Глава 5. Пламя Преслава

В Преславе их встречали как героев.  — Кому, братушки, водицы? Колодезная, добрая! — наперебой протягивали полные кувшины ясноокие девы, одетые в платья с затейливыми болгарскими поясами и славянские поневы, украсившие свои длинные косы лентами и цветами. Толстая коса Гориславки, лежащая сейчас поверх кольчуги, повергала юных красавиц едва не в священный трепет.  — Угощайтесь! Вот сыр, мед, лепешки, вяленое мясо, яблоки! Все, чем богаты! — зазывали в свои дворы нарядные молодки и дородные большухи. Хотя начиналась Страстная неделя, время особо строго поста, а припасы сберегались к Пасхе, к защитникам града какие бы то ни было ограничения и правила не имели отношения. — Да что там водица! Что там сыр с медом! Отведайте лучше моего вина! — угощал усталых ратников старый крестьянин, который, вместе с повозкой, груженной плодами его труда, добрался до города в числе последних и видел сражение лучше других. — Соком этой лозы, несмотря на запрет великого Крума, насыщался храбрый Мавруд перед битвой со львом!  — Да где же ты, дед, с твоими кувшинами раньше был? — рокотал Радонег. Струи вина текли по его бороде, смывая кровь. — С таким славным нектаром мы бы точно ромеев побили!  — Мы их и так побьем! — пообещал Сфенекл, который, поднимаясь вместе с болгарским царем и воеводами на укрепления, тоже пригубил заветный напиток. — Все, думаю, видели, — продолжил он, указывая на идущего одесную от него, Лютобора. — Сегодня Хельгисон едва самому басилевсу голову не снес, одного из его воевод до смерти убил, то ли еще будет! Надо сказать, что если кто и отдыхал в эту ночь, то только не Лютобор Хельги. Подсчитав потери, которые, если забыть о том, что человек — это образ Божий, и потому каждая жизнь бесценна, оказались невелики, воздав дань уважения павшим, он вместе со Сфенеклом, болгарскими царями и мужами совета, начал готовиться к обороне града. Гориславка отнесла ему на стены наспех собранную снедь, воду, смыть кровь клибанофоров, и чистую сухую рубаху. Превышающие по высоте шесть саженей каменные стены Преслава местами достигали двух в толщину. Однако басилевс переправил через горы весь арсенал стенобитных машин, начиная от пороков-камнеметов и онагров, заканчивая морскими сифонофорами и баллистами. Да и расстановка сил: восемь тысяч воев и четыре сотни дружины против тридцати тысяч акритов, клибанофоров и скутатов, включая, пусть и понесших сегодня потери, но по-прежнему сокрушительных Бессмертных, особой радости не внушал.  — Нам бы только до подхода Святослава продержаться! — словно раненый барс мурлыканьем успокаивал царя Бориса Сфенекл. — Гонец, небось, еще вчерашним вечером достиг Доростола. Светлейший будет здесь самое большее через три дня! Однако Святослав не пришел ни через три дня, ни через неделю. Он вообще не собирался в Преслав, полагая, что град для него потерян. Позже они узнали, что ромеи, перехватив и замучив гонца, отправили в Доростол предателей-скамаров с вестью о падении болгарской столицы. Бесчестные разбойники к тому же, клянясь Перуном и Велесом, утверждали, что войска Цимисхия через перевалы провели его единоверцы из числа руссов и болгар. Вряд ли сами кромешники, желая отвести от себя подозрение, измыслили эту клевету. Скорее всего, подсказали благодетели с берегов Босфора. Несомненно, ромеи понимали, что эта ложь ударит в первую очередь по христианам в Болгарии и на Руси, но именно на это и рассчитывал Цимисхий. Посеять семена раздора в лагере Святослава, вбить клин между «тавроскифами» и «мисянами», вселить в сердца болгар ужас перед безжалостным архонтом руссов, на это стоило пойти, дабы уменьшить потери в рядах тагм при завоевании этой земли. А если при этом пострадают невинные люди: дети, женщины, священники, монахи — какая разница. Варвары никогда не станут братьями ромеям: ни по крови, ни во Христе. — Во всех этих неудачах виноваты христиане! — убеждали Святослава скамарские волхвы. — Они сеют крамолу и открывают войскам басилевса ворота городов! Вели их всех казнить и тогда ты, возможно, вновь вернешь к себе благосклонность Перуна! Тем временем их соплеменники вели вверх по гирлам Дуная подошедший из Константинополя ромейский флот. Цимисхий отрезал Святославу дорогу на Русь. Впрочем, внук Рюрика и не привык отступать и, тем более, спасаться бегством.

