Глава 7. Княжич Улеб

Справедливости ради стоит отметить, что в вопросе отношения к предательству Хельгисон думал и поступал так же, как и его князь. Для Святослава клятвопреступники и крамольники, поднявшие мятеж против властителя, которому присягнули на верность, являлись существами уже не принадлежащими к роду людей. Потому в их отношении какая-либо жалость не представлялась уместной. Те две тысячи изменников (никак не двадцать, как раззвонили ромеи), посаженных на кол в Филиппополе, получили по заслугам, а Болгария вновь вернулась под власть Русского Сокола. Бедный царь Петр, не вынеся второго поражения, отрекся от престола, принял схиму и вскоре умер в одном из монастырей. Что же до царевича Бориса и его брата Романа, то, изведав ромейского гостеприимства, обернувшегося заточением хоть и в золотой, но клетке, они осознали, что союз с басилевсом может означать только присоединение болгарских земель к империи без каких бы то ни было притязаний на самостоятельность. Поэтому предпочли выбрать меньшее из зол, тем более, что Святослав обещал им не только сохранение регалий царской власти, но и возможность управлять своей страной. Становиться царем болгар — самое последнее, о чем мечтал Русский Сокол, величие будущей державы видевший в союзе равных. Но для этого сначала следовало завоевать Царьград. Тем более что после гибели Никифора Фоки и захвата престола его племянником и убийцей Иоанном Цимисхием исчез даже формальный повод соблюдать какие бы то ни было соглашения. Новый басилевс это тоже понимал, потому, толком не закончив войны с сарацинами, для которой и создавал свою непобедимую гвардию клибанофоров злополучный Никифор, отозвал из Антиохии патрикия Петра, а также своего родича Варду Склира и, перекрыв горные перевалы, начал стягивать к границе Болгарии лучшие войска. Дабы выиграть время Цимисхий, правда, делал вид, что пытается поладить с «тавроскифами» мирным путем, вступив в переговоры. Однако послания обоих владык больше напоминали то кощунственное ритуальное сквернословие, которыми, следуя древнему обычаю, осыпают друг друга единоборцы перед началом поединка.  — Признать Болгарию частью ромейской провинции Македония и уйти в свою землю? — рассмеялся Святослав в лицо послам. — А ключи от Киева и Вышгорода он в придачу не хочет? — Пусть сначала выплатит дань не только за все оставленные города, но и за каждого деревенского жителя! В ответ на эту дерзость Цимисхий перешел к угрозам, напоминая Русскому Соколу о неудачном походе и жестокой гибели его отца Игоря. Святослав пропустил эти слова мимо ушей. — Передай своему повелителю, — свысока глянул он на беднягу-посла, втянувшего голову в плечи в ожидании грозы, — что я не вижу никакой необходимости для императора ромеев спешить к нам! Пусть он не изнуряет свои силы. Мы сами разобьем вскоре свои шатры у ворот Византия и возведем вокруг города крепкие заслоны! Посмотрим, хватит ли у него храбрости выйти на брань, как подобает не каким-то ремесленникам, а мужам крови! А что до угроз, пусть этими пугалами он стращает неразумных младенцев!

