Глава 6. Светлейший и дочь охотника

Едва не ставшая смертельной рана Гориславки заживала долго и непросто, а выхаживать девушку и других раненых пришлось Торопу. Анастасий вслед за Лютобором и князем спешно отправился на Русь, где его искусство, не говоря уже о мечах дружины, было сейчас нужнее. Горишка еще не выпуталась из цепких объятий лихорадки, когда в Переяславль пришла тревожная весть. Печенеги осадили Киев. Хотя воины печенежских племен оказались ценными союзниками в хазарском походе, собираясь на Дунай Святослав не стал заключать с ними союза, отдав предпочтение венграм, и теперь едва не поплатился за проявленное легкомыслие самым дорогим. Черниговскому воеводе Претичу с немалым трудом удалось вывезти из осажденного города престарелую княгиню Ольгу и юных княжичей, а затем убедить незваных гостей убраться обратно в степь (услышав трубы его дружин и топот конницы, печенеги решили, что вернулся сам князь).  — Чужой земли ищешь, свою охабив! — велели передать Святославу возмущенные кияне. — Коли не придешь и не защитишь нас, то возьмут нас вороги! Неужели не жаль тебе отчизны, старой матери, детей своих!  — Ну и подкинули мне забот эти твои степные родственнички! — выговаривал Светлейший Хельги Хельгисону. — Зачем им, спрашивается, на Киев идти понадобилось? Им что земель каганата мало?  — Выходит, что так, — вздохнул Лютобор. Хотя у него самого из головы не шли тревожные мысли о том, как пережили страшные дни глада и жажды его Муравушка и маленькие сыновья, проведший отрочество в становище племени Куэрчи Чур, введенный на правах сына и брата в род великих ханов Органа, среди печенегов он тоже имел пусть не кровную, но родню. — На хазарские земли претендуют огузы, и моим братьям одним их не сдержать, — в который раз попытался объяснить он князю ситуацию, сложившуюся после разгрома каганата в степи. — Что же до осады Киева, то, судя по донесению Претича, там стояло племя Явды Эрдим, вождь которого Куря всю свою жизнь кормился из рук приближенных царя Иосифа, а теперь, похоже, нашел иных покровителей, — добавил он, намекая на Царьград, владык которого считал причастными к этому нападению. — Пообещай ему больше, и он пойдет за тобой, а мои братья, коли ты их позовешь, станут сражаться за тебя и безо всякого злата. Они верят в твою удачу и нуждаются в вожде, который сумеет их направить и сплотить! На следующее же утро, оставив в Болгарии не только раненых с обозом, но и воев Большого полка, назначив над ними главой одного из старых воевод, за мертвую хватку и бирючье упрямство получившего прозвище Волк, Святослав со своей дружиной напрямик по венгерским степям выступил на Русь. Он думал, что вернется через пару месяцев, заключив с новый союз с печенегами и приведя подкрепление, а задержался больше, чем на год. Не сразу до Переяславца дошла печальная новость о смерти княгини Ольги, вести о разделе русских земель между юными княжичами. О войне с непокорными степняками и очередном примирении: печенеги не только охотно вернулись под соколиное знамя, но даже без возражений приняли новость о том, что им придется сражаться бок обок со злейшими врагами венграми. Впрочем, первые несколько месяцев княжеского отсутствия происходящее вне стен Переяславца Торопа мало интересовало. Он засыпал и просыпался с единственной мыслью о самочувствии Гориславки, и приметы ее выздоровления радовали его больше иных завоеваний и побед. В те дни, словно разрешившись от обета молчания, девица поведала о своей жизни в Омутище, о братце Чуриле и сестре Звениславке, и о вещем отцовском луке. Именно его видел Тороп Купальским утром у покинутого костра. Этот лук на пару с ее собственным и вместе с добрым мечем нынче висели у Гориславкиного изголовья, отгоняя зловредную навь. Ох, наставник, наставник! Горделивый барс, ярый сокол, в одночасье обративший в уголья бедное юное сердце, чтобы самому менее, чем через седьмицу попасть в сети своей великой любви. Что могла простая деревенская девчонка противопоставить дочери боярской, красавице-ведунье, горделивой праматери которой в древние времена на Крите поклонялись, если не как богине, то, как наследнице царя-жреца? Верный лук и добрый меч? Но увы. Мечом и луком Хельги и сам лучше прочих владел, а от жены и подруги ждал достоинств иных. И что горемычной оставалось делать? То ли за немилого замуж, то ли, вслед за беззаконной убивицей — в омут с головой. Кровожадный и мстительный дух бабки Потворы, от которого Гориславка на третий день своих скитаний отбивалась осиновым копьецом, отыскал ее и в болгарской земле. Уродливая ведьма, с урчанием приникая к ране девушки, пила оттуда кровь, трепала тело белое жестокой лихорадкой, тянулась к молодой душе, увлекая ее к краю кипучей воронки, к бездонной пропасти Нижнего мира. И даже нетленное оружие и золотой солнечный луч, с которым приходила чистая и светлая душа сестры, не всегда могли злодейку отогнать.  — В этом мире есть лишь одна сила, способная противостоять любому наважденью! — убеждено проговорил Путша, прикладывая к горячему лбу раненой животворящий Господний Крест.  — Об этом я давно хотела вас попросить, — с трудом собрав силы, вымолвила Гориславка, — да все никак не решалась! Хотя девушка не надеялась соединиться с возлюбленным в иной жизни, мысль о том, чтобы по смерти обретаться с ним в разных мирах, казалась ей совершенно невыносимой.  — Станешь мне крестовым братом, Торопушка, — трогательно и безыскусно попросила он мерянина. — Ты за эти полтора года мне роднее Чурилы стал. А уж в последние дни — тем более.  — А я крестным отцом пойду! — не терпящим возражения тоном прогрохотал Радонег. — Я тебя, детонька, в эту дружину привел, мне за тебя наравне с твоим наставником ответ перед Господом и людьми держать! Крестный из него вышел и в самом деле отменный. Не имевший своих детей, Радонег холил и баловал девчонку, как не каждый отец лелеет родную дочь. И одними только медовыми пряниками, калеными орехами, шелковыми лентами, да кузнью узорчатой тут дело не обошлось. Когда Гориславка едва поднялась на резвые ноженьки, сотник приметил, что пуще прялки ее рука тянется к мечу и кибити доброго пристреленного лука. И то сказать, с прялкой-то да со спицами, с кроснами да с иголкой, она вдоволь насиделась взаперти, пока от слабости и двух шагов по горнице сделать не могла. Еще в самые первые дни, когда удушливая злая лихорадка, отвратительная вестница Мораны смерти, черным липким облаком висела подле ее постели, а боль, причиняемая любым неосторожным движением, норовила сбросить девицу в пучину обморока, Гориславка упрямо сучила усердную нить. Когда же кудель закончилась, попросила умельца Тальца сладить ей кросна, да непростые. На таких ткут рубахи для мудрых волхвов до самой земли без единого шва, на такие глядя, гадала о будущем ее вещая сестра. Тороп и другие парни, кто похрабрей, подсобляли Гориславке, когда у нее не хватало сил, и никто не думал над ними смеяться и, тем более, осуждать. Все знали: в скромной горенке больной ведется борьба не менее опасная, нежели на поле брани, ибо слабые девичьи руки нить за нитью, за рядом ряд создают не просто сорочку, а матушку-исцельницу. Кто такую рубаху со времени начала болезни успеет выткать, да на себя или близкого человека оденет, тот не только любую хворь, но и саму Незваную Гостью победит. Гориславка сумела и именно в этой рубахе Святое Крещенье приняла. Потом пришла пора обнов для крестного отца и брата, а затем появились еще две нарядные сорочки и северская пестрая понева для расцветающей после болезни, возвращающейся красы. Ровесницам на зависть, парням на загляденье. Да только к чему чужих женихов прельщать, отбивать, дурить буйные головы, коли до любимого и единственного докричаться и дотянуться — проще роковую Туони или Лету переплыть. А кружить перед его глазами узорчатым подолом, звонкими песнями да хмельными ласками привораживать, не обрасти бы змеиной чешуей, от любимой жены с малыми детушками мужа и отца отрывая. Ну не велит Христова вера блуд творить, укладывая на ложе помимо венчанной жены еще сколько вздумается наложниц да меньшиц! С луком да мечом оно как-то проще и надежнее. Никому ничем, кроме воеводы, не обязана, сама себе хозяйка и никого не надо обнадеживать, пустые обещания давая. Во чистом поле буйный ветер тоску-кручинушку развевает. За бревенчатыми крепостными стенами верные товарищи, с которыми против лютого ворога плечом к плечу столько раз хаживали. А тут еще и болгары, вернее те из них, которые видели благо для страны в союзе с империей ромеев, в отсутствии русского князя, нарушив данное царем Петром слово, подняли мятеж. Пока дружина и воеводы Святослава, аки барсы, рыскали по степи