Глава 6. Каломела и другие

И наступил великий, незабываемый миг, когда пали затворы ворот, и взорам последних защитников обреченного града открылась непостижимая в своем величии высь весеннего неба, особенно сияющая и пронзительная после перегороженного рваными и неопрятными завесами сизого и черного дыма, подсвеченного алыми всполохами огненного зарева, ослепшего и оглохшего умирающего дворца. Где-то около Середца шел дождь. Небо в той стороне припухло фиолетовым синяком, изливавшимся на готовые к пахоте поля потоками живительной влаги. А от края Рильских гор до самых стен Преслава связующим миры сияющим мостом протянулась радуга. И те, кто ступили на радужный мост, уже не видели оставшегося где-то внизу изрубленного, пострелянного, обожженного тела. Они поднимались все выше и выше, точно ведая, что достигнут построенных из копий и щитов великих героев чертогов Вальхаллы или поклонятся Всеблагому Господу во святом дворе Его. Ибо смерти не существует, а есть только рождение в новую вечную жизнь. Конечно ромеи их ждали и конечно встретили стальной стеной и тучей стрел. Но остановить так и не смогли. Пятнадцать тысяч лучших бойцов империи, закованных в крепкую броню, прошедших горнило войны в окрестностях Антиохии и Дамаска, уцелевших под Аркадиополем не сумели остановить три тысячи израненных, измученных воинов, обремененных женщинами и детьми, выносящих на плечах искалеченных товарищей. Стоило ли удивляться. Клибанофоры и скутаты Цимисхия служили за злато и отважно сражались в надежде получить достойную награду. А вперед их вела вера в басилевса и ненависть к богомерзким варварам, покусившимся на земли империи, каковыми они теперь считали и Болгарию. Кмети и вои Святослава, так же, как и болгарские ратники, паче злата дорожили честью. А оружие в их руки вложила родная сестра ненависти и извечных спутников войны ужаса и страха изначальная и великая любовь. Любовь к жизни, к своей близкой ли, далекой ли родной земле, к тем слабым и беззащитным, которые шли сейчас рядом с ними. Ромеи так и не узнали, что между рядами русско-болгарской стены оружные и безоружные, прижав к себе младенцев или не позволяя упасть тяжко раненным бойцам, шли жены и дочери, матери и сестры, те, кому место в теплом доме, за надежными стенами, но никак не на поле брани. Хотя Сфенекл до последнего сомневался, а Калокир, так и вовсе пытался убедить воевод в том, что эта ненужная обуза только всех погубит, именно их присутствие помогло уцелеть, придавая силы и волю к борьбе. Лютобор как обычно оказался прав. Тороп это сам ощутил, прикрывая посеченным щитом юную Каломелу. Когда от одного ее присутствия отступала прочь, способная довести до тупого безразличия застарелая усталость, а руки наливались неизвестно откуда появившейся мощью, которой хватило бы не только сокрушать железные клибаны, но и проламывать, стирая в прах, каменные стены. А ведь всего три дня назад он о существовании этой девушки просто не знал. Что-то похожее ощущали и другие бойцы. Ведь у каждого из них если не здесь, то дома оставались те, к кому хотелось вернуться, ради кого стоило жить, а если не суждено, то со славой умереть. И потому их клин, подобно обитому железом ростру дромона или клюву арабского ворона, разрезающему, точно морскую воду, обшивку вражеских кораблей, раздвинул бронированные ряды тагм и, не нарушая строя, двинулся прочь от агонизировавшего дворца, оставляя в кильватере мертвые тела. Бойцы Сколы, не говоря о Бессмертных, опомнились достаточно быстро. Возле стен на открытом пространстве в нескольких стах шагах от одетых в первую зелень садов воинов Святослава русского ждал ощеренный контарионами стальной лес.  — Уводите женщин с детьми и раненых! Мы прикроем! — перестраивая своих бойцов, на ходу приказал Лютобор.  — Твое место возле тех, кому нужна помощь врача, — осадил воевода собиравшегося последовать за ним Анастасия. — И Торопа тоже! И не вздумайте мне перечить! Когда выберетесь, позаботьтесь о Мураве и моих сыновьях! Он тогда не знал, что заботиться уже не о ком. — Торопушка! Сбереги свою Каломелу, и да храни вас Господь! — улыбнулась Гориславка, точно на крыльях, устремляясь за наставником, благо тот не посмел ей запретить. Ее меч засверкал с безумной скоростью, точно она, подобно Берегине-помощнице, имела не менее шести рук. Впрочем, у Лютобора рук в тот момент, казалось, отросло не менее сотни, и каждая сжимала харлужный меч. Вот только мало какой клинок мог соперничать с Даром Пламени, который разве что человечьим языком не говорил. А коли так, и руки, кроме тех, что дал Господь, были воеводе не нужны. В своих донесениях, а позже и в хрониках ромеи написали о том, что, выманив руссов на открытое пространство, всех их перекололи. Однако эти сведения, к счастью, не соответствовали истине. Воины, оставшиеся вместе со Сфенеклом сопровождать женщин, детей и раненых, относительно благополучно сумели укрыться в садах. Что же до смертников, которые решили остаться вместе с Лютобором, то их спасением стали выдержка и упорство. Дело в том, что пытавшиеся остановить русский прорыв сколарии слишком торопились присоединиться к своим товарищам из других тагм и получить от басилевса вожделенную награду: город, отданный в полную их власть на три дня. И разве стоила горстка упорно не желавших ни сдаваться, ни умирать диких варваров богатых купеческих лавок, боярской казны и имущества именитых горожан. Тем более, что из-за Родопов к городу уже подступала ночь.