***

Хотя Тороп и Гориславка ходом переговоров не особо интересовались, за послами они наблюдали очень пристально, внимательно примечая, с кем из людей, находящихся в расположении русской рати помимо провожатых и охраны те ищут встречи, кому передают письма или устные послания. Для двух отроков и их наставника война против империи началась задолго до того, как русские передовые отряды, ведомые отчаянными скамарами и местными пастухами, по считавшимся непроходимыми обледенелым горным тропам перешли балканский хребет, зайдя в тыл войскам магистра Варды. Дело в том, что ромеи, дабы иметь подробные сведения о планах Русского Сокола и о маршрутах движения его полков, сразу по возвращении Святослава начали засылать в Болгарию переодетых в русское платье людей, владеющих языком и знающих обычаи и нравы славян. Используя преимущество в знании местности, они действовали очень дерзко, не гнушаясь никакими средствами. Тем более что хитрость и коварство у греков еще со времен Одиссея считались достоинством, а не грехом. Вот только тот, кого уже на Крите прозвали Барсом, большинство их замыслов точно по раскрытой книге читал и потому, если лазутчики и приносили пользу, то в основном не басилевсу, а русскому князю.  — Можно подумать, ты с ними в тавлеи играешь! — только успевал дивиться Твердята, частенько принимавший участие в опасной, но увлекательной охоте, которую вместе со своими отроками вел Лютобор. — На десять ходов вперед все продумал.  — В тавлеях так не бывает! — улыбался в черные усы ехавший рядом с ним мастер игральной доски Талец. — Там игра идет по правилам, не то, что здесь!  — Здесь правила тоже существуют! — возразил ему Лютобор. — Только, если они мешают делу, их можно изменить или новые придумать! Несколько раз, когда иного способа подобраться не существовало, приходилось ловить на живца. Причем роль приманки играла переодетая в греческое или болгарское женское платье Гориславка. Лютобор шел на это с большой неохотой. Хотя он, безусловно, доверял девушке, оказавшейся едва ли не самой способной изо всех, кого он когда-либо наставлял, ему, несмотря на его вошедшее в поговорку хладнокровие, огромного труда стоило трезво оценить степень угрожающей красавице опасности и сдержать гнев. — Не надо было раньше времени вмешиваться! Я бы и сама прекрасно справилась! — возмущалась воительница, убирая кинжал в хитрые ножны, скрытые узорчатым рукавом болгарской девичьей рубахи и с явной досадой глядя на бедолагу задержанного. Связанный по рукам и ногам с невнятными стонами лазутчик корчился на полу, отплевывая на бороду кровь из разбитого в кашу рта, так и не дотянувшегося до заветной родинки на Гориславкиной щеке. А ведь от этого человека они рассчитывали получить важные сведения о численности охранявшего один из ключевых перевалов войск Варды Склира. — Ну как он теперь говорить сможет? — Напишет или нарисует! — вытирая рукоять дара Пламени, лишившую ромея всех передних зубов, равнодушно бросил Лютобор. — Не станет впредь лезть, куда не просят! Какие бы чувства воевода к девице не питал, она находилась под его защитой, и потому он берег ее, если не как жену, то точно, как сестру или дочь. Впрочем, гораздо чаще им приходилось, раздирая в кровь локти и колени, пробираться через заросли, карабкаться в компании местных удальцов и скамаров по почти отвесным склонам гор, спускаться в ущелья, пластаться по земле или, минуя заставы, висеть под брюхом у пущенной галопом лошади. Пытаясь с наименьшими потерями остановить стремительное продвижение войск Святослава, Варда Склир предпочитал атаковать из засады, укрывая своих тяжеловооруженных всадников в низинах, за выступами горных склонов или под сенью дубрав. Для воев Большого полка, которые во время переходов хотя и несли щиты, но не имели возможности быстро выстроить знаменитую стену, столкновение с клибанофорами представляло смертельную опасность. Тем более что ромеи предпочитали, хорошо разогнавшись, атаковать с флангов таким образом, чтобы пешие ратники не успели даже выставить копья. Потому жизненно необходимым являлось вовремя эти засады обнаружить и выманить противника на открытое пространство, где могла развернуться дружина и ряды Большого полка. С последней задачей блестяще справлялись венгры и печенеги, чьи летучие отряды шли обычно вместе со сторожей. Осыпая клибанофоров тучами стрел, но не вступая в ближний бой до подхода основных сил, они обкладывали противника, словно гончие, не позволяя ни взять разгон, необходимый для удара, ни перестроиться и отступить. — Ты мне их, брат, главное отыщи, — улыбался Лютобору великий хан Камчибек, безбоязненно отпуская с воеводой в дозор не только прошедшего его выучку первенца Улана, но и двоих средних сыновей. — А уж удержать на месте или привести, куда надобно, пока твои отроки несут весть князю, мы и сами сумеем.  — Эти чудаки еще бы надели вместо доспехов свои каменные дома! — смеялся, разглядывая убитых клибанофоров, младший брат Великого Органа хан Аян. — В этой же броне не повернуться!  — Зато и твоей стрелой, молодой егет, их, как и стену каменного дома, не пробить, — заметил оказавшийся поблизости наместник венгерского хана в Трансильвании Дьюла (это имя, став впоследствии нарицательным перешло на титул главнокомандующего). Обретя на Дунае Родину, бок о бок со славянами отстраивая города и, подобно хазарам или булгарам, потихоньку меняя войлочные вежи и плетеные кибитки на жилища более постоянные, венгры не упускали случая показать превосходство над своими извечными соперниками и гонителями печенегами.  — У каждой медали две стороны! — рассудительно заметил Лютобор, внимательно следивший, чтобы соперничество не переросло в более серьезные столкновения. И все же игра с ромеями в пятнашки и прятки сильно утомляла. От воинов и полководцев, называвших себя наследниками великого Рима, ожидали иного. — Да этот Варда просто трус! — сердито басил, вытирая после очередной стычки клинок меча, здоровяк Икмор, всем иным способам ведения войны предпочитавший честный бой в чистом поле. — Лучший полководец басилевса, командир этих бронированных чудовищ, которых они называют Бессмертными, а ведет себя, точно нищий горец или мокшанин-лесовик, имеющий из брони только драный кожух. Можно подумать, не свою страну и не свой народ защищает! — Родная страна этого Варды и всяких там Цимисхиев и Фок лежит на другом берегу Босфора! — надменно мотнул курчавой головой, ехавший в свите Светлейшего, Калокир. Как и большинство греков он не особенно радовался тому, как в Константиновом граде распределяются придворные должности и ключевые государственные посты. — Не случайно ромейскую империю, в последнее время все чаще называют армянским царством. А земли, по которым мы идем, искони принадлежали потомкам Александра Великого и славянам.  — Им они и будут принадлежать! — успокоил его Святослав. Увы, этот великий замысел так и остался неосуществленным, а вот генеральное сражение, от которого Варда так долго и умело уклонялся и о котором так мечтали воеводы и дружина Святослава, магистру пришлось дать. Когда руссы, взяв Адрианополь и разгромив там наголову патрикия Петра, приблизились к столице империи на расстояние трех-четырех поприщ, в Константинополе началась паника. Со всех концов завоеванных Святославом областей в город стекались беженцы. Их рассказы о расправах, которые «свирепые северные варвары» якобы учиняли не только над пленными, но и над мирными жителями, включая младенцев и стариков, передавались из уст в уста обрастая немыслимыми подробностями. Руссам приписывались такие зверства, какие, вероятно не приходили в голову и беспощадным гонителям христиан, развращенным и мстительным правителям языческого Рима. А ведь воины Святослава в том же Адрианополе вели себя куда скромнее, нежели, к примеру, богохранимые клибанофоры басилевса в завоеванной Антиохии или Халебе. Впрочем, о жестокости ромеев Тороп тоже слышал из уст мусульман. На еще свежей могиле Никифора Фоки появилась неизвестно чьей рукой высеченная эпитафия, в которой покойного императора молили восстать от вечного сна и защитить свой Град, коли живым это не под силу, и Цимисхий не сделал даже попытки наказать или, хотя бы, разыскать ее творца. Вместе с патриархом и высшим духовенством он стоял перед алтарем Святой Софии, моля Господа о защите, и такие же молебны возносились с амвонов всех прочих церквей. Но Небеса пока безмолвствовали. Хотел ли Господь покарать жителей Константинова Града нашествием иноплеменников за попустительство в убийстве Своего помазанника, желал ли просто проучить и напугать, как стращают чад неразумных. Неисповедимы Его пути. Между тем участь Града и двух держав сейчас решалась на пусть не таком ровном и гладком, как полотно, сходящее со стана Бытия переплетением людских судеб, но не менее роковом поле под Аркадиополем.

