Глава 3. Джебраил и Исрафил

Причал, возле которого стояли готовые принять новых членов команды хеландион и гураб амир аль-бахра, они с Горишкой отыскали не без труда. В безумной толчее и безудержной суете порта человеку непривычному проще было самому потеряться, нежели кого-то или что-то найти. Даже чванливые дородные албатруны, владельцы гигантских парусных куркур, которые по городу перемещались в основном на носилках, по мере приближения к причалу переходили на рысь. А уж публика попроще иначе как галопом и не двигалась. Даже занятые погрузкой матросы и гребцы, сгибаясь под тяжестью тюков и амфор, влекли свою ношу исключительно бегом. Сердито переругивались капитаны судов, оспаривая друг у друга очередность таможенного досмотра, деловито покрикивали на грузчиков скрибаны, секретари-смотрители за товарным грузом, руководившие погрузкой и разгрузкой куркур. Один из таких трехпалубных кораблей-гигантов, рядом с которым урманский драккар выглядел неказистой плотвичкой подле сома или белорыбицы, стоял под погрузкой в глубоководной части прибрежной акватории. Расторопные матросы только что до отказа заполнили нижний отсек и теперь забивали, конопатили и замазывали каким-то тягучим раствором боковые двери, чтобы не образовалось течи, когда эта палуба после заполнения грузом двух верхних, полностью скроется под водой. Еще одна куркура виднелась на рейде. То ли ей не хватило места в порту, то ли ее альбатрун решил, что так дешевле, то ли он оставлял в Палермо не весь свой товар. Только члены его бариджи сгружали тюки и кувшины в небольшие двадцативесельные ушари, сновавшие по акватории к причалу и обратно. На этих же легких судах перемещались и сборщики податей, досматривавшие куркуры, заураки и другие морские корабли. Лютобор рассказывал, что снабженные тремя косыми парусами куркуры развивают в море неплохую скорость, мало чем уступая византийским бегунам или арабским воронам. Однако для движения им требуется сильный попутный ветер. Кроме того, в прибрежных водах они совершенно беспомощны. Наставник вспоминал, как во время войны за Крит руссы вместе с ромеями на легких ладьях, вроде его любимой снекки, окружали куркуру и загоняли ее на мелководье, точно касатки кита. Трудно сказать, сколько капустного рассола да крепкого мясного отвара с редькой, или что тут у них применяли в качестве лекарства от похмелья, этому Исмаилу, или как там его на самом деле звали, пришлось потребить, но утром он выглядел бодрым и свежим. Добрых и не очень молодцев, желавших пересечь в поисках приключений, славы и, конечно, злата Великое море он испытывал сам. С теми, кто похвалялся силушкой богатырской да искусством кулачного боя, сходился без оружия, и далеко не каждый выдерживал крепость его медвежьей хватки. Против сабли, секиры или копья вынимал из ножен добрый меч, показывая завидную сноровку и быстроту. Причем приемы боя, которые он использовал, красноречиво говорили о том, что соколиное знамя парень носил неспроста. Несколько особенно коварных уверток и ухваток, Тороп их узнал, изобрел Лютобор и показывал только ученикам и побратимам. Что-то сдвинулось в этом мире, коли трепетно сберегаемым заветом, теперь беззастенчиво пользовался сын его злейшего врага. Кирий Ибрагим, толстый, важный разбойничья рожа, как сыр в масле, купается в огненной бороде, лениво поглаживая устроившегося рядом с ним на бочке здоровенного рыжего кота, снисходительно наблюдал за своим выкормышем. Изредка он отпускал замечания, куда направить того или иного удальца: на новый хеландион, хозяйский гураб или одну из многочисленных шейти. Временами только кивал, одобряя выбор «сына». Хотя Тороп больше всего на свете желал увидеть это лицо перекошенным от боли, а эту бороду залить кровью, он понимал, пока наставник жив, но находится во власти старого пирата, с