Глава 2. Земляк

В землях Западной Болгарии, им почти удалось сократить разрыв. Хотя правители из династии Комитопули и не признали власти Святослава и Руси, ромеев, давних и опасных врагов, здесь ненавидели куда сильней и потому на воинов, не побоявшихся преломить копья с самими Бессмертными Иоанна Кира, смотрели как на героев. К тому же Лютобор еще до Преслава и Доростола успел прославиться как защитник болгар и христиан. Подданные внуков Симеона Великого этого не забыли. Едва узнав о цели их нелегкого пути, настоятели сельских храмов, охотно оказывали названным брату с сестрой гостеприимство, а местные крестьяне безо всякого вознаграждения старались проводить их самой короткой и безопасной дорогой. — Вы сражались против Цимисхия при Аркадиополе и в Преславе до последнего защищали молодых сыновей царя Петра, — говорил, оглаживая длинные седые усы, смуглый пастух, потомок кочевников Аспаруха. — Теперь пришел наш черед отплатить вам добром!  — Кабы мы знали, что Фракиец, собака, самого Александра, защитника болгар, везет, — сверкал синими светлыми очами сын старика от жены-славянки. — Ни за что бы не позволили безнаказанно уйти!  — Да как мы могли узнать? — скорбно и жалобно вздыхала жена пастуха. — Этот Никон меня даже раны перевязать к своему пленнику не подпустил. Обращается с ним хуже, чем со скотом, держит в путах, голодом и жаждой морит. Непонятно, как ваш воевода все еще жив!  — Господь не оставит, — как мог, увещевал все более впадающую в отчаяние Гориславку седобородый священник-серб. — Молись за него Богородице и святым угодникам, дитя, и их заступничество в нем дух укрепит! Помощь от Бога сильнее любых чудодейственных снадобий будет! Гориславка и Тороп, конечно, совету последовали. Однако уже в Диррахии, где разминувшийся с ними менее, чем на полсуток Никон сел на корабль, идущий напрямую до Регия, веры в благополучный исход их предприятия у них уже не осталось. Но они продолжали поприще за поприщем преодолевать извилистые горные тропы и холмистые равнины на пути через Калабрию, а затем от Мессины до столицы эмирата.  — Мы должны продолжать путь, хотя бы для того, чтобы отомстить! — распростившись с надеждами на встречу с Каломелой, сжимал кулаки Тороп, узнав в порту Регия, что Фракиец отбыл в земли эмирата уже неделю назад и что следующий корабль к этим негостеприимным берегам ожидается не раньше, чем через десять дней.  — Фракиец и Ибрагим из Хандака пожалеют, что родились на свет, — пообещала Гориславка названному брату, выразительно полируя лезвие меча.

***

  — Конечно, я знаю, о ком вы говорите. Александр ас-сакалиба, или эль Барс, как его называют арабы, — не только герой многих битв, но и настоящий страстотерпец за веру Христову, и потому я каждый день молюсь о спасении его души. Глинобитный одноэтажный дом отца Спиридона, примыкающий к единственной в Палермо церкви Богородицы, так же, как и жилища других христиан даже хорошего рода, при всей своей аккуратности выглядел слишком скромным, если не сказать, бедным рядом с утопающими в зелени садов роскошными каменными палатами кадия, домами имамов и просто зажиточных правоверных. Исповедовавшие веротерпимость и обещавшие защиту всем своим подданным вне зависимости от их веры, эмиры Сицилии так же, как и прочие просвещенные правители-мусульмане, на деле создавали все условия, чтобы ущемить в правах иноверцев и побудить наименее стойких принять веру Аллаха и Магомеда. Тороп с Гориславкой сумели в этом убедиться на собственном примере, когда уже в порту Мессины, занятой арабами не более десяти лет назад, им непрозрачно намекнули, что далее продолжать путь верхом им как христианам нельзя, а это означало очередную задержку в пути. Впрочем, к тому времени им было уже все равно, они почти наверняка знали, что Фракиец благополучно достиг Палермо, и, стало быть, наставник уже мертв. Однако надежда, как известно, умирает последней, и потому, едва вступив в пределы столицы эмирата и переступив порог дома отца Спиридона, даже толком не передав приветов и благопожеланий Мессинского священника, отца Нестора, они принялись за расспросы.  — Я не могу вам доподлинно сказать, в этом ли мире пребывает человек, которого вы разыскиваете, или уже в ином, — покачал многотрудной головой священник. — Кирий Ибрагим известен своим жестокосердием и обладает сердцем волка и языком змеи. Потому дабы подольше насладиться мучениями своего кровного врага, он решил предать его казни долгой и лютой, уморив голодом и жаждой. Об этом мне поведал один из матросов, втайне исповедующий христианство. Последний раз он приходил около недели назад, тогда ваш друг был все еще жив. Нынче — не знаю. Думаю, вам стоит наведаться в заведение одного закоренелого грешника, рекомого Трифоном, — продолжал он, встретив сочувственным взглядом тяжкий вздох Гориславки. — К нему головорезы амир аль-бахра приходят выпить вина и поразвлечься иным образом. Сейчас, когда нечестивый критянин собирается вместе с Джаухаром Сицилийским в поход против басилевса Иоанна, его люди нарушают все мыслимые и немыслимые запреты, которые накладывает их вера. Полагают, коли им предстоит великий джихад, Аллах их уже простил. Отец Спиридон развел руками. — Особенно часто у кирия Трифона гостит приемный сын Ибрагима ал Хандак Исмаил, который как раз на днях вернулся из моря. Этот юноша, говорят, принадлежит к вашему племени и даже когда-то святое крещение принимал. Уж у него-то наверняка можно все, что вам нужно, узнать. Тороп поблагодарил гостеприимного хозяина, привел в порядок одежду, дабы не выглядеть совсем уж оборванцем, и, не без труда убедив Гориславку, что в таком щекотливом деле, как посещение непотребного кабака, сумеет справиться и без нее, отправился в порт.

***

Судя по рассказам отца Спиридона и неодобрительным взглядам прохожих, у которых Тороп несколько раз спрашивал дорогу, заведение кирия Трифона пользовалось в городе не самой доброй славой. Причина тут крылась не только в том, что под его крышей рекой лилось вино, а прислуживающие гостям молодые красотки, включая дочь хозяина Эвнику, плохо себе представляли, что такое стыд. В это время года хмельной и благодатный дар Диониса в Палермо предлагали буквально на каждом углу, виноделы едва в драку не вступали, расхваливая свой товар. Запреты шариата тут мало помогали: жители земли, в которой возделывали виноград за полторы тысячи лет до Магомеда, привычный образ жизни не могли и не хотели менять. Что же до красивых и податливых рабынь, они имелись в избытке даже в чинном и уважаемом заведении почтенного абу Хасана, любимом пристанище сановитых альбатрунов, богатых купцов из Карфагена, Каира и Кайруана, и даже путешествующих вельмож. Не отказывая себе в сладостных ночных утехах и в обильной трапезе, при свете дня и вечерней зари эти достойные господа обсуждали новости, заключали сделки, ломали себе головы у тавлейной доски или ставили заклады относительно резвости чистопородного скакуна или быстроходности доброго корабля. У кирия Трифона развлечения носили куда менее невинный характер. Здесь человек, присевший скуки ради перекинуться в шахматы или нарды, к концу вечера мог оказаться полностью раздетым, а честный торговец или ремесленник, уединившийся с приглянувшейся служанкой, лишиться всех денег, вырученных за товар. Здесь, затянувшаяся за полночь дружеская беседа нередко заканчивалась поножовщиной, а узорчатая кузнь и прочие занятные вещи, которыми приторговывал