***

А защитники Преслава стояли. И день, и другой, и пятый. Без отдыха и почти без сна. Не помышляя о сдаче, даже когда стало понятно, что помощь не придет. Отражая за штурмом штурм, сбрасывая со стен лестницы и крючья, поджигая огненной смесью, которую без устали готовил Анастасий, пороки и штурмовые башни, латая прорехи в стенах с помощью камней, глиняного и известкового раствора и даже мешков с песком.  — Э вона, как посыпались! — отправив вместе с товарищами в полет очередную лестницу, по которой карабкались клибанофоры, потирал тощие, длинные руки Твердята. — Прямо, как твой горох!  — О такой горох как бы зубы не сломать! — усмехался в черные усы Талец, пытаясь развернуть камнемет так, чтобы свалить штурмовую башню.  — Еще неизвестно, чьи зубы поломаются, а чьи останутся целы! — воинственно пророкотал Радонег, сокрушая клибаны добравшихся таки до гребня стены Бессмертных Цимисхия. — Болгария — кусок слишком большой и жирный для такого недоростка как басилевс! Не подавился бы! Да и Преслав — орешек крепкий! Одни стены и валы чего стоят! — Крепость града не в стенах, а в стоящих за ними людях! — отозвался Лютобор, как обычно устремляясь туда, где битва кипела горячее всего и, причем, в буквальном смысле. Ромеи установили на вершине передвижной штурмовой башни-гелеполы хейросифон (ручной огнемет) и теперь поливали пламенем защитников града, вынуждая их покинуть стену. Те, кому не удавалось уклониться от потоков пылающей смеси, погибали в страшных мучениях, а пороки и онагры руссов стояли слишком далеко.  — Куда это ты собрался, Хельги? — нахмурился Радонег, видя, что Лютобор, обвязав вокруг пояса веревку и зацепив другой конец за выступ стены, собирается спуститься вниз. — Я тебя одного туда не пущу!  — Подержи лучше веревку, брат! — попросил его воевода. — Да присмотри за ребятами на стенах. На какое-то время он исчез из виду, а потом пламя, исторгаемое сифонофором, опало, а сама башня вспыхнула огнем.  — Хельги! — взревел Радонег. — Хельгисон!  — Да вон он! — закричал Твердята, завидев в поле у стен знакомую высокую фигуру. Гридень скинул вниз веревку, и вместе с Радонегом они подняли воеводу на стену. Лютобор ухитрился не только уцелеть, но прихватить с собой и хейросифон.  — Ты когда-нибудь научишься себя беречь? — помогая ему преодолеть зубцы, проворчал Радонег.  — Я всего лишь защищал своих людей, — отирая с лица копоть, отозвался воевода. Какой еще ответ мог дать тот, кого прозвали Александром, кто сражался не за золото и славу, а за Правду и жизнь. Его дружина и вои разделяли его убеждения. Во имя Правды они отражали одну атаку за другой, держали оборону у ворот или зарядами из пороков и онагров, пытались повредить стенобитные орудия Цимисхия. Во имя жизни они забывали про отдых, еду, сон и не покидали стены, даже когда стрелы, сулицы, огонь и камни, посылаемые многочисленными орудиями смерти, грозили испепелить, перемолоть в кашу или расплющить их тела. В долгу у Бессмертных и сколариев они, впрочем, не оставались. — Торопушка, братец, стрел не подкинешь? — просила Гориславка, метким выстрелом перебив один из канатов готового к залпу ромейского петрария и опрокинув его заряд на головы розмыслов и прислуги. — А то хоть веретена на тетиву клади вместо стрел!  — Да мне самому впору на пращу переходить, — отшучивался Тороп, прицельно расстреливая прислугу другого камнемета и давая товарищам возможность заложить и зацементировать очередной пролом. — Стрелы только ромейские остались, да и то их еще надо наковырять! — Будут вам сейчас стрелы, и сулицы, коли надо, будут, — пообещал однорукий Путша, подтыкая полы и ползком передвигаясь вдоль утыканных стрелами щитов. Преславские мальчишки и женщины помогали ему. Надо сказать, что без их бескорыстной и добровольной помощи Цимисхий взял бы Преслав намного раньше. У защитников града не хватало рук, чтобы и отражать атаки врага, и подносить вовремя стрелы, сулицы и камни для пращей и их гигантских родственников пороков. Рачительные хозяйки, матери семейств притащили из дома котлы, в которых собирались варить к Светлому празднику пиво или кипятить для Пасхальных блюд молоко. С ними по соседству стояли чаны красильщиков. Сейчас эти сосуды наполняли расплавленная смола или просто крутой кипяток, который, если метко плеснуть, желательно, на голову, оказывался средством не менее действенным, нежели греческий огонь.  — Подавитесь, ублюдки! — морщинистой, высохшей рукой грозила воинам базилевса старая изможденная болгарыня, вываливая на головы штурмующих содержимое мешка со жгучей известью. — Чтобы вас также жарили бесы в аду! Ее беременная невестка вышла из дома навестить на укреплениях мужа, когда ее настиг заряд онагра. Сила удара оказалась настолько велика, что, исторгнув младенца из ее чрева, отбросила его на сотню шагов.  — Неужели после такого кто-нибудь из болгар будет продолжать предаваться мечтам о дружбе с империей? — вопрошал Анастасий, который, хотя оказался рядом, ничем уже не мог несчастной и ее нерожденному младенцу помочь. Им с Калокиром, единственным ромеям в стане болгар и руссов, приходилось особенно тяжело.  — Морда ромейская! Убью! Это из-за тебя все наши беды! — с кулаками набросился на патрикия, выдирая клочья из его бороды, один из горожан, потерявший при пожаре, вызванном греческим огнем, всю семью.  — Оставь его, братушка, — увещевал несчастного сосед или родич. — Ему тут солонее нашего. Для руссов он чужой, а свои на мелкие кусочки разорвать его готовы! Калокир поблагодарил заступника, прикрыв от случайной стрелы. Другая, такая же залетная, пробила ему правую руку.  — А, в самом деле, какая казнь предусмотрена в империи за измену? Распятие или Медный бык? — с невинным видом поинтересовался у корсунца Анастасий, сноровисто вытаскивая из его руки наконечник. Именно это обвинение, предъявленное около десяти лет назад Калокиром и являвшееся ложью от первого до последнего слова, вынудило лекаря искать спасения на чужбине. Сегодня горделивый сын стратига Херсонской фемы на собственной шкуре ощутил, каково это стать отверженным в своей стране.  — Я покинул пределы империи слишком давно, — стиснув зубы, чтобы не закричать — на него ведь смотрели руссы — и обливаясь холодным потом, прошипел патрикий. — Там многое изменилось. В любом случае, — он сверкнул глазами, — я не сдамся им живым! На поле под Доростолом он оказался окружен и отрезан от своего полка, однако продолжал сражаться, пока грудь не пронзили контарион и десяток стрел. В Преславе он взял меч в левую руку и не отступил до тех пор, пока работающие беспрерывно камнеметы и тараны басилевса не пробили в стене, считавшейся самой прочной, брешь, достаточно большую для того, чтобы в город ворвались не только скутаты, но и конница. Царь Борис и его брат Роман, державшие оборону на этом участке, не сумели их остановить.  — Всем отбой! Отходим! — прогремел над укреплениями охрипший голос Сфенекла.  — Какого лешего?! — выразил всеобщее возмущение Твердята. — Мы же только вошли во вкус!  — Цимисхий уже за стенами! Царя Бориса и его брата захватили в плен вместе с регалиями! В городе идет резня!