местью придется повременить. Мерянина Исмаил узнал и даже удостоил кивком. Надо же, запомнил, а ведь в таком состоянии, в каком он пребывал вчера, иные и мать родную запамятовать могут. — Как бы нам исхитриться, чтобы попасть на гураб, — обращаясь по-славянски к Гориславке, озабоченно проговорил Тороп. — Наставника кирий Ибрагим станет держать наверняка там, поближе к себе. Мы должны им показать нечто, чего они прежде не видели! Задача выходила не из легких. Хотя отказа не получал почти никто, бариджу ворона кирия Ибрагима пополнили единицы: лучшие из лучших. Помимо Исмаила их проверял кормчий амир аль-бахра — чернокожий мавр с манерами ромейского патрикия и пытливым взглядом ищейки. Тороп повернулся к приемной сестре, узнать, что думает по этому поводу она, и чуть не остолбенел от удивления. Отчаянная воительница стояла, отвернувшись от людей, и обеими руками зажимала рот, чтобы не закричать или в голос не разрыдаться, но предательские слезы ручьями текли у нее по щекам.  — Что с тобой? Кто тебя обидел?  — Там мой брат. Чурила! — тоненько и тихо проговорила она.  — Кто, где? — ничего не понял Тороп. — Исмаил! — с выражением невыразимой муки простонала Гориславка. — Исмаил — это Чурила, мой пропавший в мокшанском краю брат! Я оплакивала его все это время, а он, видишь, хуже, чем умер! Тороп аж присвистнул. Так вот почему черты лица молодого пирата показались ему такими знакомыми, а уж семейную родинку, такую же, как у двоюродной сестры, он просто не мог не узнать. — То-то я думаю, где он с мечом так ловко навострился обращаться да еще приемы наставника перенял, — пытаясь осмыслить происходящее, рассеянно проговорил мерянин.  — Понятное дело, — презрительно хмыкнула Гориславка. — Он, балбес, чай, у Торгейра учился. — Торгейр — неплохой мечник, — похвалил мерянин бывшего жениха воительницы, — но нас-то с тобой, чай, сам Хельгисон учил. Ты уж меня извини, но руки чешутся, показать этому ряженому настоящий бой. Горишка глянула на него, и Тороп понял, что сморозил великую глупость. Есть пока на свете законы, нарушать которые все равно, что корни мирового Древа рубить.  — Пойдем отсюда! — Тороп решительно сгреб девушку в охапку и потащил ее к выходу из порта. Она поначалу безучастно и покорно переступала ногами, потом резко остановилась, упираясь всем телом, как норовистое животное.  — Ты что?!  — Некуда нам идти, Торопушка! Точно также восемь лет назад в ином и тоже чужом раскаленном городе ему говорила другая девушка. Она сумела стать для Лютобора единственной и родила ему двоих сыновей. Гориславка это отлично знала, но ничего не могла и не хотела менять.  — Некуда нам идти, Торопушка, здесь наш край земли.  — Если Исмаил узнает тебя, мы все погибнем: и наставник, и ты, и я. — А если уйдем, погибнет только наставник? — глянула она на мерянина строго, прицепившись к сказанным без задней мысли словам. — Нам надо во что бы то ни стало попасть на гураб, и мы на него попадем. — А как же твой брат, этот Исмаил или Чурила, будь он неладен! Может лучше уж я один? Последнее представлялось более чем разумным, однако Гориславка подарила мерянина таким невыразимым взглядом, что у того отпало всякое желание возражать.  — А не одолжишь ли ты мне, братец, одежу, подаренную тебе княжичем Уланом? — Зачем? — удивленно воззрился на нее Тороп. — Мне на этом корабле без притворства все одно не обойтись, — решительно проговорила она. — Так не все равно, какую роль играть. Не волнуйся, братец! — хитро улыбнулась она, привычно отыскав на правой щеке такую же, как у двоюродного брата, слишком приметную родинку. — Я постараюсь сделать так, что меня не только Чурила, который пять лет меня не видел, но и вы с наставником не узнаете! А что до мастерства, — добавила она, поигрывая двумя короткими ножами, — думаю, нам есть, чем их удивить!