разоряя кочевья Кури и стакнувшихся с ним вождей (уж сколько там отсыпали серебра корыстолюбивому хану ромеи, ущерб получился все равно больше), восстанавливая мир и спокойствие на родной земле, царедворцы бедного Петра вынашивали планы, которые в конечном счете обрекли его страну на захват и разорение. Пока Русский Сокол при посредничестве Лютобора, вновь расставшегося с семьей ради государевых дел, вел переговоры с теми из печенежских ханов, которые разделяли планы о создании державы-мечты, доверчивые болгарские бояре, прибывшие в Царьград, с жадностью глотали подслащенную отраву лживых посул и обещаний, принимая ее за добрый сыченый мед. Пока внук Рюрика, приучая сыновей к власти, делил между ними земли Руси, потомок Симеона Великого царевич Борис вместе с братом Романом и сестрами, которых вроде как решили просватать за малолетних сыновей басилевса Романа, оставались во дворце Вуколеон то ли гостями, то ли заложниками. А ведь между тем границу Болгарии для помощи новым «союзникам» не перешел ни один клибанофор. Впрочем, для придания храбрости мятежникам и одних обещаний хватило, тем более, что расклад сил сейчас получался совсем не тот, что прошлой весной. Святослав с дружиной после смерти матери управлял и улаживал дела на Руси, венгры, совершив очередной набег на земли империи, ушли на зимовку в свои степи, а мечники и копейщики Большого полка, оставшиеся под рукой честного Волка и других воевод, оказались рассредоточены по градам и крепостям. Кроме того, крепко помнившие о договоре с царем Петром и воспринимавшие болгар как братьев и союзников, они никак не ожидали от них вероломства. Меж тем, переодетые в болгарское платье лазутчики басилевса уже шли по селам и весям, смущая народ.  — Властитель руссов далеко и вернется ли обратно неизвестно! — внушали они сбитым с толку селянам, под видом бродячих торговцев сидя с ними в деревенском кабачке за кружкой вина. — Так зачем вам кормить лишних нахлебников?  — Кому вы покорились, кому присягнули на верность? — проповедовали они на площадях, переодевшись бродячими монахами. — Вы разве не поняли, что к вам пожаловал Антихрист?! И легион бесов следует за ним!  — Они придут на ваши земли толпами жадной саранчи! — кликушествовали, облачившись во вретища и вериги юродивых, — и пожрут вас и ваших детей. То тут, то там вспыхивали пожары. Пылали в основном амбары с недавно собранным урожаем да хлева. А поскольку до поджигателей обычно не могли доискаться, то во всем обвиняли руссов. Когда в нескольких новых крепостях по соседству с Переяславцем гарнизоны вырезали до последнего человека, ворвавшись ночью в открытые предателями ворота, Волк затворился в граде, собрав всех своих людей, которых сумел предупредить, и приготовился держать оборону. Ситуация выходила непростая: все водные и сухопутные пути оказались перекрыты, стоял последний месяц зимы Лютень, и в городе кончались запасы продовольствия. Впрочем, пуще этих бед Волк, опытный и бывалый воевода, страшился измены. Горожане роптали с каждым днем все громче и громче, их терпение подходило к концу.  — Надо прорываться! — наконец решили на совете. На городской площади, однако, хитрец Волк разгласил, что хочет, до последнего человека град обороняя, Святослава ожидать, потому коней велел всех порезать, мяса солить и сушить. Как ни жаль ему было резвых венгерских скакунов, следовало прежде всего думать о людях, за которых перед князем отвечал. За шумными приготовлениями и суетой мало кто приметил, что, если куда и сносятся припасы и добро, то только к стоящим у воды ладьям. Да и то тайно, под покровом тьмы, чтобы не приметили болгары, стерегущие на другом берегу реки. Эту ночь жители Переяславца запомнили надолго, и не только красными петухами, поднявшимися над крышами домов тех, кто больше всего к сдаче града подстрекал. Для простых копейщиков, особенно новичков, которые кроме битвы с войском царя Петра в сражениях так и не побывали, она стала первой проверкой на прочность. Ибо, хотя болгары, стоявшие с ладьями на том берегу, и не ожидали, что руссы вздумают их побить их же оружием, положившись на внезапность, опомнились они достаточно быстро и свои корабли, которые, дабы избежать погони, задумал увести у них воевода Волк, отдали не за просто так. Забывший на время о лечьбе, Тороп, отложивший молитвенник, Путша и почти