хозяин, либо попадали в город, минуя таможню, либо были добыты еще менее честным путем. Сюда заглядывали люди самых кромешных ремесел: контрабандисты и скупщики краденого, фальшивомонетчики, торговцы поддельными реликвиями и разного рода «чудодейственными» снадобьями, конокрады, карманники, шулера и прочий непонятный сброд, без которого немыслим любой крупный портовый город. Для того, чтобы находить их общество приятным, следовало не только очень снисходительно смотреть на Божью Правду и людской Закон, но и относиться к тому роду пресыщенных жизнью сластолюбцев или отчаянных смельчаков, для которых день, прожитый вне опасности и острых ощущений, считается безнадежно испорченным и вычеркнутым из жизни. К последним, судя по всему, принадлежал и молодой кирий Исмаил. Хотя в кабаке собралось уже порядочно самого пестрого народу, Тороп сумел отыскать местечко в уголке, откуда мог ненавязчиво и без особых помех наблюдать за гостями. Медленно потягивая кислое терпкое вино, рассеянно намазывая на ячменную лепешку смесь из копчёной тресковой икры, оливкового масла и чеснока, он, внимательно слушал, словно в клубок многоцветной пестряди, сматывая обрывки бесед, и пытаясь извлечь из них что-нибудь ценное, и, если повезет, имеющее отношение к его поискам. Его глаза, словно очи скульптора, способные в мраморной глыбе увидеть дивное изваяние, оглядывали толпу, пытаясь отыскать человека, ради встречи с которым он сюда пришел. Внимание мерянина довольно-таки быстро привлек ладный и достаточно красивый молодой человек, совсем еще юнец со свежим, разрумянившимся от хмеля лицом, на котором едва пробивались приятно оттененные черными бровями и такой же темной приметной родинкой на правой щеке желтоватые усы и бородка. Одетый в греческое платье и говоривший, как и Тороп, по-гречески, он, тем не менее, носил на голове куфию с эгалем, как это принято у мусульман. При этом чертами лица, казавшимися отчего-то смутно знакомыми, и статью он напоминал либо северянина, либо славянина. Его властная, уверенная манера говорила о привычке отдавать приказы. Кирий Трифон и слуги смотрели на него едва не с благоговением, а увесистый полураскрытый кошель, наполненный серебром и небрежно отстегнутые ножны с клинком явно дамасской закалки, законная добыча любого честного вора, лежали на его столе под бдительной охраной вышибалы. Неужто повезло? И тотчас угодливо подлетевший по первому кивку парня кабатчик почтительно назвал его «кирий Исмаил». Приемный сын амира аль-бахра сидел в одиночестве на устланном узорчатым ковром помосте в той части общего зала, которая предназначалась для посетителей побогаче и, судя по всему, заливал вином какое-то горе-кручину. Сотрапезников он не звал, в разговоры не вступал, к заботливо расставленной на столе снеди почти не притрагивался, на ласки прислуживавшей ему хорошенькой и шустрой девчонки лет шестнадцати не отвечал. Зато стоящий перед ним кувшин с крепчайшим из греческих вин опустошал с пугающей быстротой. Временами из его затуманенных серо-голубых глаз на украшенную родинкой загорелую щеку скатывалась крупная слеза. Тороп, понятное дело, не собирался дознаваться до чужих горестей, ему и своих бед хватало. Тут бы сообразить, как бы спокойно и ненавязчиво завести разговор, да хоть что-нибудь разузнать. И все же ему было немного любопытно, какая боль могла мучить молодого пирата. Судя по рассказам отца Спиридона, дела его шли хорошо, приемный отец и эмир его ценили, из последнего похода он вернулся с богатой добычей, теперь набирал дружину, по-здешнему бариджу, для нового корабля. Другое дело, что далеко не всегда даже самые блестящие успехи способны изгладить горькие воспоминания или заполнить пустоту в