Глава 7. Жертвоприношение Исмаила

Хотя Юсуф лучше, нежели кто бы то ни было знал все изгибы дна в окрестностях Тартуса, а его шейти обладала почти такой же небольшой осадкой, как драккар или ладья, право войти первым в бухту он уступил ибн Муталибу. Уроженец Латтакии клятвенно обещал оправдать оказанное ему доверие, а его люди в погоне за ромейским серебром рвались в бой. В гавань входили в линейном строю, не таясь, на всех парусах, наполненных попутным ветром, на ходу круто разворачивая отягченные стенобитными орудиями и штурмовыми лестницами носы кораблей к стенам города, раскинувшегося перед ними во всей своей красе и незащищенности, словно готовый упасть прямо в руки спелый, сочный плод. Юсуф нисколько не преувеличил и ни разу не соврал. Ромеи не только не возвели в порту новых оборонительных сооружений, но и о ремонте старых, похоже, не очень заботились. Вернув, как они считали, принадлежавшие им по праву земли, подданные басилевса, видимо, не чувствовали себя в этих краях достаточно уверенно, чтобы что-то восстанавливать и укреплять. Зоркие глаза Чурилы углядели в стенах несколько крупных щелей, возникших, вероятно, вследствие нередких в этих краях землетрясений. Они, казалось, просто умоляли их расширить с помощью манджаников, превратив в, удобные для высадки десанта бреши. В бухте, правда, стояли на погрузке два дромона, оснащенные мощными сифонофорами. Однако сам вид неопрятно болтавшихся снастей и пребывающих в полоном беспорядке весел говорили о том, что эти корабли к выходу в море на поиски похищенной невестки доместика и тем более отражению вражеской атаки совсем не готовы. Да и стояли они, почему-то не возле главных ворот порта, несмотря на полуденный час все еще закрытых, а у боковых причалов, где швартуются рыбацкие посудины и суда небогатых купцов. Впрочем, открывать ворота не имело смысла. Ни купцы, ни даже рыбаки не спешили проникнуть в пределы стен, чтобы поскорее предложить покупателям свой товар. Город выглядел сонным и вялым и походил на вымороченную усадьбу, пока не переданную новому владельцу. Только на звоннице одной из церквей, вероятно, той самой, посвященной матери Иисуса Марии, по случаю свадьбы или похорон в неурочный час звонили колокола.  — Мор у них что ли? — неодобрительно прищурил единственный глаз абу Мехмед.  — Да ладно тебе! А как же тогда Юсуф проник в град? — отмахнулся от товарища Баязид. — Да и баба, которую он приволок, говорят, здоровее нас с тобой! Скорее всего просто день не базарный, да еще подготовка к войне. О процветании торговли думать некогда! — После нашего ухода в этом городе, думаю, не скоро найдется, что продавать! — хищно встопорщив усы, пообещал абу Мехмед. — Лично я намерен основательно поживиться в лавках здешних купцов!  — Да Аллах с ними с этими лавками! — беспечно махнул рукой Баязид. — Только размениваться по мелочам! Главное, чтобы серебро оказалось на месте. Меж тем гураб ибн Муталиба приблизился к городским стенам на расстояние удара манджаника. Гребцы налегали на весла, матросы занимались парусами, обслуга машин в полной готовности отпустить натянутые до предела канаты короткого рычага метательного коромысла замерла в напряженном ожидании команды. На стенах города и на борту дромонов поднялась суетливая возня, обычная спутница замешательства и растерянности. Кто-то вздымал лук, кто-то хватался за меч, где-то заиграли тревогу, церковный колокол истошно бил набат. Но что они уже могли предпринять? Чуриле даже стало жаль их. Ибн Муталиб, немного красуясь, поднялся на носовую надстройку, чтобы самому отправить в полет первый снаряд из манджаника, но в этот миг раздался слышимый во всей бухте сухой треск, корабль от носа до кормы пронзила судорога, и он начал заваливаться на правый борт. Хотя так и убранные паруса обеих мачт исправно ловили ветер, а весла, ничего не понимающих