Глава 8. Последняя воля Хаджи Яхъи

Предыдущей ночью никто из обитателей нижней палубы гураба не спал. Рабы-христиане и Тороп с Гориславкой неусыпно молились Богородице Тартосской, уповая на ее заступничество, и в волнении ожидали, когда розовые персты юной Эос покажутся из лона виноцветного моря, по всполохам зари пытаясь предугадать, что принесет грядущий день. Увы. Рассвет выдался зябким и сумрачным. Солнце закрыли серые свалявшиеся, точно шерсть давно не стриженой овцы, осенние облака. Всклокоченное неряшливое море напоминало даже не перестоявшееся вино, а скисшее пиво, а город, укрепления которого, похоже, не ремонтировали со времен Константина, казался совершенно беззащитным. И полную неготовность к атаке демонстрировал порт, у причалов и на рейде которого, помимо двух обветшавших дромонов, люди амир аль-бахра не увидели не только драккаров, но и стоявших на вооружении любой фемы хеландий и бегунов.  — Ну вот, что я говорил, — выворачивая шею в попытке из узкой весельной щели обозреть всю гавань, сетовал Прокопий. — Если урманы не надули нас, стало быть, их забрал Посейдон!  — Но где, в таком случае, корабли флота Антиохийской фемы? — недоумевал Деметрий. — Не станете же вы утверждать, что эти две дырявые лохани — все, что стратиг оставил здесь для обороны града. Или, может быть, они уже вышли в море на поиски жены комита?  — Если доместик Тартуса принял мой план, дромонов, также, как и драккаров, здесь быть и не должно! — говоря очень тихо, чтобы не услышали надсмотрщики, объяснял Лютобор. — Можно подумать, вы оба никогда не ходили облавой на волка или секача. Сначала надо насторожить ловушку, и только потом спугнуть зверя с лежки! И в это время гураб ибн Муталиба наткнулся на гряду затопленных судов.  — Табань! — заорал на гребцов кирий Ибрагим. — Будь проклят тот день, когда я связался с этим собачьим сыном ибн Муталибом! Он просто притягивает к себе неудачи!  — С нами крестная сила! — видя, как один за другим гибнут корабли трусоватого уроженца Латтакии, воскликнул Деметрий, благодаря небеса за помощь.  — Твои проделки? — с добродушной укоризной глянул на Лютобора Прокопий. Тот удовлетворенно усмехнулся в ответ. Действительно блестяще осуществленная идея о том, чтобы затопить в самом мелком месте бухты пришедшие в негодность суда, принадлежала именно ему. И только когда с его скамьей поравнялся Тороп, готовившийся по приказу амир аль-бахра занять место среди лучников, русс глянул на отрока, не скрывая удивления:  — Надо же, получилось! Похоже, он и сам не очень-то верил, что из этого рискового замысла выйдет толк. Его товарищи тем временем, затаив дыхание наблюдали стремительное и вместе с тем величавое движение приближавшихся от Арвада драккаров и бегунов. Даже плети надсмотрщиков, которые, чуя неладное, тем, кто попал под горячую руку, кожу рассекали едва не до мяса, не могли прервать слова благодарственных молитв и возгласы радости. И только Никон Фракиец, который в гибели судов ибн Муталиба вместо шага к избавлению увидел одни потерянные барыши, повернулся к Лютобору со словами упрека:  — Ты обманул меня, северянин! Ты обещал мне пленных! И кого я, по-твоему, должен продавать? Утопленников что ли?  — Так ныряй за борт и вылавливай, кто тебе мешает! — не сумел скрыть раздражения русс. Еще раз проверив, насколько легко удастся сбросить заранее расклепанную Торопом цепь, он повернулся к товарищам.  — Теперь, братцы, всем быть наготове! Ждать осталось недолго. Действовать начнем, как только кирий Ибрагим сойдется борт к борту с моими урманами. Он тоже улыбался, предвкушая скорый час свидания с едва не потерянной семьей. Вот только могучая и слепая сила, которую ромеи именуют роком, арабы величают мактубом, а славяне зовут судьбой, готовила ему еще одно испытание, как и во многих других случаях прикрыв свою неприглядную суть миловидным женским личиком. Тем более что по какому-то странному стечению обстоятельств роковую красавицу из Тартуса, подобно героине древней эллинской поэмы, тоже звали Еленой. Пускай ее похищение и не побудило обиженного супруга отправиться в поход на другой край Ойкумены, однако внесло определенные коррективы в изложенный Инваром план. А уж когда Хаджи Яхъя в последние мгновения своей жизни потопил дромон, которым командовал младший сын доместика, отец и брат юноши и вовсе забыли обо всех обещаниях, которые дали урманам в обмен на помощь, думая только об отмщении. Тем более что от города угрозу они в любом случае отвели. И напрасно Инвар, сменивший ставший роковым для Хаджи Яхъи лук на копье, рвался к тем, кого любил и ненавидел, напрасно Прокопий, Деметрий и Исидор, громыхая цепями, пытались докричаться до опьяненных жаждой отмщения и болью утраты соотечественников. Три дромона, включая подбитый Чурилой, атаковали ворона амир аль-бахра, намереваясь испепелить его греческим огнем.  — Да что же эти гады ползучие такое творят?! — бранил подданных басилевса Прокопий. — Они же спалят нас вместе с этим нечестивым кораблем.  — Как бы им объяснить, что здесь нет ни их родственницы, ни ее похитителя! — складывая ладони рупором, предпринял еще одну бесплотную попытку воззвания Деметрий.  — Да уж как-то больно странно они ее спасают! — с сомнением заметил Прокопий. — Почти как варвары-мусульмане, которые своих жен, уличенных в прелюбодеянии или просто обесчещенных, побивают камнями! — Может быть, они решили таким образом ее душу спасти? И наши с вами заодно! — съехидничал кирий Никон, который окончательно убедил себя в том, что его надули и потому был обижен на всех и вся. — Говорят же, что человеческая плоть — это всего лишь тлен, а погибшие в очистительном огне прямиком попадают в рай! — Тоже мне, радетели! — заслоняясь от искр, рассыпавшихся от прошедшего по касательной заряда, сердито проговорил патрикий Исидор. — Умереть без покаяния в окружении неверных! Не о такой кончине я мечтал.  — Вы как хотите, — по-медвежьи взревел Айстульф, наматывая цепь на кулак и упираясь в борт для рывка, — а я пошел наверх! Хоть последний час жизни встретить свободным. И даже Лютобор, который всегда из любой ситуации мог найти наиболее разумный выход, не подобрал слов, чтобы его остановить. И случиться бы бунту, бессмысленному и безнадежному, на охваченном огнем корабле, когда невольники, прикованные к веслам, задыхаются в дыму и гибнут с проклятьем на устах в тщетных попытках разомкнуть звенья своих цепей. Или, обезумев от ужаса и боли, грызут собственную плоть, рвут жилы и ломают кости, бросаются на своих угнетателей, голыми руками сокрушают клибаны и кольчуги, вырываются на свободу и лишь для того, чтобы понять, что их мечта оказалась таким же призраком, как и сотни несбывшихся надежд. К счастью, ничего такого не произошло, ибо Инвар в этот день не просто так взял свой длинный лук, и не случайно стрела, предназначенная кирию Ибрагиму, нашла грудь Хаджи Яхъи.  — Эль Барс! — успел прошептать своему дорогому рафику благочестивый мавр за миг до того, как отправиться на встречу со своим Пророком. — Поставь у правила его. Если он не сумеет спасти корабль и людей, стало быть, того не хочет Аллах.  — Ты, надеюсь, неверный пес, понимаешь, что являешься человеком, которого бы я меньше всего хотел бы видеть на этом месте! Однако последняя воля друга для меня закон, — стараясь не глядеть на кровного врага, выцедил кирий Ибрагим, пока надсмотрщики закрепляли цепь так, чтобы русс мог управлять кораблем.  — А что тебе еще остается? — хмыкнул Лютобор, проверяя, как движется кормовое весло, а заодно впиваясь зубами в бараний бок, который без стеснения прихватил с хозяйского блюда (во время битвы или бури у кирия Ибрагима обычно просыпался зверский аппетит, и его слуги на такой случай собирали для него обильную трапезу). — Сам-то ты всегда был никудышным моряком. А уж про твоего покойного брата и говорить не стоит! Верно потому, что при его талантах он никогда не мог догнать в море не то что куркуру, но даже неф, он и предпочитал разбойничать на берегу! Вероятно, в другой ситуации амир аль-бахр ни за что не оставил подобную дерзость безнаказанной и одной оплеухой дело точно не обошлось бы. Однако в это время дромон доместика, чьи петрарии уже уничтожили на вороне галереи для лучников (Тороп с Гориславкой едва успели спастись) и повредили одну из мачт, зашел для новой атаки. Сифонофоры выпустили окутанный едким дымом огненный столп, членам бариджи показавшийся, вероятно, Божьим перстом, однако разрушительную силу пламени на себе испытали только морские волны, которые забурлили, вскипая и превращаясь в раскаленный пар. Хотя нескольких гребцов верхнего ряда и матросов, убиравших по приказу русса паруса, и ошпарило этим крутого посола кипятком, деревянной обшивке гураба эта влага не нанесла никакого вреда. Каким образом и, главное, когда Лютобор сумел развернуть корабль, чтобы уклониться, кроме Хаджи Яхъи, душа которого вряд ли успела отлететь очень далеко, из членов бариджи не взялся бы сказать никто.  — Я всегда говорил, что он колдун! — поделился с товарищем немолодой уже матрос, помнивший Эль Барса со времен Крита. — Недаром его еще в Хандаке оборотнем считали. Следом за доместиком морского ворона атаковал брат похищенной Елены. Ее супруг почему-то избрал в качестве цели Чурилину хеландию, а хирдманам Инвара ничего иного не оставалось, как заняться уничтожением шейти и других вспомогательных судов, сбившихся в беспорядочную кучу, подобно овцам без поводыря. Поскольку ромей шел со стороны Арвада, имея преимущество в ветре, он решил использовать его силу, взяв хороший разгон. Увы, его старание тоже пропало втуне. Непостижимым образом он проскочил мимо отодвинувшегося в последний момент гураба, а пламя из сифонофора, причинив незначительный ущерб одной из шейти, опять расплылось по поверхности бухты смертоносным пятном горящего земляного масла, накрыв тех немногих из бариджи ибн Муталиба, кому удалось спастись. Кроме того, на выходе из маневра клюв ворона как бы невзначай пропорол днище шейти Юсуфа, который, подобно рыбе-прилипале, живущей у акулы под брюхом, пытался спастись от гнева урманов под защитой воронова крыла.  — Что ты себе, неверный раб, позволяешь? — бешено вращая зелеными разбойничьими глазами, зашипел на Лютобора кирий Ибрагим, распоряжаясь насчет спасения людей Юсуфа. — Он подошел слишком близко, я его не заметил, — равнодушно бросил русс. — Если хочешь, вставай к правилу сам, а я займу свое место среди гребцов. Амир аль-бахр не нашел, что возразить. И пока кровный враг командовал его кораблем, он в замешательстве сидел под навесом, в компании с полосатым Пиратом, рассеянно обгладывая остатки мяса с куска бараньего бока, который Лютобор, полностью поглощенный битвой, не глядя, сунул ему. Что же до Юсуфа, то, едва поднявшись на борт, он удалился куда-то под палубу вместе со своей Еленой, которая хотя и выглядела напуганной, однако мало походила на жертву насилия. Красноречивым жестом, обняв своего «похитителя» за шею, она стыдливо прятала украшенную смарагдовым убором голову у него на груди и освободиться не пыталась. А ведь за ее свободу и честь уже погиб юный брат ее мужа, да и сам супруг, на дромоне которого все сильнее разгорался вызванный метким броском Чурилы пожар, находился на волосок от смерти.  — Баба на корабле! — обхватив руками бедовую голову, простонал кирий Ибрагим. — Теперь мы точно пропали!  — Не поймавши ясна сокола, рано перья щипать! — подмигнув Гориславке, утешил его кровный враг, налегая на правило для очередного разворота. Надо сказать, что с того самого мгновения, как Лютобор встал к правилу, матросы, члены бариджи, только на него смотрели и как на кормчего, и как на вождя. Когда он, переходя от одного кормового весла к другому, отдавал четкие, краткие команды и, требуя их беспрекословного исполнения, покрикивал на рулевых, гребцов и матросов, браня их за нерасторопность, те и не думали огрызаться или возражать: ими ведь командовал легендарный эль Барс. Многие из них даже подхватили песню, вдохновенными строфами которой Лютобор вновь измерял мгновения боя, совершенно не замечая, что вслед за с руссом просят помощи у языческих богов и христианских святых. Что же до наставника, то он вел себя так, точно всю свою жизнь ходил кормчим и вождем на воронах или бегунах. Впрочем, человеку, под началом которого тысяча, а в последнем бою под Доростолом даже тьма, действовали, как единый организм, не составляло труда управиться с тремя сотнями хорошо обученных матросов и гребцов. А любой корабль, так же, как и добрый конь, всегда становился для него продолжением собственного тела. И потому камни и горшки с зажигательной смесью, выпущенные из римских петрарий, с плеском и шипением погружались в пучину, обдавая брызгами матросов и гребцов, а залпы греческого огня если не пропадали совсем втуне, то несли гибель ищущим спасение среди обломков морякам с потопленных кораблей, включая дромон сына доместика. Один раз два дромона даже обстреляли друг друга: морской ворон, более стремительный, нежели его крылатый собрат, промчался между ними раньше, чем ромейские розмыслы успели орудия перезарядить. Понятное дело, что наставник старался, показывая доступную лишь немногим степень мастерства, вовсе не для спасения шкуры амир аль-бахра и его людей. Ни один человек в здравом уме не стал бы ради кровного врага подставлять грудь под летящие отовсюду стрелы (кольчугу или, хотя бы, кожаный доспех руссу никто и не подумал предложить), надрывать в командах глотку, рвать жилы, наваливаясь вместе с рулевыми на непомерной тяжести правило. Увы, вероломство доместика и его братьев не оставляло Лютобору и другим невольникам выбора. Для того, чтобы бороться за свободу, следовало, как минимум, остаться в живых.  — Не подведи нас, северянин, — напутствовал русса Прокопий, пока Тороп, подоспевший раньше других надсмотрщиков, медленно и старательно расклепывал еще накануне подпиленную кандальную цепь.  — Совсем не хочется сгореть вместе с этой посудиной живьем, — скривился патрикий Исидор, с тревогой глядя, как доместик разворачивает дромон, чтобы дать новый залп из сифонофора, пока его сын превращает в плавучий костер хеландию Чурилы. — Погибнуть от рук единоверцев! — пожаловался Деметрий. — Да я такое и в страшном сне представить не мог!  — Если эти ромеи наконец образумятся и сойдутся с нами в рукопашной, — потрясая покрытыми веснушками кулаками, обещал Айстульф, — я им покажу, что такое настоящий бой. — Я бы на абордаж не очень рассчитывал, — покачал головой Лютобор, распрямляясь и разминая мышцы. — Если бы доместик хотел захватить гураб, он бы позволил это сделать урманам. Тем более что сами ромеи, вы это знаете лучше меня, всегда больше полагаются на сифонофоры, нежели на копья и клинки. Ничего не поделать, придется пока поработать веслами, а там как даст Бог. Наставник оказался прав. Доместик и брат Елены действовали предельно осторожно. Обложив с двух сторон гураб, они, заслонившись своим огненным щитом, не только пресекали любые попытки сближения, которые предпринимал Лютобор, но также не подпускали к морскому ворону неоднократно пытавшегося атаковать, Инвара. И все же, ходом битвы русс был почти удовлетворен. Конечно, их дорога к свободе сделала еще один и совершенно неожиданный изгиб, однако они по-прежнему двигались к желанной цели, которая с каждым мгновением битвы становилась все ближе. Число кораблей эскадры амир аль-бахра стремительно сокращалась. О судах ибн Муталиба напоминали лишь дрейфующие по поверхности бухты разрозненные обломки обшивки и такелажа да мертвые тела, над которыми белыми воронами пировали крикливые чайки. Хеландия и дромон комита, стремительно превращались в пылающие брандеры. При умелом использовании эти плавучие костры, конечно, могли еще причинить неприятелю немало бед, подпалив не один корабль, но для продолжения плавания уже явно не годились. Что же касалось шейти, то нити судеб их команд одну за другой обрезала вещая Скульд. Для урманов Инвара, многие из которых не только сражались под стенами Итиля и брали Саркел, но и во время войны за Крит, сходились борт о борт с гурабами и куркурами, брать на абордаж суда, считавшиеся у арабов вспомогательными, представлялось едва ли не детской забавой. А ведь пираты кирия Ибрагима, понимая, что живыми их из западни уже не выпустят, старались подороже продать свою жизнь. И многие из них, подобно Чуриле, и в самом деле верили, что вершат джихад. Когда приемыш амир аль-бахра камнем, умело выпущенным из манджаника, подбил бегун комита, а потом поддел на бивень своей хеландии подошедший к ней слишком близко драккар, с уст Гориславки сорвалось проклятье, адресованное изменнику и нечестивцу, забывшему имя отца своего. Однако уже через миг, когда палубу корабля охватило пламя, воительница, зажав рот, чтобы по-бабьи не начать голосить, стояла возле борта гураба, готовая то ли плыть, то ли лететь, то ли бежать по воде аки посуху на выручку к меньшому непутевому братцу.  — Да что ты так переживаешь! — успокаивал ее Тороп, — этот парень пока способен за себя постоять! Помяни мое слово, он еще наделает тут бед, нам только расхлебывать придется. Словно в подтверждение слов мерянина, Чурила снова оказался возле камнемета и опять его меткости и ловкости обращения с местным родичем славянского порока позавидовал бы иной умелец, владеющий малой пращой.  — Ну вот, что я говорил, — воскликнул мерянин, хотя бы для вида перезаряжая лук (большую часть времени они с названной сестрой держались возле наставника, попеременно прикрывая его щитами). — Теперь твой братец решил разжиться новым кораблем и позаимствовать его он собирается у урманов. Предупредить бы Инвара, да тот, думаю, и без нас разберется. В самом деле, молодой вождь, подобный морскому орлу или ястребу, внимательным взглядом пронзающему толщу вод, чтобы в следующий миг ринуться на добычу, неизменно находясь в самой гуще схватки, при этом как бы парил над ней, примечая все и вся. Направляя действия своих людей на всех кораблях, он успевал высматривать наиболее опасные участки, и, подобный пернатому хищнику в стремительном броске, мгновенно оказывался там. Он, конечно, разгадал замысел Чурилы и уже готовился к встрече с его людьми. — Если они сойдутся в единоборстве, то я, не знаю как, но отправлюсь к ним, чтобы разнять или погибнуть самой! — пообещала Гориславка, для которой этот бой стал испытанием во сто крат хуже царского дворца Преслава. — Думаю, ты это не увидишь! — «успокоил» ее Тороп, указывая на горящий дромон, направивший свой бивень в борт гураба. Даже наставник при всем его мастерстве увернуться от столкновения мог, только подставив борт под огонь другого дромона. На выручку амир аль-бахру пришел Чурила, сыновняя преданность которого пересилила жажду мести.  — Из этого парня мог бы получиться отличный кормчий и неплохой вождь! — заметил Лютобор, вытирая со лба холодный пот и пытаясь разумом постичь, каким образом юноша сумел осуществить свой жертвенный бросок.  — Черный день настал для меня! — картинно простонал кирий Ибрагим, глядя, как команды охваченных огнем дромона и хеландии устремляются навстречу друг другу, чтобы последние мгновения своей жизни посвятить яростной борьбе. — Не успев оплакать дорогого Хаджи Яхъю, я теряю любимого сына! — Наконец-то Аллах услышал мои мольбы! — негромко, так, что разобрал один Тороп, заметил появившийся из-под палубы Юсуф. — Поганый ас-сакалиба угодил в ловушку, которую нам подстроили его дружки-урманы, и теперь ему точно не выбраться! Впрочем, подойдя к дядюшке Ибрагиму, он заговорил по-другому: — Твой сын — настоящий герой, и его жертва не напрасна! — по-змеиному прошелестел он в ухо амираль-бахру, напустив на себя скорбный, но вместе с тем решительный вид. — Мы должны принять ее, чтобы вырваться из этого ада, а затем собрать силы и с торицей отомстить! В самом деле, момент для отступления, а вернее постыдного бегства, выдался благоприятный. Один из атаковавших морского ворона дромонов, стараниями Лютобора и Торопа, который с благословления наставника встал к манджанику, получил серьезную пробоину и теперь отходил к берегу. На борту другого закончилась зажигательная смесь. Урманы продолжали сражаться с командами шейти и преследование начать не могли. Что же касалось Чурилы, то его от мира живых отделяла представлявшаяся непреодолимой стена огня, тем более что кроме самих кораблей горело и море вокруг. — Господин, мы еще можем спасти твоего сына и его людей! — глухим и ломким голосом печенега Исрафила промолвила Гориславка!  — Каким это образом? — с недоверием глянул на нее кирий Ибрагим.  — Безмозглый дикарь, ты что, предлагаешь кирию Ибрагиму, едва избежав огненной погибели, снова лезть в полымя? — напустился на «печенега» Юсуф, в планы которого явно не входила помощь ненавистному приемышу. Гориславка вместо ответа одарила его взглядом, исполненным глубочайшего презрения, а потом указала на, абордажный помост, который во время подготовки к штурму стен Тартуса плотники амир аль-бахра не только подлатали, но и удлинили почти до десятка саженей.  — Если удастся перекинуть его на корму дромона, где сейчас сражаются люди твоего сына, оттеснив ромеев в огонь, сближаться не придется, тем более что ветер сносит пятно горящего масла в сторону, противоположную от нас!  — Ветер может и перемениться! — задумчиво поскреб рыжую бороду кирий Ибрагим.  — Не раньше, чем солнце повернет к закату, — позволил себе вмешаться Лютобор. — Гураб к этому времени будет уже далеко отсюда. Одобрительно кивнув Гориславке, он взялся за кормовое весло, и, не дожидаясь приказа, стал разворачивать морского ворона в сторону охваченных огнем кораблей. Матросы и воины бариджи крепили к мачте канаты абордажного трапа: у многих из них на гибнущей хеландии оставались родичи или друзья. И только Юсуф, сердито пнув случившегося под ногами ни в чем не виноватого Пирата, отправился восвояси заливать досаду вином и искать утешенье в объятьях Елены. Бросив взгляд на Гориславку, которая уже балансировала на краю летящего по воздуху помоста, он на мгновение задержался.  — Ну погоди, дикарь косорылый! Коли нынче шайтаны тебя не заберут, попомню я тебе еще нынешний день.