увечной душе. Или все дело в неспокойной совести? Уставший от оказавшейся безрезультатной, погони, измученный постоянной тревогой за жизнь наставника и их с Горишкой безопасность мерянин слишком глубоко погрузился в эти, в общем-то, праздные и не имеющие отношения к его делу, размышления. Потому, когда пробегавшая мимо с новым кувшином вина для кирия Измаила шустрая служанка, как оказалось впоследствии, дочь хозяина Эвника, запутавшись в подоле, неожиданно споткнулась и пролила на него изрядную часть содержимого кувшина, он не сумел сдержаться и выразил свои ощущения, использовав пару-тройку достаточно крепких фраз из славянского наречия. Ох, сколько раз Лютобор пенял ему на подобные промашки: коли влез в чужую шкуру, играй роль до конца.  — О мой высокочтимый господин! Достанет ли у Вас милосердия простить недостойную и неумелую рабу за ее неуклюжесть?! — лепетала Эвника, пытаясь со всей возможной поспешностью устранить последствия и привести в порядок, испорченную одежду Торопа. Промакивая одной и той же не первой свежести тряпицей пол со столешницей и беленую рубаху гостя, она так суетилась, что только чудом вновь не уронила кувшин, опрометчиво поставленный на самый край стола. При всей торопливости, двигалась она очень ловко и пленительно грациозно. Ее умащенные благовониями, пушистые волосы приятно щекотали лицо и шею мерянина, а запоздало подоткнутый едва не выше колен подол открывал крепкие, округлые ноги. Сомнений нет, при иных обстоятельствах, если бы его не угнетало отсутствие новостей о судьбе Каломелы, Тороп не упустил бы случай использовать это маленькое происшествие, чтобы познакомиться с хорошенькой кабатчицей поближе. Нынче он испытывал только досаду. Нетрезвые посетители вовсю на них пялились, некоторые даже отпускали замечания самого скабрезного толка, а молодой гридень хотел бы по мере возможности внимания к своей персоне не привлекать. К тому же, бросив взгляд в сторону помоста для знатных гостей, он обнаружил, что кирий Исмаил исчез. Удача, так обнадеживающе поманив, похоже, решила повернуться своей неопрятной спиной. Тороп стоял посреди залы, не ведая, что дальше делать и как отвертеться от услуг он назойливой девчонки: как знать, какую еще цену она заломит за свое «усердие», когда на плечо ему не особо тяжело или оскорбительно, но, безусловно, властно легла крепкая, широкая ладонь. В лицо дохнуло густейшим винным перегаром, и хриплый с перепоя голос сказал по-славянски:  — Иди сюда, земляк! Давай хоть на родном языке потолкуем! На Торопа серыми остекленевшими глазами, в которых тупое безразличие последней степени опьянения странным образом сочеталось с глухой, застарелой душевной болью, смотрел кирий Исмаил. Несомненно, какого другого такого «земляка» Тороп, скорее всего, послал бы, куда положено. Следовало крепко забыть обычай предков, чтобы, находясь под кровом у священного очага, не снять головной убор, как это подобает мужчине. И не важно, что ислам предписывал прямо противоположное. Стоило ли ради сытной вольготной жизни отечество и веру менять, чтобы в пьяном угаре хмельные слезы лить? Конечно, всех этих слов мерянин не произнес. Он с благодарностью принял щедрое приглашение и вслед за приемным сыном кирия Ибрагима поднялся к его столу. — Как ты сумел обнаружить меня? — не подавая вида, поинтересовался он, присаживаясь на предложенное ему место и пригубив вина. — Я же только по-гречески говорил!  — Ну да, конечно, — хмыкнул, опорожняя одним глотком едва ли не половину кувшина, Исмаил. — Говорил-то ты, может, и по-гречески, а ругнулся, когда Эвника облила тебя по моей просьбе, на каком языке? К тому же, — он улыбнулся, неожиданно располагающе и открыто, — ты уж меня извини, но с твоей мерянской рожей изображать грека, все равно, что мне прикидываться нубийцем или уроженцем Занзибара! Тороп поспешил улыбнуться в ответ. Даже опустошив половину винного погреба, приемыш амир аль-бахра не утратил наблюдательности. Впрочем, как говорят, рыбак рыбака… — Да я и не изображаю! — Тороп был сама искренность. — Просто поизносился в пути, а иного платья у торговцев не случилось. — Давно из наших мест? — Исмаил покончил с содержимым кувшина, и велел принести еще. Тоже мне правоверный! Он же на ногах еле держится, видать, как начал со вчерашнего, а то и позавчерашнего вечера, так и не сумел остановиться. Впрочем, ради того, чтобы узнать хоть что-то о судьбе Лютобора, Тороп бы сейчас лег на ложе разбойника Прокруста или взялся бы играть в загадки со Сфинксом. — Порядочно! — честно признался мерянин. — Часом, не из тех безумцев, которых Святослав с собой в Болгарию привел?  — Из них, — опять не стал врать Тороп. Дабы не вызывать подозрений, он сделал изрядный глоток, но вкуса вина не почувствовал, выпил, точно воду или сыворотку из-под простокваши. — А как же тебя, приятель, в здешние края занесло, ты, часом, не заплутал маленько? Русь она как-то к Полуночи ближе! — Да что там делать на этой Руси?! Особенно с пустой мошной! Тороп тряхнул светлыми вихрами, расправляя плечи с видом наглым и бесшабашным.  — После того, как ромеи уплатили выкуп, нам, простым ратникам, жалкие крохи достались. Все князья да бояра прибрали к рукам! Темник Свенельд, почитай, с десяток возов всякого добра из Болгарии для себя одного вывез. Да и с ромеями спор пока не закончен. За Преслав поквитаться охота, павшим товарищам на небесах угодить. Коли от Святослава русского воинское счастье отвернулось, не сумел не только взять Константинов Град, но даже удержаться в царстве Болгарском, поищем более удачливого вождя. Здесь, я слышал, дружину для большого похода против коротышки Иоанна собирают. Не ведаешь, с кем поговорить? — Поход, может, и собирают, — Исмаил налил им обоим еще вина и снова жадно выпил, не разбавляя и не закусывая. — Да только христианам и прочим зимми на отцовском гурабе и моей хеландии место лишь возле невольников на нижнем ряду весел. Среди последних на корабле моего отца место гребца займет и один из ваших, бывший воевода Хельги Хельгисон. Не хочешь расположиться рядом с ним? В темноте, духоте, смраде, терпя постоянные побои и унижения? Он расхохотался издевательски-бессмысленным смехом пьяного, которому море по колено и который ищет повод затеять драку. Однако в его глазах сквозило такое отчаяние и такая горечь, десяти трезвым впору. «Сидеть рядом с этим храбрецом я бы согласился не только на скамье ладьи, но и за столом на княжеском пиру!» — так далеких восемь лет назад сказал про Торопа, тогда еще купленного на торжище раба, Лютобор, когда боярин Вышата Сытенич решил его испытать. Так все существо мерянина желало ответить сейчас. Куда угодно, хоть на плаху, хоть к Чернобогу в зубы в кромешный ад без надежды на спасение души, только бы рядом с наставником. Вот потому-то он их с Горишкой и Твердятой прочь отправил, поскольку ведал, они с ним до конца пойдут. Однако много ли от такой преданности толка и им и ему? С немалым трудом Тороп поборол желание броситься пьяному вероотступнику на шею в стремлении отблагодарить за добрые вести. Кирий Ибрагим решил расквитаться с кровником, уморив его медленно и позорно от непосильного труда? Пожалуйста! Главное, что Лютобор пока жив, а уж они с Горишкой сделают все возможное и невозможное, чтобы его вызволить. Только для этого надо проникнуть на гураб старого разбойника и, желательно, не в цепях! Потому мерянин напустил на себя вид как можно более наглый и вместе с тем