гребцов левого борта продолжали бестолково загребать огромные массы воды, вместо того, чтобы двигаться вперед, гураб закрутился на месте, усиливая крен. Готовый к выстрелу манджаник потерял опору. Натянутые до предела веревки противовеса с треском полопались. Камни из пращи, поднявшись в воздух, со всего маха рухнули на палубу, снося борта и галереи, неся команде увечья и смерть. Окованные железом брусья корпуса орудия, обрушившись, погребли под собой обслугу, десятипудовая балка коромысла размозжила голову неудачливому ибн Муталибу. В довершении всех бед идущая следом шейти не успев завершить разворот, со всего маха вломилась гурабу в корму.  — Что происходит? — едва не падая в воду вслед за своим огромным носом, подался вперед Баязид. — Неужто этот ротозей, ибн Муталиб, ухитрился наткнуться на подводную скалу или сел на мель?  — Да непохоже на ротозейство! — покачал головой абу Мехмед, всем своим весом наваливаясь на правое кормило, чтобы избежать столкновения. Чурила поспешил помочь ему. — Ибн Муталиб хорошо знал здешние воды, ходил здесь много раз. Либо эта скала или мель появилась совсем недавно, либо это и вовсе не мель! Последнее замечание походило на правду. Борт гураба ибн Муталиба оказался прошит, как от удара ростром или надводным бивнем военного корабля. Как выяснилось впоследствии, ромеи, дабы остановить незваных гостей, специально затопили в центре бухты несколько пришедших уже в негодность судов, включая одну хеландию, к корме которой прикрепили груз. Именно ее бивень стал роковым для бедняги ибн Муталиба. От сонной дремоты обитателей Тартуса не осталось и следа. Скрытые за гребнем городских стен петрарии и онагры, имея великолепный ориентир в виде стремительно погружавшегося на дно гураба, открыли прицельную стрельбу, уничтожая уцелевшие шейти неудачливого уроженца Латтакии. Не имевшие палубного настила и надстройки, эти корабли, подобно римским либурнам, были особенно уязвимы и шли на дно одна за другой. Оба дромона, паруса которых раскрылись, точно по волшебству, а весла заработали слитно и дружно, подобно плавникам дельфина или кита, облили сгрудившиеся в беспорядочную кучу корабли ибн Муталиба греческим огнем и двинулись навстречу судам амир аль-бахра, пытаясь взять их в клещи. А со стороны Арвада, используя преимущество попутного ветра и силу весел, развернув прямые широкие паруса, хищными касатками мчались легкие, проворные урманские ладьи. И безжалостный ястреб клекотал на штевне драккара, шедшего первым. Случилось то, чего Чурила опасался. Клод из Руана и его хирдманы, тая обиду на Джаухара и фатимидов, перешли на службу к его врагам и теперь собирались сойтись в смертельном противоборстве с теми, с кем всего пару седьмиц назад сражались спина к спине против бесчестных карматов. Два двухмачтовых дромона, оснащенные мощными огнеметными сифонами и окованными железом надводными бивнями, точно боевые слоны или могучие морские единороги нарвалы, о которых рассказывали ходившие в полуночных водах моряки, обрамляли их грозный строй. — Нас предали! — потрясая пудовыми кулачищами, вскричал Баязид. — Юсуф, собака, привел нас в ловушку! Эту бабенку, которую он приволок, в придорожной канаве утопить! И его вместе с ней! — Причем тут Юсуф?! — возразил товарищу абу Мехмед, в замешательстве переходя от одного кормового весла к другому и не ведая, как проложить путь, чтобы избежать смертоносных струй греческого огня и как-нибудь благополучно разминуться с викингами. — Ты еще скажи, что и урманов он сюда привел. Они же с этим неверным Клодом на дух друг друга не выносили!  — Зато во время осады Ашкелона племянничек нашего амир аль-бахра, залив вином глаза, о ромейском серебре на каждом углу разве что не болтал! — Ох, прогневили мы, братцы, Богородицу! Теперь нам живыми отсюда не уйти! — совершенно не к месту, глядя в сторону церкви с чудотворной иконой, осенил себя крестным знамением стоящий у одного из кормовых весел матрос, в прошлом сицилийский рыбак, лишь полгода назад принявший ислам ради лучшей доли.  — Хватит кудахтать и кликушествовать, точно сборище трусливых баб! — строго прикрикнул на своих людей Чурила. — Аллах велик и заботится об истинно верующих! — добавил он убежденно. — По его воле мы потопим этих ромейских и урманских шайтанов, а затем вернем под зеленое знамя ислама неправедно захваченный ими град! Он глянул в сторону гураба своего отца: там уже вступили в битву. Лучники на галереях, стоя по двое в ряд плотной стеной кидали стрелы, матросы меняли паруса, трудилась обслуга манджаников. Хаджи Яхъя проявлял чудеса своего знаменитого на все средиземноморье мастерства. Невероятным образом увернувшись от струи пламени, выпущенного с одного из дромонов, он развернул морского ворона так, чтобы его окованный железом клюв вспорол брюхо атаковавшего амир аль-бахра чванливого ромея. Андалузский мавр успешно выполнил маневр, лишив ромейского бегуна не только бивня, но и всей носовой части, и теперь заканчивал разворот, намереваясь нанести противнику еще один удар. Но в этот миг его грудь пронзила предназначавшаяся дорогому рафику Ибрагиму тяжкая бронебойная стрела. Своим узким восьмигранным наконечником способная не только разомкнуть кольчугу, но и пробить пластины брони, она прилетела с одного из драккаров, того самого, с ястребом на штевне. Клод из Руана, вооруженный луком, которому позавидовал бы даже дядька Горислав, стоял на носу. Его красивое лицо искажала гримаса ненависти, а в синих, ледяных сейчас, глазах, чей взор был неотрывно устремлен на амир аль-бахра, бушевал, закручиваясь водоворотом, зимний шторм суровых полуночных морей. Так смотрят лишь на кровного врага. На миг перед мысленным взором Чурилы промелькнуло залитое слезами, обагренное кровью лицо синеглазого подростка, произносящего святой обет мести над еще не остывшим телом своего отца. А потом он увидел черную, помеченную косым крестом каленую стрелу, пронзившую горло кирия Ибрагима, и сурового Клода, сжимающего Гориславов лук. Каким же глупцом был он, Исмаил ас-сакалиба, когда, ослепленный удалью и ратным искусством, хотел назвать морского бродягу братом. Как же прав был верный друг и наставник Хаджи Яхъя, предостерегая его от дружбы с неверным язычником. И какую же неслыханную цену приходилось теперь платить за запоздалое прозрение. Впрочем, ошибку еще не поздно исправить. И ничего, что разгону хеландии сейчас мешал встречный ветер, а абордажный помост и установленный в Ашкелоне манджаник снижали ее маневренность. Мощи парусов и, работающих в полную силу, весел достанет, чтобы расплющить, раздавить, превратить в щепы любую посудину, называемую по недомыслию длинным кораблем. Пусть даже на его носу стоит сам Тор-громовержец, а кормовым веслом управляет владыка морей седой и грозный Ньерд. Увернувшись от тяжелого бивня зашедшего для атаки дромона, Исмаил удачно выпущенным из манджаника десятипудовым валуном, который зарядил в ремень пращи без помощи матросов обслуги, разбил нахальному ромею оба кормовых весла, лишив его корабль управления. Затем велел прибавить паруса и, задав гребцам максимальную скорость, сам на пару с Абу Мехмедом встал к правому кормовому веслу, круто разворачивая хеландию и направляя ее бивень в самую гущу урманских ладей. Поначалу приемышу амир аль-бахра повезло. Выходя из разворота, его хеландия поддела на бивень ближайший к ней драккар и прошла вдоль его смоленого борта, вспарывая обшивку, сокрушая весла, ломая ноги и спины гребцов. С каким наслаждением Исмаил голыми руками сломает хребет предателя Клода, с какой радостью увидит его красивое лицо искаженным предсмертной мукой, а синие глаза остановившимися! А душа Хаджи Яхъи пусть упокоится с миром. Ох, не следовало