***

 — Магистр Варда опять не сумел обойтись без ловушек. Два его ударных полка спрятаны в зарослях по обеим сторонам от поля. Чтобы поскорее сообщить эти первостепенной важности сведения Лютобор явился на княжеский совет даже не сняв ромейский клибанион, из-под которого выглядывали пестрые лоскуты скоморошьего тряпья. Не зря прославленный воевода, прихватив двух верных отроков, рядился в шутовской наряд, чтобы проникнуть в расположение войск басилевса. Не впустую Гориславка, вплетя монисты в распущенные волосы, звеня браслетами на обнаженных руках и босых ногах, плясала под звуки Торопова гудка, отвлекая стражу, пока наставник пробирался в шатер самого командующего. Теперь Святослав и мужи его совета внимательно разглядывали сделанный отчаянным Хельгисоном чертеж, словно на тавлейной доске, пытаясь среди десятка возможных комбинаций отыскать ту единственную, которая приведет к победе. Тем более что на кону стояли не полтина и не гривна, а жизни сотен и тысяч людей. Наиболее сложным оказался вопрос, кто, рискуя головами своих воинов, выманит конницу Варды Склира из засады и сумеет продержаться против бронированных катафрактов до вступления в битву дружины и Большого полка. Когда шла речь о том, чтобы, как и в предыдущих сражениях пустить первыми легкую конницу венгров и печенегов, которые серией ложных атак и отступлений умели расстроить ряды противника никто не предполагал присутствия тяжеловооруженного засадного полка. Великий Тякшонь и Дьюла глядели на вождей четырех печенежских племен, те смотрели на Тякшоня и Дьюлу и никто не произносил ни звука. Затянувшееся молчание нарушил хан Камчибек.  — Мы пойдем первыми, как и собирались, — решительно молвил он.  — Но на вас в таком случае придется основной удар! — решив, что глава племени Куэрчи Чур чего-то недопонял, предупредил его Святослав.  — Мы справимся, мой князь, — кивнул великий хан, бросив надменный взгляд в сторону венгров. Тут уж горделивый Тякшонь, который допустить не мог, чтобы презренные печенеги хоть в чем-то превзошли его подданных, заявил, что венгерские кони гораздо быстрее, а воины куда лучше обучены, и потому они, конечно, имеют больше шансов справиться с силами засадного полка.  — Не знал, что эти степняки такой заносчивый народ! — не скрывая удивления, поделился с Лютобором Сфенекл. — Пожалуй эти двое, чтобы доказать друг другу свое превосходство, из одного упрямства в глубины ада нырнут.  — Именно этого я и опасаюсь! — вздохнул Хельги. — Главы печенежских племен, пожалуй, кроме Кури, так же, как и тесть Светлейшего, очень щепетильны в вопросах чести. А ведь ни печенеги, ни венгры далеко не так сильны!  — Вы понимаете, что отступать вам нельзя? — испытующе глянул на степных союзников Святослав.  — А то может получиться как под Итилем, когда ваши кони едва не смяли Большой полк, — пророкотал Икмор.  — Хазары тогда вынесли щит кагана, — виновато опустил глаза глава племени Бура Чопон великий Бастей, чьи воины проявили под стенами хазарской столицы постыдную слабость.  — А Белый Бог нам не указ, пока над нами знамя Огненного Сокола! — поддержал друга хан Кулмей, сородичи которого смотрели на властителя, разгромившего непобедимый каганат, как на божество.  — Наши воины знают, что единственный путь, который им открыт, ведет вперед на Царьград! — от имени своего народа добавил Великий Тякшонь, и печенеги его поддержали, ибо эти слова, хоть и прозвучавшие немного высокопарно, отражали их чаяния и надежды. Что ж, для воинов Великой Степи, в особенности для теснимых огузами, печенегов, единственной возможностью сохранить свои владения и сберечь свой народ являлось стать не просто частью, но оплотом Великой державы, создававшейся сейчас при их участи. И ради этого стоило сражаться и умирать. Они и в самом деле не отступили, и тем больнее оказалось разочарование от неоправдавшихся надежд. Когда совет закончился, а воеводы отправились к своим полкам, Светлейший попросил Лютобора ненадолго задержаться, якобы для того, чтобы еще раз рассмотреть чертеж ромейского лагеря. Вдруг на совете упустили какую-то важную деталь. Однако, оставшись с воеводой наедине, он завел разговор совершенно о другом. Для начала он поинтересовался, насколько готовы к завтрашней битве не только степные родственники Хельгисона, но и воины его тысячи, но затем, как бы между прочим, спросил:  — Послушай, а та девчонка с родинкой на щеке, которая владеет мечом лучше многих парней, все еще с тобой? — Она помогала добыть те сведения, которыми я сейчас делился с советом, и собирается идти заутра в бой.  — Это хорошо, — кивнул Святослав, делая вид, что не замечает настороженное удивление в глазах собеседника. Хотя Лютобор отлично знал, что его князь относится к тому типу мужчин, которые, даже имея в своем распоряжении не одну сотню женщин, все равно станут искать приключений на стороне, момент выглядел не совсем подходящим и к любовным играм не располагающим.  — Ты моего Улеба хорошо помнишь? — наконец решил перейти к делу Светлейший.  — Брата? — на всякий случай уточнил Хельгисон.  — Сына, — серьезно глянул на него князь. Своего первенца, которому шел нынче четырнадцатый год, Святослав заимел, когда ему самому еще пятнадцати не сравнялось. Конечно же помимо материнской воли, вне стен княжеского терема, и по первой юношеской влюбленности. Однако изо всех детей больше всего он любил именно его. Единственного из всех сыновей Светлейший не отдал его на воспитание своей строгой матери, а держал при себе. Брал с собою в походы и прочил в наследование могущественное государство, которое здесь и сейчас создавал, что бы ни думали по этому поводу покойная Ольга и великий Тякшонь. Заутра юный княжич собирался вместе с другими отроками, сыновьями воевод, принять участие в битве, которой предстояло войти в историю как одной из самых ожесточенных и кровавых. И Святослав никак не мог этому воспрепятствовать. Разве имел право он, посылавший на лютую сечу чьих-то братьев, мужей и сыновей, призывавший их лечь костьми, ибо мертвые срама не имут, прятать своего соколенка среди обоза и пленных. Единственное, чем он мог уберечь любимое дитя, попытаться сделать княжича приметным для своих и невидимым для врагов. Хотя мальчишка на полголовы обогнал ростом отца, его статное, гибкое тело, словно молодой побег, который тянется к солнцу, несмотря на хороший аппетит и ежедневные упражнения, никак пока не желало хоть чуточку раздаться вширь, даже в плечах. И потому из опытных проверенных бойцов доспех княжича пришелся бы в пору только одному, а вернее одной. Лютобор сразу понял, о чем станет просить его Светлейший, и, не сумев возразить, велел позвать Гориславку. Сам отец двоих маленьких сыновей, рожденных любимой женщиной, он хорошо себе представлял, что такое родительская любовь. Что же до девушки, то в битвах под Девягорском и Дедославлем, в горящем Переяславце, когда вместе с Радонегом и Волком прорывались к ладьям, ее никто не берег. Может, и теперь обойдется! В таком же ключе мыслила и Гориславка. Тем более что юный княжич, место которого под отцовским стягом ей предстояло заступить, все же не сам князь. Горишка согласилась с охотой: она ведь чувствовала себя обязанной Светлейшему. Кроме того, юный Святославич напоминал ей братца Чурилу, о горькой судьбе которого со слов Торгейра поведал ходивший с князем на Русь Талец. И только бедняга Улеб не ведал, как ему излить свое законное возмущение:  — Мне, потомку Огненного Сокола, надевать девчоночью одежонку?! — возопил он, едва только увидев Гориславку. Как и наставник не успев переодеться, она явилась по княжескому зову с монистами в распущенных волосах и накрашенным лицом. — Да лучше выходить на битву, как деды, совсем нагишом! — Да с каких же это пор добрая кольчуга, во многих боях побывавшая, и шелом стали одежонкой девчоночьей! — успокаивал его отец, показывая на Гориславкином доспехе новую стальную пластину на месте разомкнутых копьем убийцы колец. — Я же не в поневу с кикой тебя ряжу!  — Ну и ладно! — исподлобья глянул на него строптивый отпрыск, примеряя снаряжение, оказавшееся ему как раз впору. — Зато в таком обличье хоть в битве поучаствую как настоящий воин! А то твои отроки и дядьки с их щитами мне шагу ступить спокойно не дают!  — Я присмотрю за ним, если что! — пообещала Гориславка. Она тоже надела кольчугу и шлем княжича, сделала несколько выпадов, проверяя свободу движений, а затем прошлась вдоль шатра, копируя манеру юного наследника, причем настолько умело, что Святослав даже на всякий случай сделал рукой жест, отгоняющий наважденье. Хотя Улеб оказался не менее впечатлен, слова девицы его задели:  — Это еще кому за кем присматривать придется! — воскликнул он, воинственно потрясая мечом, с которым расставаться не собирался ни при каких условиях, ибо этим оружием владел еще прадед Рюрик, когда находился в отроческой поре. По этому-то мечу его и признали, а ведь кроме наставника и Горишки о том, в чьих доспехах поедет на битву княжич, помимо его охраны не ведали даже хан Тякшонь и первейшие из советников и воевод.