полностью восстановившая к этому времени силы Гориславка вместе с немногими, оставшимися в Болгарии гриднями хазарского похода и войны в земле вятичей, под началом Радонега сражались там в первых рядах. — Ну не мог я ее оставить за прялкой! — напористо оправдывался сотник перед Лютобором, когда слегка потрепанная, но уцелевшая рать воеводы Волка встретила наконец дружину Святослава, подходящую к устью Днестра. — У меня кто, спрашивается, на ладьях оставался? Лапотники-копейщики. Мальчишки бестолковые. А дружины и двух десятков человек не набиралось. А она хоть косу до пояса дорастила, мечом от этого владеть не разучилась! Можно подумать, не ты сам ей это оружие избрал? Честный вояка предусмотрительно умолчал еще о том, что именно Гориславка вместе с крестовым братом и еще несколькими наиболее отчаянными парнями черными вестниками возмездия носились по Переяславцу, посылая в полет стрелы с горящим трутом. — Да ты понимаешь, что это не по-людски и не по-Божески! — возмущался Хельги. — Ей, глупой, детей рожать надобно, род человеческий на земле родной продлевать, а не бросаться грудью на чужие копья да мечи! Кого красавица хотела бы видеть отцом этих детей он уточнять не стал.  — Думаю, немало женщин и в Болгарии, и на Руси не сумели бы продолжить рода, пав жертвой огня и меча или не дождавшись женихов и мужей, кабы она тогда не подставила под копье грудь! — напомнил Радонег. — Ладно, — сдался Лютобор. — Спросим у Светлейшего. Как он решит, так и поступим. Положа руку на сердце, здесь наставник лукавил. Ведал, что князь, когда противников своих, особенно ромеев, задеть побольнее хотел, называл их сборищем изнеженных баб. Хотя женские прелести Святослав ценил и даже во время походов в приятных утехах себе не отказывал, как и большинство «мужей крови» боевое оружие в женской руке мог представить только во время празднования Коляды, чтобы лучше косматую нечисть гнать. Однако чаяния воеводы не оправдались.  — А что тут такого? — неожиданно снисходительно пожал могучими плечами Святослав. — У венгров или твоих же печенегов половина девчонок наравне с молодыми егетами выезжает с луками на брань, при этом их воины явно не страдают от недостатка мужества! Он замолчал, с интересом разглядывая пунцовую от смущения Гориславку. Особенно пристального его внимание удостоилась родинка на щеке. — А ты, Хельгисон, оказывается, не такой постник, каким желаешь показаться, — не упустил он случая поддеть воеводу-христианина. Лютобор, скулы которого вспыхнули не хуже Горишкиных, хотел что-то отмолвить, однако Светлейший его остановил.  — Я помню ее тот бросок, — проговорил он, посерьезнев. — Не каждый парень так сумел бы! Пусть остается. А там и другие ратники, глядя на нее, злее драться станут! Он поехал дальше, а Лютобор скрепя сердцем вернул Гориславке принадлежавшие ей уже по праву кольчугу и меч.  — От меня ни ногой! — строго настрого приказал он девчонке, как будто она когда-нибудь мечтала о чем-то ином. — И постарайся, чтобы эта броня, и все, что под ней, впредь оставались целы!  — Ну, дочка, — на правах крестного обнимая девушку, пробасил Радонег, — теперь тебе со Светлейшим вовек не расплатиться! — Отдала бы все, кроме чести, — прямодушно ответила дочь охотника. — Да только он, верно, больше обо мне и не вспомнит! У него вон сколько забот. — Ошибаешься, милая, — покачал огненно-рыжей головой сотник. — Внук Рюрика еще и тем велик, что, подобно своему деду и отцу, может перечислить по именам всю дружину, а воев Большого полка, особенно тех, которые в бою сумели отличиться, знает в лицо. Помяни мое слово, года не пройдет, как доказать свою преданность он возможность тебе представит! Радонег точно в воду глядел. Если Святослав и забыл о юной воительнице, то лишь для того, чтобы вновь вспомнить о ней накануне битвы под Аркадиополем. Другое дело, что Русский Сокол отдал бы, верно, половину своих побед, чтобы в его жизни вовсе не случилось того рокового дня. Да и для Хельги Лютого борца, хотя он тогда и вернул Гориславке долг, кровавый закат над обагренной кровью тысяч храбрецов равниной знаменовал начало скорбного пути, в конце которого уже шумели крестообразно раскинутые ветви Перунова дуба, и алчно гремела цепь арабской галеры. Увы, все иные дороги затянула липкая паутина измена, а это не та цена, которую воевода согласился бы заплатить.