ему увлекаться мечтами об отмщении, не следовало терять хладнокровие. Пока юноша искал среди урманских ладей длинный корабль, украшенный головой ястреба, подбитый дромон, продолжающий маневрировать с помощью весел, зайдя с левого борта, облил палубу хеландии мощной струей греческого огня и стал неуклюже поворачиваться, чтобы сделать повторный залп из второго сифона. Хотя и первый наставник Торгейр, и приемный отец, и земляк Джебраил много раз объясняли Исмаилу, как бороться с пожарами, вызванными ромейской зажигательной смесью, сейчас их советы мало помогали: заряд оказался слишком мощным, огонь распространялся с чудовищной быстротой, а поднявшийся ветер, раздувая пламя, гнал его в сторону носа.  — Нам не справиться! — в отчаянии доложил своему молодому вождю Баязид. — Огонь уже повсюду! Надо как-то спасать людей.  — Погоди! — остановил его Исмаил. — Мы еще не поквитались с ромеем! — Возьми немного влево, — велел он абу Мехмеду, — а я попытаюсь, пока пламя не добралось до наших орудий, достать этого наглеца снарядом из манджаника! Задача оказалась не из легких и не только потому, что приходилось прорываться сквозь пламя, постоянно увертываясь от пылающих обрывков парусов и снастей, рушащихся мачт, плясать на склизких от горящего земляного масла готовых провалиться тлеющих палубных досках. Урманы Клода Руанца не просто так с открытой грудью взяли на меч Ашкелон. Вместо того, чтобы попытаться спастись, выжившие хирдманы с разбитого Исмаилом драккара, повторяя вслед за своим вождем обеты мести, лезли в кромешный ад, и встречи с ними не пожелали бы себе ни один даже самый свирепый шайтан. Только унаследованное от коваля Богумила упорство и те заветные, изобретенные Лютым борцом Хельги Хельгисоном, приемы, которым обучил своего отрока Торгейр, уберегли Исмаила от меча и огня, позволив ему добраться до манджаника, чья обслуга пребывала в полнейшей растерянности. Абу Мехмед не подвел, развернул корабль под удобным углом для залпа, ну а уж рассчитывать мощность заряда и угол наклона коромысла пришлось буквально на ходу. И все же Аллах был милостив. Не просто так, натягивая веревку противовеса, Исмаил ас-сакалиба отчаянно молился ему. Заряд камнемета ударил точно по готовому к залпу сифонофору, искорежив трубу и разбив емкость со смесью, которая немедленно разлилась по корме дромона, поджигая все на своем пути.  — Ага, неверные собаки, побывайте теперь и вы в нашей шкуре! — потирая обожженные руки злорадно возопил не оставивший молодого вождя на его смертельно опасном пути верный Баязид. — Хоть отчасти вам отплатить напоследок за Сицилию и за Крит! — Канаты и крючья приготовить, абордажный трап развернуть! — Звенящим от возбуждения голосом скомандовал Исмаил. — Этот корабль нам уже не сохранить, так добудем себе новый! Заслонившись рукой от дыма и жара, приемыш амир аль-бахра обозревал открывшуюся ему картину боя. Догорающие останки судов покойного ибн Муталиба, сделавшись могилой для его людей, потихоньку уходили на дно, и в ту же пучину погружался дромон, подбитый Хаджи Яхъей в последние мгновения его праведной жизни. Два других бегуна, опасаясь приближаться на расстояние удара бивнем и явно не имея сил для абордажной схватки, маневрировали вдали от берега, пытаясь огнем из сифонофоров и выстрелами из петрарий достать морского ворона амир аль-бахра. Каменные снаряды уже разнесли в щепы обе галереи для лучников и переломили одну из мачт. Однако от греческого огня гураб, казалось, был заговорен. Громадный, и неподатливый корабль кружился среди волн, точно сшитая из сыромятной кожи верткая мерянская лодчонка, лавирующая на перекатах бурной реки, вместо незащищенных бортов, подставляя противникам либо корму с метательным орудием, либо снабженный железным клювом нос. В какую бы сторону ромеи не направляли раструбы сифонофоров, их добычей становились