***

Хотя несколько сотен, оказавшихся слишком далеко от основных сил, приняли бой на улицах града и погибли, большинство руссов и тех из болгар, которые хотели продолжать сопротивление, отошли к Большому дворцу и затворились в нем. В этом же строении, обнесенном крепкой стеной, еще раньше разместили раненых. Благочестивый царь Борис предоставил для их нужд личные покои. Его молодая супруга, остававшаяся во дворце вместе с детьми, а также жены и девы самых лучших фамилий меняли повязки, носили воду и помогали страждущим во всех их нуждах. Кроме того, помимо различной драгоценной утвари, во дворце, а вернее в его крипте сохранялась царская казна, на которую и не подумал покуситься «захватчик» Святослав, но которую был совсем не прочь прибрать к рукам Цимисхий.  — Надо же! — с явным восторгом оглядывая открывшееся его взору богатое убранство, подивился один из воев, по сей день, ходивший в лаптях. — Похоже, нам всем предоставляется возможность умереть богачами!  — Золото и серебро в иной мир с собой не возьмешь! — подарил его пастырской улыбкой Путша, которого недавно рукоположили в иерейский сан. — Однако тому, кто погибает, сражаясь за правое дело, они и без надобности. У Господа всеблагого для воинов и невинно убиенных всегда открыты сияющие чертоги, и поля злачные, и много таких благ, которых мы себе даже представить не можем.  — Только по дороге в рай как бы нам всем тут геенну огненную не пройти! — заметила Гориславка, занимавшая со своим верным луком удобную для стрельбы позицию возле одного из окон. — Цимисхий нам всем: и язычникам, и христианам огненное погребение приготовил. Только поджарить нас он собирается живьем. Она рысью отпрыгнула от окна, в которое влетел горшок с зажигательной смесью. За первым снарядами последовали другие, начался пожар.  — Я выкурю этих поганых тавроскифов и богомерзких мисян точно ос из дупла! — пообещал Цимисхий, после суток, проведенных в неудачных попытках штурма, стоивших жизни нескольким сотням клибанофоров, отдав распоряжение поджечь дворец.  — Неужто они всерьез рассчитывают, что мы испугаемся огня и сдадимся? — разочарованно протянул Радонег, обрывая со стен узорчатые ковры и убирая подальше от окон все, что могло гореть.  — Каждый судит по себе, — пожал плечами Лютобор, загораживая одно из окон столешницей тяжелого дубового стола, за которым, вероятно, пировал еще Симеон Великий. — Эх, предлагал я царю Борису хотя бы парочку онагров поставить на крыше дворца! — прилаживая сифонофор к емкости с водой и направляя струю на пламя, уже охватившее часть кровли, сокрушался Талец, осадные машины которого, чтобы они не достались басилевсу, пришлось сбросить со стен вниз. — Как бы они сейчас пригодились метать водяные снаряды туда, где человеку не пройти!  — Против греческого огня вода особо не помогает! — заметил Анастасий, показывая товарищам, как тушить пожар с помощью песка и соды. — Иначе его никто не применял бы в морских сражениях. Кто был на Крите, помнит, как продолжали гореть тонущие корабли и ищущие спасения в море люди.  — Да что там Крит? — хмыкнул Сфенекл, расставляя лучников на новых позициях. — Мне лично и Дедославля хватило. Спалить город при таком, как там, ливне, это надо было постараться! Патрикий Калокир, который как раз решил тоже подняться наверх, проверить, насколько серьезно их положение, недобрыми глазами сверкнул в сторону Анастасия. Сын стратига Херсонской фемы еще до своей поездки в Киев подозревал вольнодумного лекаря и книгочея в передаче руссам тайны секретного состава. Хотя критянин на самом деле ничего никому не передавал, смесь его собственного изобретения, которую он впервые применил во время войны за землю вятичей и активно использовал здесь в Преславе, по своим качествам превосходила все составы ромейских розмыслов.  — Я изучал свойства ископаемых и металлов для того, чтобы помогать людям, исцеляя их недуги! — повторял Анастасий, для которого каждая отнятая по его вине жизнь тяжелым камнем ложилась на душу. Помимо строгой епитимьи во имя искупления он все имеющееся в его распоряжении время посвящал страждущим, каждую сохраненную его усилиями жизнь, принимая как отмоленный грех. Хотя в осажденном дворце Преслава в его помощи не нуждалось лишь единицы, казавшийся неистощимым запас снадобий подходил к концу. Число раненых неуклонно росло. Материалов для перевязки катастрофически не хватало. Паволоки и парча для этих целей годились плохо. Многие воины рвали на лоскуты и отдавали товарищам сорочки, надевая стеганные подкольчужники на голое тело. — Можно на крайний случай использовать еще вот