***

Вопреки всему, что рассказывают о тяготах похмелья, в то утро Чурила проснулся с ясной головой и спокойствием в душе. После пары ушатов ледяной воды и сытного завтрака в компании Эвники он чувствовал себя превосходно. Два предыдущих дня он провел в аду, в сравнении с которым и огненная геенна, и ледяной урманский хелль показались бы просто местом отдохновения. Ни ласки Эвники, ни водопады вина, а выпил он столько, хватило бы искупаться, не могли его оттуда извлечь. И в пьяном угаре, и в упоении страсти к нему неотвратимо и неизменно являлся образ Гориславки. Ее серые глаза под стрелами-бровями смотрели со скорбным укором, а губы шептали безжалостное: «Предатель! Ты забыл имя своего отца и Отца Небесного! Ты отказался от матери и Родной земли. Ты изменил присяге!» «Неправда!» — иногда даже вслух пытался возражать ей Чурила. Разве не отец первый ушел по Велесовому пути именно тогда, когда требовалась его любовь и поддержка? Разве земля предков сумела обогреть и защитить горемычных сирот? Разве мать не нашла утешения в объятьях другого мужчины? Разве князь, на верность которому присягал, не увел лучших воинов на Дунай, оставив на рубежах своей земли стариков с калеками да едва обученных мальчишек? Разве Бог на Небесах услышал хоть одну его мольбу? Разве единоверцы-ромеи, увидев на его шее крест, сняли с него невольничьи цепи, как это сделали люди амир аль-бахра, едва он произнес священные слова «Аллах Акбар»? Гориславка замолкала, ее образ заволакивало туманом. Потом, однако, она приходила вновь, ведя окованного цепями, окровавленного Хельги Хельгисона, чья душа в эти дни, похоже, раздумывала, стоит ли возвращаться в изломанное, истощенное тело ради новых мук. «Посмотри на этого воина, — безжалостно говорила сестра, — Он мог вернуться со своими людьми на Русь, принеся, как того требовал его князь, жертвы Перуну. Он мог жить в почете и довольстве среди единоверцев, уведя полки под знамена империи. Почему он выбрал путь страданий? Почему в час смертной муки не просил о пощаде?» «Потому что дурак!» — орал на нее Чурила, снова не замечая, что говорит вслух. Люди шарахались от него, Эвника, если не имела возможности удрать, забивалась в дальний угол или замирала в его объятьях, словно неживая. «Почему же ты, если такой умный, ему жизнь сохранил?» — насмехалась над ним Гориславка. В общем, Чурила-Исмаил находился на грани безумия, когда в трактир кирия Трифона волей незнамо каких сил занесло этого странного «земляка» с его нехитрой правдой, сводившейся к сытому брюху и тугому кошельку. «Вот видишь! — торжествовал Исмаил, обращаясь к сидящей у соседнего стола, подперев рукой щеку с их одной на двоих родинкой, Гориславке. — Другие люди живут также, как и я!» Призрак ничего не ответил, обернулся Эвникой и до самого утра его не тревожил, а проснувшись, Чурила уже сомневался, а не являлся ли его давешний собеседник всего лишь хмельным наваждением, бесплотным миражом. Увидев парня у причала среди соискателей, алчущих злата и приключений, Чурила, конечно, ему помахал (если он живой человек, не стоит казаться невежей, а если слуга Чернобога — тем более), но на всякий случай ущипнул себя за руку, пытаясь убедиться, что не грезит наяву. Впрочем, если парень и находился в сговоре с силами тьмы, то, похоже, его приятелем являлся Ариман или какой-нибудь иной из злобных шайтанов и дэвов полуденных краев. Ибо следом за «земляком» к помосту вразвалочку приблизился еще один достаточно высокий, но тощий и по виду нескладный человек, обличье которого выдавало в нем уроженца Великой степи. Опоясанный саблей, имеющий при себе тугой лук и туло, полное стрел, несмотря на жару он был облачен в подбитый войлоком халат. Его молодое безбородое лицо, с сильно подведенными для защиты от зноя и пыли глазами, покрывал ритуальный рисунок одного из семи печенежских племен, а из-под нарядной лисьей шапки на спину и грудь спускались обильно смазанные жиром, неопределенного цвета косы. Рыжий полосатый Пират спрыгнул с бочки, внимательно обнюхал обоих незнакомцев, а потом дружелюбно потерся об обутые в мягкие кожаные сапоги ноги степняка.  — Не рассердишься, земляк, — как ни в чем не бывало улыбнулся Чуриле его давешний собутыльник, который со вчерашнего вечера уже успел наведаться в мечеть и теперь просил называть его Джебраилом в честь одного из архангелов макрибун, — я сегодня с другом пожаловал. Ему тоже охота море Средиземное шеломом вычерпать.  — Милости прошу, — вида не подал Чурила.  — Это что за пугало? — возмутился Хаджи Яхъя, которого самого в родном краю Чурилы точно приняли бы за масленичного ряженого. — Да он, небось, корму от носа отличить не сумеет! — Правда твоя, достойный! — нисколько не смутился шустрый Джебраил. — Предки моего товарища чаще морских волн видели волны сизого ковыля. Однако, если бы все жили только по заветам предков, люди бы никогда не построили корабли и города. Пеший али конный, на носу или на корме, темной ночью али при свете дня мой друг врага не упустит. А коли дозволите, он и сам свое искусство покажет. Ты, земляк, надеюсь, не станешь возражать, если мы тебя маленько отдохнуть попросим? — с давешним обезоруживающим простодушием обратился он к Чуриле. — Поди умаялся совсем с этими неумехами! Тут уже не сумел сдержать улыбку кирий Ибрагим. Степень наглости этого никому не известного молодчика заслуживала уже не осуждения, но восхищения. С одобрения амир аль-бахра Баязид и еще пара дюжих ребят, только что зачисленных в бариджу, принесли и вертикально установили крепкие, широкие сходни высотой в человеческий рост. Джебраил, которому гораздо лучше подходило его славянское имя Тороп, встал возле них, а его безмолвный товарищ-печенег, который носил имя ангела Судного Дня Исрафила, занял позицию на расстоянии примерно тридцати шагов и красивым, не лишенным изящества жестом распахнул полы халата, демонстрируя засаленную рубашку и добротно сработанное снаряжение для метания ножей. Начал он без предупреждения и действовал одинаково ловко обеими руками. Нескольких мгновений не прошло, а одежа Торопа- Джебраила оказалась намертво прибита к доске в десяти местах. Два последних ножа вонзились по обеим сторонам головы, срезав по пряди и без того не очень длинных волос.  — Вот так мы и живем! — под возгласы восторга улыбнулся во всю ширь земляк-балагур. — Зато никакого брадобрея не надо!  — Эка невидаль! — решил немного сбить с него спесь Чурила, — у меня так даже сестрица могла! Исрафил глянул на него с какой-то странной усмешкой, в которой высокомерие искусного мастера смешивалось с горечью, словно он, как и его тезка-макрибун, денно и нощно скорбел о людских грехах, а затем вытащил из-за пазухи богато расшитый платок цвета полуночной тьмы. Картинно развернув его, дабы все желающие могли полюбоваться узором, а также убедились в том, что на ткани нет никаких отверстий, он с учтивым, грациозным поклоном приблизился к Хаджи Яхъе и жестом попросил, чтобы тот завязал ему глаза. Ко времени, когда педантичный Хаджи покончил с узлами, не без труда освободившийся Джебраил, вернул ножи и, проводив передвигавшегося теперь ощупью товарища, все с той же беззаботной улыбкой вновь занял прежнее место. На этот раз ножи выпархивали из ловких подвижных рук печенега чуть медленнее. Парень прислушивался, брал рукояти тонкими, длинными пальцами, прежде, чем сделать следующий бросок. Другое дело, что острия воткнулись едва не в те же самые дырки, только два последних ножа Джебраил ловко поймал.  — Достаточно, приятель! — все тем же голосом базарного зазывалы заявил он. — Так, пожалуй, ты меня совсем без волос оставишь. Дай-ка и я тебе маленько подравняю вихры! Они поменялись местами, только Исрафил так и остался с платком на глазах. Джебраил старательно, даже чересчур, прицелился, и ножи, тоже выпущенные с обеих рук, отправились в полет, нацеленные его товарищу прямо в грудь. Хотя в толпе, в большинстве своем состоящей из воинов и матросов, многие поняли, что происходит, испугаться не успел никто. Ножи летели, неотвратимо и точно, пущенные умелой, сильной рукой, но ни один не достиг цели. Нечетные пары Исрафил ловил, аккуратно и даже, кажется, не особо спеша вынимая из воздуха еще на расстоянии вытянутой руки, от четных увертывался то уходя вбок, то ныряя вниз и пластаясь по земле. Когда в доску воткнулся последняя пара, все увидели очертания полумесяца. Так свое умение и уважение к вере Пророка показал Джебраил-Тороп.  — Вот что вытворяют! — от восхищения огромный нос Баязида настолько далеко выдвинулся вперед, что, казалось, вот-вот оторвется. — И никакого зрения этому печенегу не надо! А ты, абу Мехмед, — повернулся он к старому кормчему, — еще переживал, когда лишился всего одного глаза! — Неплохо, — снисходительно покачал головой кирий Ибрагим. — Не ожидал от такого доходяги подобной прыти.  — Только все это слишком напоминает выступление бродячих дервишей или ярмарочных игрецов! — заметил Хаджи Яхъя. Путем долгих тренировок можно и верблюда научить в лавке горшечника плясать. Вот только на войне стрелы да ножи летят не всегда оттуда, откуда их ожидаешь! Исрафил вновь усмехнулся, на этот раз задорно и, не снимая повязки, по-прежнему безмолвно протянул рафику кирия Ибрагима перевязь и ножи.  — Вот еще! — возмутился Хаджи Яхъя. — Думаешь, у меня самого в запасе таких игрушек нет. Почем знать, что ты не заговоренным оружием тут у меня балуешь! Он сделал знак, и здоровяк Баязид живо принес принадлежавшую ему перевязь, к которой крепились около дюжины широких, коротких кинжалов дамасской закалки.  — Силы мои уже не те… — вздохнул мавр, как обычно сетуя на полтора украденных пленом года жизни (каждый месяц он считал за год). — Однако умения и ныне хватит, чтобы, втыкая острие ножа в рукоять предыдущего, построить мост через Босфор, — ободряюще улыбнулся ему кирий Ибрагим. У Чурилы закололо в груди. Он вспомнил Гориславкины стрелы, вонзавшиеся одна в оперенный конец другой. Пожалуй, сестра тоже могла бы проложить мост до звезд, да только по дороге в небеса ей и одного прыжка хватило. Вновь глядя на мир глазами Исмаила, Чурила пожелал удачи Хаджи Яхъе. Вот только душа его на место возвращаться не торопилась. Уж больно беззащитным и хрупким смотрелся неподвижно застывший со скрещенными на груди руками и повязкой на глазах отчаянный Исрафил. И дело было даже не в том, что оплетенные сухожилиями и мышцами руки казались слишком худыми, а ворот рубахи открывал тощую, длинную шею и выпиравшие ключицы. Во всей его нескладной, точно у подростка, гибкой фигуре сквозило что-то знакомое. А уж повадка выглядела и просто родной. Похожим жестом обнимала худенькие поникшие плечи Гориславка, когда так и не сумела выстрелить в Хельги-вождя. Так она кусала губы, когда, натянув заветный отцовский лук, воевода так и не удостоил ее взглядом. «Да что это со мной опять? — в сердцах выругал себя Чурила, — Точно не обошлось без порчи или какой иной ворожбы. Привидится же!» И все же, когда Хаджи Яхъя, проверив остроту своих ножей, занял позицию шагов на пять ближе, нежели Джебраил-Тороп, губы Чурилы почти помимо его воли произнесли молитву. Обращенная к единому для всех Творцу, она стала одной из первых и простых молитв восточных христиан. Чурила ужаснулся. Так недолго вновь вероотступником стать! Он хотел обратиться к милости Аллаха, но не успел, а потом и просто забыл. Хаджи Яхъя нарочито медленно, испытывая выдержку противника, положил руку на перевязь, а затем сделал подряд восемь страшных, крученых бросков. По крайней мере от шести из них, Чурила это по опыту знал, не существовало обороны. Вот только Исрафил и не думал обороняться. Другое дело, что и бегством его поведение никто не