лишь качающиеся на волнах обломки оснастки или зазевавшиеся чайки. В душе Исмаила мелькнула безумная надежда: а может быть, дорогой друг и наставник Хаджи Яхъя все же остался невредим. Ибо таким мастерством кормчего во все фатимидском флоте обладал только он. Увы, у правила стоял совершенно незнакомый юноше долговязый, светловолосый человек, одетый чудно и неряшливо и даже не имеющий брони. Исмаилу очень хотелось, атаковав один из дромонов, прийти на выручку отцу, но он понимал, такого расстояния его хеландии не преодолеть. Тогда оставались урманы, которые, не имея возможности приблизиться к гурабу так, чтобы не угодить под залп греческого огня, одну за другой топили шейти амир аль-бахра. В самом глубоком месте бухты, намертво сцепленные абордажными крючьями, сошлись не менее десятка ладей, по палубам которых, перетекая с одного корабля на другой, катался ощеренный смертоносной сталью, тысячерукий, пятисотголовый клубок, объединенных жгучей жаждой взаимного истребления людей. Насколько Исмаил мог разобрать, для бариджи его приемного отца дела складывались не самым удачным образом. Неверные урманы теснили отчаянно оборонявшихся, сицилийцев от борта к борту, от носа к корме. А уж там, где появлялся одержимый жаждой мести неистовый Клод, боевые возгласы «Аллах акбар» неизменно уступали место славословиям, адресованным одноглазому Одину и другим обитателям Асгарда. Погодите неверные ублюдки! Так ли вы запоете, когда настанет Судный день и вас начнут терзать шайтаны в аду! Любой из этих кораблей, будучи очищенным от неверной команды, может стать спасением для людей Исмаила ас-сакалиба. А коли Аллах рассудит иначе, им уготована доля шахидов. И нет лучших попутчиков по дороге в иной мир, нежели боевой товарищ и заклятый враг. Абу Мехмед стоял на корме, точно влитой, матросы и воины, временами обливая друг друга водой из-за борта, не обращая внимание на удушливый дым, продолжали грести, их товарищи застыли с абордажными крючьями. Исмаил успел подумать о том, что нигде не видит Юсуфа и его шейти. То ли племянник кирия Ибрагима уже отправился в мир иной вместе с кораблем и командой, то ли, осознав, что серебра ему не видать, а свой желанный куш в виде смазливой женки комита он уже получил, воспользовался суматохой и постыдно скрылся. Такое поведение, может быть, и пристало морскому разбойнику без совести и чести, но никак не доброму мусульманину, свершающему джихад. Особенно в тот час, когда даже трусливые ромеи, не говоря о правоверных сицилийцах и свирепых викингах, показывают пример храбрости и преданности долгу. В качестве зримого подтверждения своих мыслей Исмаил увидел, изувеченный им, пылающий дромон, который взяв сильный разгон (похоже, огонь еще не добрался до нижнего ряда весел), вместо того, чтобы спешить к берегу, где члены команды могли найти спасение, на запредельной скорости мчался к выходу из бухты. Его бивень был нацелен в борт морского ворона амир аль-бахра. Что оставалось почтительному сыну и благочестивому мусульманину Исмаилу ас-сакалиба? Только, забыв всякую мысль о спасении, поставить хеландию у безумца на пути. Юноша не колебался ни мгновения. Разве испытывал сомнения пророк Исмаил, когда Аллах велел ему лечь на жертвенный камень? Да и Хаджи Яхъя, если им доведется встретиться в ином мире, вряд ли станет ему пенять за то, что не сумел отомстить. Разве он сам не пожертвовал жизнью ради дорогого рафика? Исмаил так резко переложил правило, что многие из воинов его бариджи не удержались на ногах, а у него самого потемнело в глазах от непомерной тяжести, и во рту появился неприятный солоноватый вкус. Раздался страшный треск. Бивень дромона, пробив пылающую надстройку хеландии, достиг ее днища, абордажные крючья, которые, опережая друг друга, забросили члены обоих команд, впились в борта. Начинался рукопашный, их последний бой.