это! — мрачно пошутила Гориславка, указывая на косу, которую она по десятому разу укладывала под шлем. Помогавшая Торопу свести края жуткой рубленой раны какого-то бедолаги и уже пожертвовавшая для него подолом узорчатой рубахи юная болгарыня, поняв предложение буквально, с готовностью поднесла нож к таким же густым и длинным как у поляницы рассыпанным сейчас по плечам белокурым волосам. Эту девушку, хрупкую и нежную, как весенний цветок, звали Каломела. Ее карие глаза походили на фиалки, а ее имя в закопченных стенах наполненного удушьем и жаждой дворца звучало для мерянина звуком заветного родника. — Оставьте лучше для женихов, красавицы! — по-отечески улыбнулся обеим девушкам пожилой болгарин, в день первой битвы угощавший ратников вином. Как и храброго победителя льва его звали Маврудом. — Если для тех, которые лезут к нам из-за стен, — сурово сдвинула брови, бросив на Каломелу и других девушек скорбный взгляд, Гориславка, — так уж лучше и вовсе без волос остаться! Последнее представлялось более чем легким. Прожорливое, точно ненасытный Молох, пламя подбиралось все ближе, завоевывая новые и новые помещения. То у одного, то у другого бойца вспыхивали бороды и брови. У многих из тех, на кого попадали пылающие брызги зажигательной смеси или кто не успевал увернуться от сыпавшихся повсюду сияющими снопами жгучих искр, занималась одежда. Пламя сбивали и продолжали оборону, ожогов, как и ран никто не считал. Не обращали защитники дворца внимания и на разъедавший глаза и горло, вызывавший тошноту и головокружение проникавший повсюду несмотря на запертые двери и завешенные мокрой тканью окна, смрадный, удушливый, дым. Обжигающий ноздри и бронхи, раскаленный пар впопыхах вдыхали как обычный воздух. А уж стрелы и камни, которыми их продолжали осыпать раздраженные ромеи, замечали не больше, нежели застигнутый непогодой путник, льющийся ему за шиворот проливной дождь. И это притом, что половина удачных выстрелов, отодвигавших от обреченных огненную погибель, оплачивались человеческими жизнями. Любое окно, любая отдушина являлись мишенью. Снабженные горящим трутом стрелы и сулицы вперемешку с горшками, наполненными зажигательной смесью, летели так густо, что, не ведавшей обычно промахов, Гориславке и другим умельцам приходилось стрелять наугад, ориентируясь по звуку или угадывая местоположение ромейских лучников по направлению полета их стрел. Даже, наставник, о неуязвимости которого в войске ходили легенды, едва не погиб, когда, пытаясь вызволить около десятка воинов, заблокированных рухнувшими перекрытиями, прозевал нацеленный прямо в голову десятипудовый валун. В последний момент Лютобор успел пригнуться, но, бросившись на пол ничком, угодил лицом на россыпь раскаленных углей. — Ну что ты будешь делать! — сокрушался Радонег, глядя на его обожженную кожу с глубоко въевшимися следами черной копоти. — Раньше ты хоть просто пятнистым был, словно барс, — намекая на, оставшиеся еще после хазарского плена, шрамы от ожогов, протянул здоровяк. — А теперь на кого стал похож? — Я слышал, в горах Азии водятся и черные пантеры! — стиснув зубы от боли, улыбнулся ему Лютобор. — Зато ребята, хотя бы, выбраться смогли! Промыв запорошенные золой глаза, воевода вновь поспешил на борьбу с вражеской сталью и пламенем. Мог ли он обращать внимание на такие мелочи, как опаленные скулы и лоб, в то время как другие горели заживо, но не выпускали оружия из рук. Десятки не самых последних воев и кметей отдали жизни в борьбе с перешедшим на вражью сторону и представшим в облике бесчестного и беспощадного Огненного Змея Батюшкой Сварожичем, как обычно во всех славянских домах величали огонь. Многие погибали от угара. Однако, несмотря на все старания и жертвы, Большой дворец стремительно переходил во власть пламени. Стоило ли удивляться? Далеко не всегда, даже взявшись всем миром, удается справиться с пожаром, возникшим от выпавшего из печи уголька. А уж кому под силу противостоять огненному ливню? — Надо прорываться! — собрав воевод, охрипшим от дыма и команд голосом проговорил, Сфенекл. — Здесь оставаться — только смерти искать.  — Если уж суждено погибнуть, то лучше с мечом в руке! — вслед за Радонегом отозвались уцелевшие сотники руссы. — Стоит дождаться ночи, потом легче будет укрыться среди расположенных в предместьях, садов! — предложил один из болгарских бояр, прозывавшийся Сибином.  — До этого времени нам крыша на головы не рухнет? — опасливо покосился наверх патрикий Калокир. И только Хельги Хельгисон, переглянувшись с Анастасием, молча кивнул на задыхающихся от удушливого дыма раненых, обреченно обнимающих испуганных ребятишек женщин. — Мы не можем взять их с собой, — нахмурил обгоревшие брови Сфенекл. — Нам хотя бы малую часть наших людей в Доростол вывести!  — А эти, по-твоему, не наши люди? — обезоруживающе улыбнулся потрескавшимися губами на черном от ожогов лице Лютобор, указывая на белокурую Каломелу, которая помогала Торопу перевязывать раны очередного бойца, пострадавшего от огня. — Я уже не говорю про кметей и воев, получивших увечья, обороняя град. Но жителей Преслава, которые, если не сгорят здесь заживо, погибнут от мечей или попадут в рабство, Светлейший, помнится, тоже поклялся защищать! В общем, во дворце кроме мертвых, остались только те из раненых, которые, стремясь дать товарищам шанс и не желая быть обузой, решили прикрыть их отход. — Этот дворец помнит славные дни Симеона Великого, — вспоминал, заняв место с луком возле бойницы, старый виноградарь Мавруд, у которого были раздроблены обе ноги. — В этих стенах его провозгласили сначала князем Болгарии, а затем и царем. Здесь до сих пор слышны отголоски его славных побед! — Вот только сын и внук его достояние растеряли! — с явной обидой отозвался другой лучник, тоже немолодой и израненный, но решивший еще побороться за жизнь. — Может быть, правы были Крум и Омуртаг, когда не желали принимать от ромеев даже благих даров! — А мне здесь нравится! — придвинулся к Мавруду с пращой, восхищавшийся убранством Тронной палаты, ратник, у которого помимо ног не действовала правая рука. — В самом деле, доброе место, чтобы встретить последний час! — согласился с ним обгоревший до неузнаваемости урман. — Не знаю насчет чертогов Белого Бога, но мне отсюда отлично видно Вальхаллу. Меня там ждут мои дед и отец, пирующие среди героев и богов. Сыченный мед, полученный из молока козы Хейдрун, питающейся листьями Мирового древа, льется рекой, а мясо вепря Сехримнира истекает на вертеле соком. — Не надо меня нести! Я сражаться могу! — возмущался Твердята, левую ногу которого попортило камнем из стенобитного орудия. Прыгая по Тронной палате, точно заяц-переросток, он отыскал достаточно крепкую для опоры палку и, не обращая внимания на сочащуюся из-под повязки кровь, занял место в строю. — Держись меня и сестры! — наставлял Тороп Каломелу, примеряя, снятый с кого-то из мертвых пластинчатый доспех. Свою кольчугу он отдал девушке. Гориславка помогла ей укрыть под шлемом косу. Примеру мерянина последовали те из болгар, вместе с кем во дворце оставались жены, дочери, сестры или невесты. Многие из женщин и все подростки, вдохновленные примером Гориславки, пожелали взять в руки оружие. Они заслужили это право, когда вытаскивали на себе из огня раненых воинов или подавали кувшины и ведра с водой, помогая тушить пожар. — Ну, братцы, погодите! — пошутил Радонег, обращаясь к мужьям новоявленных воительниц. — Теперь вам с бабами точно не совладать! — Да увидев такое воинство, — поддержал шутку Талец, — пожалуй, и все Бессмертные от страха разбегутся. Только прялок да вальков не хватает! — Когда выберемся отсюда, — смятой скороговоркой говорил Тороп, точно в бездонный омут глядя в карие, фиалковые глаза Каломелы, — я пришлю к твоим родителям сватов. — Не к кому присылать! — печально улыбнулась девица. — Отец, он гриднем у царя Петра, а потом его сына Бориса служил, под Аркадиополем погиб, а матушка не сумела выбраться, когда ромеи в первый день штурма огненным зарядом из порока сожгли наш дом. Видать, и мне Господь в пламени погибнуть судил! — Даже не думай об этом! — строго глянул на нее Тороп. — Мой дом тоже когда-то хазары сожгли, и что из этого? Я уверен, ты проживешь достаточно долго, чтобы увидеть внуков! Наших внуков, если ты согласна. Каломела смущенно опустила глаза, только затрепетали запорошенные золой ресницы, а в следующий миг маленькая робкая рука легла мерянину на плечо, а его губы овеял свежестью мимолетный, как приветствие мотылька и ландыша, и такой же нежный поцелуй. — На удачу, Торопушка! — тихо проговорила Каломела. И довелось же узнать ненаглядную только нынче, а ведь до этого целые полгода, проведенные руссами в Преславе, они жили, считай, по соседству и наверняка встречались не раз. Торопу захотелось заключить девушку в объятья и больше никогда не выпускать, но в этот миг где-то наверху что-то страшно затрещало, стены дворца задрожали, посыпались горящие балки, повалил черный дым, закричали от ужаса женщины, заплакали дети. Каломела тихонечко взвизгнула и, забыв про шлем, спрятала голову у Торопа на груди.  — Выступаем! — взревел Сфенекл. — Копья наизготовку! Стену выстроить, вашу мать!