилась, перебежав на другую сторону. Остановилась лишь на миг, вспомнив слова Софии о необходимости заглянуть к себе. Дёрнула ручку двери выделенного вампирше помещения, но то оказалось заперто. Успела уйти?       «Ну и чёрт с тобой».       Уже не медля, ноги сорвались с места. Безудержно, нагнав вампирский шаг, Мия летела вперёд, как беглый преступник из своего заточения, оставляя позади неприветливые стены темницы, жадно стремясь к естественному свету, увиденному будто впервые за очень долгое время. Ослеплённая, забывшаяся в пьянящей свободе, в силе, расходящейся по уставшему телу, она не сразу поняла, что произошло.       Вот пальцы зацепили угол стены, обрывающейся в площадку лестницы. Вот бесконечное полотно ступеней, и невозможно высокие окна, и воздух, врывающийся в лёгкие. И вот этот воздух покидает её тело.       Сильно, разом, до надсадного стона.       Что-то толкнулось в грудь, остановило. Она оступилась, зацепив низкую преграду пяткой.       Глухо ахнув, Мия с силой приземлилась на задницу, стесав копчик о ребро верхней ступени. На глазах вскипели слёзы. От резкой боли, накрывшей её обиды и злости. Она различала лишь нечёткий контур нависшего над ней тёмного силуэта. С трудом проморгалась, и перегородившее ей путь пятно начало медленно обретать линии и краски.       И медленно приближаться.