решился бы назвать. Со стороны его подскоки, прыжки, перегибы вбок и через спину напоминали странный экстатический танец, вроде тех, которые практикуют для входа в транс некоторые школы дервишей. Ориентируясь исключительно по слуху, если тут не были задействованы некие скрытые не только от взора простых смертных, но и от великих мудрецов органы чувств, он безошибочно угадывал направление броска и принимал единственно правильное решение. Когда, оттолкнувшись от помоста, он закрутился волчком где-то на высоте двух сажень, словно и в самом деле, подобно архангелу имел две пары крыльев, в полете поймав последнюю пару ножей, даже кирий Ибрагим не выдержал, зааплодировал от восторга.  — Все! Достаточно! Беру к себе на гураб обоих! Надеюсь, вы с луком обращаетесь также ловко?  — И с луком, и с топором, — затараторил мерянин. — Да и меч еще не заржавел в ножнах. А что до работы с парусной снастью, кто на полном скаку может оседлать и расседлать добра коня, и на верхушке мачты в бурю удержится. Амир аль-бахр удовлетворенно кивнул, а Исмаил вернулся в круг, продолжить испытание. Когда он проходил мимо Исрафила, парень как раз снимал повязку. С разрисованного лица печенега на Чурилу глянули серые Гориславкины глаза.

***

Вечером того же дня, отправившись вместе с другими новичками на склад, чтобы получить причитающиеся членам бариджи хозяйственные принадлежности, Тороп нарочно отстал, а затем, старательно заплутав (личина простоватого наглеца и балагура Джебраила прокладывала дорогу не хуже меча и брони), наведался в узилище. Картина, представшая его глазам, повергла его в уныние.  — Он больше не хочет жить, — поведал он Гориславке, переступив порог местной дружинной избы, — Лежит совсем без движения, отказывается от пищи и воды. Надсмотрщики, которым строго приказано до отплытия поднять его на ноги, пытаются кормить его силой, но много ли таким образом добьешься! Поскольку кругом копошились посторонние люди, а возле ног, к тому же, терся желающий свести с новичками знакомство рыжий хозяйский кот, Гориславка не позволила себе выразить свои чувства ни восклицанием, ни даже всхлипом. Молча взяв у мерянина тюки с каким-то тряпьем и соломой, она стала помогать товарищу, обустроиться. Только серые сухие глаза сквозили такой болью, какой Тороп не видал, когда ее грудь оказалась пробита вострым копьем.  — Понимаешь! — попытался объяснить Тороп, путаясь в переплетении кошачьих лап, тесемок и завязок, — В этом мире его ничего не держит! Он стремится соединиться со своей семьей. Мне кажется, он задумал это еще в Доростоле. Разве барсу место в темной, тесной клетке, разве герою десятков битв честь пресмыкаться под пятою у кровного врага? Гориславка, не глядя, потрепала кота по загривку, терпеливо развязала все узлы, а затем, затянув тесемки, вновь, глянула на названного брата так, что он осекся на полуслове:  — Ты хочешь этим сказать, что мы должны смириться и молча наблюдать, как он угасает? — негромко и с бесстрастным выражением на размалеванном лице проговорила она. — Что наш путь проделан зря, и нам стоит завтра же объявить кирию Ибрагиму, что мы передумали, и искать корабль, идущий на Русь? Тороп вместо ответа только вздохнул.  — Я должна его увидеть! — сказала девушка тихо и требовательно. Мерянин видел, что ее трясет, словно в огневице. — Если мне не удастся его вразумить… Что ж, в том мире у меня куда больше близких, нежели здесь. А ты вернешься в Болгарию и попытаешься отыскать свою Каломелу. Она улыбнулась, глядя куда-то за край земли туда, где из-под свода Мирового Древа к ней тянули руки ее родители и сестра. Обретенный, но при этом потерянный братец Чурила, о котором прежде столько говорилось и плакалось, так же, как и названный брат, для нее сейчас не существовали. Несмотря на все опасения мерянина, договориться с надсмотрщиками удалось без труда. Похоже, они и в самом деле отчаялись и до смерти боялись гнева своего грозного хозяина.  — Мой товарищ родился и вырос в безводных степях и знает, как таких больных выхаживать, — не очень-то убедительно соврал Тороп, указывая на Гориславку, то есть на созданного ею печенега Исрафила, но ему поверили. Вскоре те из невольников кирия Ибрагима, которым духота или усталость мешали заснуть, увидели смутную, окутанную мраком тень, склоненную над умирающим руссом. Хотя пришелец разговаривал со стражей и вошел через дверь, его дикий, непривычный облик, а более того, покрытое ритуальным рисунком бесстрастное лицо с двумя разверстыми безднами исполненных мукой, глаз придавало ему сходство с призраком-лемуром или загадочным колдуном северных стран. Напуганные до смерти бедолаги, ночевавшие поблизости, поспешили отползти в сторону или воззвать к помощи святых угодников и иных могущественных сил. Впрочем, ничего сверхъестественного необычный чужак пока делать не собирался. Расставив на полу отчаянно коптящий масляный светильник, чашу с водой и кувшин, он опустился на колени и влажной тряпицей начал обтирать горящее в лихорадке лицо больного, его иссохшие руки, неровно и слабо вздымающуюся над ямой ввалившегося живота грудь. Тороп про себя подумал, что, кажется, даже после хазарского плена наставник не выглядел так жутко. Поначалу Лютобор оставался безучастен. Может быть, он дремал или находился в забытьи. Но когда Гориславка приподняла его голову, пытаясь поднести воду к губам, на лице его появилась досада:  — Пойдите прочь! — презрительно скривившись, прохрипел он.  — Ты же, наставник, обещал, что больше не прогонишь меня, — с нежным упреком, стараясь не выдать волнения, отозвалась Гориславка. — Кто здесь? — воспаленные веки Лютобора чуть дрогнули, в попытке разглядеть гостью, увидеть которую ожидал меньше всего. — Горишка? Неужто, ты? В отличие от братца Чурилы он смотрел не глазами, а иным взором, потому личины Исрафила просто не заметил.  — Со мною здесь Тороп, — быстро и тихо проговорила девушка. Хотя помимо Исмаила ас-сакалиба других славян даже среди рабов на кораблях кирия Ибрагима не было, греки или франки с Лабы могли понимать язык. — Мы пришли, чтобы вызволить тебя. — Что он там бормочет? — заподозрив неладное, заволновался один из надсмотрщиков.  — Уговаривает духов жажды и лихорадки, — не задумываясь, брякнул Тороп. — Лучше ему не мешать! Стражи опасливо отошли в сторону, и пока Тороп их забалтывал, рассказами о кознях демона Ювху, злобной ведьмы Мыстан-Кемпир, творца зла Керемета и лесного духа Шурале, Гориславка, перейдя на родной язык мерянина, которого здесь уж точно никто не знал, вкратце поведала об их путешествии и планах. — Ну, вы и упрямцы! — кое-как сумел улыбнуться ей наставник. — Нам было, у кого учиться! — отозвалась Гориславка. Лютобор больше не пытался возражать или противиться заботе. Не важно, какую жуткую участь измыслил для него кровный враг. Коли настырные и несносные отроки, которых не иначе послал сам Господь, преодолели полмира только для того, чтобы не позволить ему самовластно свести счеты с жизнью, следовало эту данность принять и по возможности оценить. Не переставая оживленно жестикулировать, комично таращить глаза и весело скалить зубы, Тороп с облегчением наблюдал, как русс, выпив немного воды, положив голову на колени Гориславки, глотает жидкую кашицу с мелко нарезанными кусочками мяса. Осмелев, девушка вознаградила его за благоразумие медовым печеньем, а потом не сумела удержаться и, несмотря на давно обговоренный запрет, приникла устами к его спекшимся, потрескавшимся губам. Ох ты Горюшка, ты Горюшка, знать такая тебе долюшка! Впрочем, трудно сказать, какую еще недолю пришлось бы хлебать чудом избежавшей смерти, затравленной, точно дикий зверь, беглянке, кабы они с новгородцами пять лет назад не угодили в засаду, которую подстроил им подлый приспешник мятежного Ратьши беззаконный Костомол.