глуповатый: — Сиживал я в своей жизни и на местах получше! — обиженно оттопырил он губу, набивая себе цену. — А что до Хельги Хельгисона, то он, сказывают, был очень предан Белому Богу, которого вы, мусульмане, зовете пророком Исой ибн Марьям. Не много добра принесла ему эта преданность, коли угодил в подобную переделку. Судя по всему, ваш Аллах покрепче будет! — Нет Бога кроме Аллаха! Магомет Его Пророк! — свирепо стукнул по столу, едва не разбив столешницу, Исмаил. Только боль и тоска из его глаз, почему-то, никуда не уходили. — Вот и я говорю, — с прежним простодушием продолжал Тороп, — коли в его веру перейти, может, удастся попасть на ваш корабль, минуя цепи? — На Русь дорогу забыл, от князя отрекся, теперь веру, точно ношеное платье, меняешь? — свирепо глянул на него Исмаил, точно сам тут не сидел, словно масляничный ряженый скуратой, прикрывшись сарацинским тряпьем и именем неверного пророка.  — Да чего уж там, князь, отечество, вера! — Тороп заговорщицки ему подмигнул. — Отечество там, где человеку хорошо, князю служи тому, который больше платит и с которым серебром да нарядными портами разжиться гораздо. А что до веры, то это как ее рассматривать. Кто главнейшие славянские боги? Велес да Перун? Так куда от них деться? Всякий, кто по Велесовой морской али речной дороге ходит, Хозяину Вод требу приносит. Любой, на ком воинский пояс, Перуну на верность присягнул. А что до Творца, так он един, каким именем его не зови. — Ты правда, так думаешь, брат? — лицо Исмаила просветлело, словно он сумел найти ответ на мучивший его уже давно неразрешимый вопрос. Черты его разгладились, в них проступило что-то смутно знакомое. Он хотел сказать что-то еще, но внезапно подался вперед, веки его сомкнулись, точно створки раковины, и через мгновение он уже спал, уютно положив на ладони и родинку, и щеку. Тороп помог хозяину отнести его наверх. Откуда-то прибежала плутовка Эвника и принялась снимать с него одежду. Судя по тому, как сноровисто и привычно сновали ее маленькие ручки, какой нежностью и восторгом горело ее личико, общество кирия Исмаила, в каком бы состоянии тот не пребывал, доставляло ей только радость. Когда она стягивала со спящего рубашку, Торопу в глаза бросилось изображение слетающего на добычу сокола, наколотое у отступника на плече. Такое носили мужи дружины Святослава из рода Рюрика, такое имел и Тороп. Стало быть, вот ты из каких, Исмаил. Тебе же хуже! Мерянин молча спустился вниз, заплатил за выпивку и поспешил к названной сестре.

***

 — Ты, надеюсь, не проболтался ему, кто мы такие и зачем пришли, не назвал никаких имен? — нервно теребя толстую косу, спросила Гориславка, когда Тороп закончил рассказ. До этого она уже успела вдоволь выплакаться перед иконой, благодаря Богородицу за то, что от лютой смерти любимого (она, кажется, даже забыла сказать наставника) сберегла. Уже напричиталась, моля всех святых угодников облегчить, насколько это возможно, его страшную участь. Тороп ей не мешал. Если после стольких лет бесконечной войны не умерло в ней извечное женское, как знать, может, еще захочет поляница, чтобы ее кто-нибудь назвал жена и мать.  — Интересно, кто же это такой? — сама того, кажется, не замечая, девушка сновала туда-сюда по скромной горенке священника, наводя в ней порядок. — Каков он из себя?  — Каков-каков? — не без труда подавил зевок Тороп. После посещения трактира, хотя выпил он немного, его клонило в сон. — Высокий, статный, очень молодой, вроде нас с тобой, только моложе. Завтра увидишь. Про родинку на загорелой щеке он начисто забыл.  — А что завтра? — удивленно подняла тонкую, красиво взлетающую к вискам черную бровь Гориславка.  — В команду к кирию Ибрагиму наниматься пойдем.