***

— Слава Богу! Живые! — не смогла сдержать чувств Каломела, которая вместе с Торопом молилась о возвращении его наставника и названной сестры. Гориславка, поддерживаемая крестным батюшкой Радонегом, баюкала простреленную левую руку, Лютобор нес на плечах не сумевшего увернуться от контариона Тальца. — Ходу, ходу, ребятушки! Благодарственные молитвы приберегите на потом! — торопил Сфенекл. Он едва позволил лекарям перевязать раны воинов Лютобора и соорудить из копий и ножен носилки для тех из них, кто не мог уже идти. Помимо живых им какое-то время пришлось отягощать плечи телами вынесенных с поля битвы павших товарищей. Прорыв стоил руссам едва не половины покинувших Большой Дворец бойцов. Подсчитывая потери, а из восьми тысяч гарнизона Преслава из города сумели вырваться только полторы, включая раненых, Сфенекл рвал на себе остатки волос: — Что же я князю-то теперь скажу?! Как решусь на глаза показаться?! — стонал он, и слезы катились по его щекам, застревая в куцей от огня бороде. Они шли почти без отдыха остаток ночи и весь следующий день, петляя по проселкам и звериным тропам, забираясь в лесную глушь, избегая человеческого жилья, подкрепляя силы ключевой водой и оставшимися на деревьях с осени ягодами и плодами, сберегая для раненых и детей скудные припасы, которые успели вынести из дворца. К вечеру даже матерые воины измотались настолько, что буквально валились с ног. У Сфенекла и Лютобора едва хватило сил, чтобы выставить посты. Расположенный в лесистой низине меж двух холмов лагерь напоминал лежку затравленного, затаившегося зверя. Не слышалось ни разговоров, ни песен, а детский плач, наподобие одинокого выкрика совы, пронзал тишину лишь для того, чтобы в следующий миг затихнуть. Торопу досталась полуночная стража: самая ответственная и самая утомительная. Тем более, что перехватить хотя бы несколько мгновений сна он не успел: следовало до наступления темноты вместе в Анастасием осмотреть и перевязать раненых. Впрочем, о том, чтобы смежить хоть ненадолго веки мерянин даже не думал. Там в глубине низины, подложив под ребра мох и сухую листву, укрывшись его плащом в обнимку с крестовой сестрой, забывшись в чуткой, тревожной дреме, пыталась найти отдых Каломела, и ради ее покоя и безопасности молодой воин был готов стоять на страже и эту и всю следующую ночь. Надо сказать, что за прошедший день, как и в страшные часы, проведенные в стенах горящего дворца, они толком не сумели даже поговорить. Каломела помогала Гориславке и другим раненым, Тороп вместе с наставником шел сторожей, то высматривая следы ромейской погони, то в поисках безопасного пути обгоняя отряд. Однако он чувствовал: эта девушка стала плотью его плоти, и изгнать ее из сердца удастся, только вынув душу из груди. Великое Небо сковало для них, таких маленьких и ничтожных, золотые венцы, и даже если все храмы на земле обратятся в прах и сгинут законы людей, они будут гореть, подобно пламенеющей заре на вечернем небе. Когда Восток еще не начал светлеть, задолго до окончания срока его сменил Радонег.  — Иди уж, Драный! — с улыбкой заговорщика хлопнул он мерянина по плечу. — Тебя там, поди, заждались! Жалко, времени вам немного осталось. На рассвете выступаем. Ну, успеешь как-нибудь! Тороп, конечно, ничего не понял. Кто его мог там ждать, когда по его расчетам обеим девушкам полагалось видеть десятые сны? Измученная дорогой и раной Гориславка и правда лежала, свернувшись калачиком, укрытая плащом Радонега, и даже во сне берегла простреленную руку. Когда мерянин прошел мимо, зная его шаги, она и не пошевельнулась. Зато Каломела поднялась ему навстречу нежной фиалкой, в первый весенний день раскрывающей солнцу свои трехцветные лепестки, и Тороп по самое темя потонул в бездонных омутах ее опушенных длинными ресницами глаз. Ласковые прикосновения тонких и нежных рук обжигали, как искры купальского костра, и пьянили, точно сыченый мед. Рассыпанные по плечам белокурые волосы окутывали благодатным облаком спелой, обмолоченной ржи, а наливные желанные губы казались слаще сока виноградной лозы.  — Торопушка! Родимый! — шептала девушка, пока мерянин, насладившись ее устами, целовал ее шею, ложбинку между ключиц, ямочки на щеках, мягкие мочки ушей. В какой-то миг она затихла и затаила дыхание, скрывая стон боли, которая случается в первый раз, а потом прожженный в нескольких местах потрепанный плащ сделался пурпурным парусом ладьи, уносящей влюбленных к блаженным островам. Подстилка сухого мха и прошлогодней листвы расцвела невиданными благоуханными цветами. Но безжалостное солнце уже поднималось над горизонтом, и, хотя его светозарную корону пока мог перескочить не только легкокрылый кузнечик, но и неуклюжий трехлетний карапуз, лагерь просыпался, и набольшие держали совет. Боярин Сибин и другие болгары собирались пробиваться к Комитопулам в Середец. Для руссов существовал единственный путь на Доростол.  — Не обессудьте, братушки! Дальше нам не по пути, — виновато глядя на Сфенекла и руссов, качал головой Сибин. — Все. Навоевались. Да и вам в Дристре такая обуза, — он указал на обессиленных детей и женщин, — явно не нужна.  — Да хранит вас Перун и светлые боги! — напутствовал их Сфенекл. — И постарайтесь в руки наемников басилевса не угодить.  — И вам благополучного завершения пути, — улыбнулся Сибин. — Думаю, мы еще услышим, как вы с вашим князем зададите Цимисхию жару!  — Почему ты не хочешь отправиться с ними? Доростол прекрасно укреплен. Там наш князь, и скоро с Руси прибудут свежие полки! — не в силах расстаться с возлюбленной, недоумевал Тороп, узнав о намерении Каломелы присоединиться к отряду Сибина.  — Еще одного штурма я не переживу! — доверчиво прижалась к нему девушка. — Если на то будет воля Божья, я стану ждать тебя в Середце, — пообещала она, собирая долгую косу, которую после нынешней ночи следовало бы накрыть расшитой жемчугом кикой или хотя бы холщовым повоем. — У меня там родной дядя в городской страже служит. Он хороший, в Бога крепко верует. Да и детей у них с женой нет. Думаю, не откажутся принять сироту.  — Ты скажи им, что это ненадолго! — улыбнулся ей Тороп. — Как только война закончится, а это произойдет, думаю, еще до конца осени, я приеду за тобой! Он снял с шеи и передал возлюбленной подвешенную на кожаном шнурке бронзовую утицу, старинный мерянский оберег.  — Эта вещь — единственная моя память о матери, — пояснил он. — Береги ее, и она сохранит тебя в пути. К утице он присоединил отлитый из серебра медальон с изображением своего святого покровителя — Михаила Архангела, подаренный боярыней Муравой, когда он веру Христову принял. — Если я не вернусь до зимы, и у тебя к этому времени родится сын, я хочу, чтобы его крестили этой иконой.  — Ты сам ее наденешь своему сыну на шею и назовешь священнику имя святого покровителя! — сделав жест, которым в славянских землях отгоняют косое лихо, спешно проговорила Каломела. — До скорой встречи, Торопушка! — улыбнулась она, не пытаясь таить слезы. — Береги себя и свою названную сестру, а наставнику передай от всех женщин Преслава низкий поклон. Тороп шел по дороге на Доростол, помогал нести Тальца и Твердяту, поддерживал шагающую рядом в лихорадочном бреду Гориславку. А перед глазами вперемешку со снопами рыжего огня мелькала копна белокурых, точно солнечная корона в полуденный час, рассыпанных по плечам волос. И зачем только люди выдумали разлуку?