Глава 13. Возвращение Чурилы

 — Отбой, ребята! Всем, кроме вахтенных, отдыхать до утра! — убедившись, что корабль находится вне досягаемости разъярившейся еще пуще стихии, вновь принял на себя командование кирий Ибрагим. — Только сначала проверьте, нет ли в трюме течи, надежно ли закреплены якоря, и оденьте цепи на неверных, а то еще возомнят о себе невесть что! Чурила про себя подумал, что на русских и урманских ладьях посаженных во время борьбы со стихией или злым ворогом на весло смердов или трэлей обычно не только разрешали от пут, но и уже не продавали на торгу. Воспоминание об урманах напомнило ему о драккарах Руанца Клода, которые видел глазастый Тороп. Но бухта тонула во мраке, а всполохи ушедшей к полудню грозы освещали лишь медленно светлеющий горизонт. Как только опасность миновала, слова обращенных к единому для всех Творцу молитв, которые произносили даже те, кто их раньше никогда не знал, уступили место привычной вялой воркотне разговоров, ругани и божбе. Вахтенные и корабельные плотники, которым предстояло латать все-таки попорченное рифами днище, кляли злую недолю, отбирающую у них последние силы. Желающие поскорее отправиться на отдых надсмотрщики и приставленные к ним матросы бранили рабов за нерасторопность, те в ответ сердито огрызались: не дадут даже после такой ночи выспаться как людям, вытянувшись, без звона цепей, чего еще ждать от неверных разбойников, не имеющих ни совести, ни чести. И неутомимый в черных делах Юсуф уже тыкал кому-то под нос (палкой погонщика слонов он так и не обзавелся) своей плетью. Лично закрепив тяжелые браслеты на руках и щиколотках Лютобора, он остановился в задумчивости: как бы ненавистного кровника за его самоотверженность поизобретательнее «отблагодарить». О том, что при сложившихся обстоятельствах люди, не лишенные благородства, случалось и вовсе отказывались от мести и даже закоренелым преступникам даровали жизнь, племянник амир аль-бахра, похоже, не знал. В какой-то момент взгляд его мутных медных глаз упал на съежившегося в луже подле своей скамьи, кирия Никона.  — Ты, кажется, что-то хотел сообщить? — требовательно глянул на Фракийца Юсуф. — Я готов тебя выслушать. Бедный работорговец, второй раз за эту ночь оказавшийся в центре внимания, попытался сделаться невидимым или хотя бы прикинуться глухим. Ни то, ни другое ему не удалось — все смотрели на него и ждали ответа. — Это уже неважно, — смертельно побледнев и выдавая себя с головой, промямлил он, переводя испуганный взгляд с невольников и Лютобора на Юсуфа и обратно и осознавая, что любой из ответов может стоить ему жизни.  — Неважно? — наслаждаясь его замешательством, приподнял рыжую косматую бровь Юсуф. — Возможно ли, что я ослышался? Я четко помню, ты собирался поведать что-то важное и желал всенепременно видеть кирия Ибрагима. Стало быть, ты тогда бесчестно лгал или лжешь сейчас, а ложь, как ты знаешь, тяжкий грех!  — Я не помню! — в ужасе попытался вывернуться Никон.  — Забыл? — издевательски-участливо прищурился племянник кирия Ибрагима. — Так я освежу твою память. Угрожающе нависая над жалким как никогда работорговцем, он замахнулся плетью. Несмотря на то, что Никон в прежние годы сам это орудие устрашения в отношении живого товара нередко применял, а может быть, именно поэтому, он испытывал перед его очень болезненным, а в умелых руках и смертоносным воздействием, доводящий до оцепенения трепет, как перед укусом змеи.  — Я вспомнил! — воскликнул он со слезами на глазах. — Я просто собирался указать на обманщика и лжеца, слишком долгое пребывание которого на корабле и вызвало гнев стихии! Поскольку Чурила не сразу разобрал, куда негодяй клонит и почему говорит об одном человеке, хотя зачинщиками заговора наряду с Лютобором являлись, по меньшей мере, полтора десятка невольников, юноша не успел предпринять никаких действий. Когда же смысл тирады до него дошел, оказалось, что уже поздно: Фракиец обличающим жестом указывал на Гориславку.  — Это он, Исрафил, вернее она! — частил работорговец, и каждое из его слов ударяло Чурилу по голове, точно обухом. — То есть, я хочу сказать, что этот самозванец — не только не печенег, но даже не мужчина! «Да не наденет женщина мужское» — так гласит писание. За этот обман Господь и собирался нас покарать! Мерзкое лицо Юсуфа осветила довольная торжествующая улыбка.  — Я так и знал! — проговорил он удовлетворенно, протягивая грязную лапищу к Гориславкину лицу. Хотя воительница, даже будучи застигнутой врасплох, не привыкла сдаваться без боя и попыталась выхватить оружие, в тесноте прохода ей мало что удалось. Подоспевший откуда-то сзади кирий Ибрагим сгреб ее за волосы, двое надсмотрщиков выбили саблю и нож, Юсуф выкрутил руки за спину и, пригибая к настилу, потащил наверх. Чурила на деревянных ногах плелся следом, ощущая, как взгляды Лютобора и других невольников прожигают ему спину, точно струи греческого огня. А еще он не мог понять, куда подевался земляк Тороп.  — Чурила, братец! — взмолилась Гориславка, исхитрившись обернуться, и получила за это увесистую оплеуху, отпечатавшую на ее щеке всю Юсуфову пятерню. Внутри у Чурилы что-то оборвалось, но он, словно тогда в Омутище, так и не тронулся с места. Чем он мог ей помочь? Да и какое имел право вмешиваться, изменив присяге, растоптав сыновнюю клятву, которую, первый раз взойдя на палубу этого корабля, давал кирию Ибрагиму. В конце концов, двухродная сестра, нарушив все мыслимые и немыслимые законы, сама выбрала свою судьбу. Бесстыдниц, подобных ей, еще Пророк велел побивать камнями. Пока они возились в трюме, наверху уже рассвело. Восходящее солнце проглядывало меж серых насупленных туч, освещало палубу и бухту. Зрение не изменило Торопу. Драккары руанца Клода стояли возле другого берега, и на одном из кораблей уже ставили паруса и готовились к бою. Вот только при всей быстроходности урманских морских змеев, ни один из драккаров сэконунга не имел крыльев и не мог преодолеть пространство в одно мгновение, а ведь этот миг мог стоить Гориславке жизни или даже чего-то худшего. Юсуф намерений не скрывал. Пока кирий Ибрагим и четверо крепких надсмотрщиков держали пленницу, он раскрыл на ней халат, разодрал рубаху и теперь с видимым удовольствием поддевал ножом узлы, скреплявшие тугое полотно, которым девушка все время своей смертельно-опасной игры в «Исрафила» перетягивала грудь. Наконец завязки поддались, и взорам распаленных гневом и борьбой со стихией членов бариджи предстало нежное и лакомое молодое тело, словно бутоны после дождя раскрылись упругие трепещущие полусферы с розовыми напряженными сосками. Чурила, правда, на эти красоты не смотрел. Его внимание привлек жуткий шрам в межреберье недалеко от сердца, явно от удара сулицы или копья. Каким же невероятным и страшным путем вслед за своей любовью следовала его сестра. Впрочем, настоящий ужас ей еще только предстояло пережить, и Чурила даже знал, как это все произойдет, ибо Юсуф особой изобретательностью в отношениях с женщинами не отличался и не считал зазорным отправлять свои потребности прилюдно. Ведала о том и Гориславка, и потому, когда волосатые пальцы племянника амир аль-бахра похотливыми бабуинами поползли по ее телу, в глазах девушки отразился ужас, какого Чурила не помнил даже в тот миг, когда они стояли на горящем корабле, отрезанные ревущей стеной огня.  — Чурила, Братец! Помоги! — заплакала Гориславка, безуспешно пытаясь вырваться из цепких, безжалостных рук. Юсуф еще раз ударил ее по лицу, рассадив губу.  — Оставь ее! — Чурила не узнал собственного голоса. Таким нерешительным и тусклым он не звучал даже в ромейском плену. Тем не менее, Юсуф обернулся. В медных наглых глазах сквозило изумление:  — Что, неверный раб, самому захотелось?! И его слова сопровождал хохот опьяненной беззаконием, в котором они жили уже больше месяца, разнузданной бариджи.  — Она моя сестра! — попытался объяснить Чурила, и его слова вновь встретил гнусный хохот. А ведь всего несколько седьмиц назад один лишь взгляд Исмаила ас-сакалиба повергал этих трусливых псов в священный трепет.  — Чурила, не унижайся, — в заплывающих синяками, красных от слез глазах Гориславки безнадежность собственного положения и отвращение от всего происходящего смешались с болью и стыдом за бесхребетного родича, способного лишь языком болтать. Слова ее потонули в бессмысленном гоготе, который, впрочем, не мешал кирию Ибрагиму и его надсмотрщикам держать пленницу так, что она даже не могла пошевелиться.  — Вот эта ряженая мужиком девка? — Юсуф от смеха аж стонал. — По мне, да хоть мать! Если уж я чего с бабой начал, то доведу до конца, а ты постоишь да посмотришь, тебе ведь не впервой! Сопровождаемый похабными шуточками бариджи, он вновь повернулся к своей жертве. Впившись в сжатые крепче створок раковины губы девушки жадным поцелуем, он демонстративно принялся слизывать языком стекающую на подбородок кровь и краску там, где под ритуальным рисунком таила свой наливной бочок семейная родинка, услада для любящего взора, наслаждение для желанного жениха, который уже никогда не придет. Это жуткое глумление выглядело таким же святотатством, как привычное для племянника амир аль-бахра и его подельников осквернение храмов, убийство ищущих спасения возле семейного очага и разорение могил. Небосклон качнулся у Чурилы над головой. Словно тогда в Омутище, открылась дорога в иной мир. И оттуда из-за безвозвратной грани на него с надеждой и укором смотрели несколько десятков цветущих женщин и юных девушек, замученных Юсуфом, пахари, виноградари, священники и старый мулла. Стояли там и другие, чьих лиц Чурила не мог разглядеть, потому что никогда не видел. Это были те люди, которых Юсуф вероломно и жестоко лишил жизни на всем своем полном гнусностей и скверны пути. Все они требовали Божьего суда и взывали об отмщении, благословляя Чурилу и вкладывая в его руку меч. И не важно, что повелевал ему долг по отношению к приемному отцу и суровые законы шариата. Здесь на мокрых и склизких от тины палубных досках, окруженная насильниками и убийцами, стояла его сестра, плоть от плоти его предков, дочь брата его покойного отца, и Чуриле как единственному мужчине в роду следовало ее защитить. Другое дело, что любое его движение могло стоить Гориславке жизни. В отличие от упивающегося своим торжеством Юсуфа, кирий Ибрагим и двое надсмотрщиков, скрутивших девушку, зорко следили за каждым движением «молодого кирия Исмаила». Выручил рыжий бродяга Пират. Знать, не зря Гориславка его подкармливала, знать, не просто так холила и ласкала. Переждав шторм в каком-то тихом и относительно сухом месте, бедовый котяра теперь выбрался наружу, с любопытством озираясь по сторонам. Увидев, что любимой кормилице, а воспринимал он девушку именно так, грозит смертельная опасность, он не стал размышлять, а просто без предупреждения взлетел Юсуфу на грудь и вцепился ему в бороду. Племянник амир аль-бахра со скверной бранью отодрал зверя от себя и отбросил, так что тот покатился по палубе кубарем. Однако этого мига Чуриле хватило. Забыв обо всех клятвах, оставив в пыльных хартиях требования веры, молодой воин прыгнул вперед, в отчаянном броске, отправив Юсуфа, смерть которого кому-то могла показаться чересчур легкой, на суд его жертв. Затем молниеносным движением меча бывший Исмаил ас-сакалиба перерезал горло двоим из не успевших опомниться надсмотрщиков, удерживавших его сестру. Гориславка, непроизвольно подавшись назад, ударила головой по носу кирия Ибрагима и, освободившись, завладела его саблей. В следующий миг брат и сестра стояли спина к спине, вдвоем против всей бариджи.  — Убейте их! — отирая с лица кровавую юшку, приказал амир аль-бахр. — А заодно переколите, точно свиней, всех неверных вместе с эль Барсом, пока их не освободили нечестивые урманы!  — Ну что, братец, — усмехнулась Гориславка, перехватив поудобнее рукоять сабли и наматывая вместо щита на левую руку, разодранный халат. От рубахи стараниями покойного Юсуфа мало что осталось, но воительницу, похоже, это не особо заботило: любому, кто нынче вздумал бы пялиться на ее прелести, подобное ротозейство могло стоить головы. — Тебе помочь или сам справишься?  — Да легко, — отозвался Чурила, скаля зубы и настороженно, точно готовый к прыжку барс чутким хвостом, поводя из стороны в сторону окровавленным лезвием меча. — Здесь из храбрецов-то остались только такие, которым не зазорно вдесятером против безоружной девчонки воевать. Да и нас с тобой они знают. Они и вправду их знали, и потому не особо спешили, переругиваясь и выбирая тех, кому первым предстояло шагнуть вперед, чтобы встретить практически неминуемую смерть. Ожидание атаки настолько затянулось, что у Чурилы даже на какой-то миг промелькнула надежда, что драккары Клода, или как там его на самом деле звали, успеют взять ворона на абордаж до того, как их с Гориславкой убьют. Но хотя урманские морские змеи, идя на всех веслах, взяли хороший разгон, для тех, кто сейчас собирался измерять время жизни взмахом остро отточенного клинка, они, казалось, вовсе не двигались с места. А кирий Ибрагим, меж тем, пригрозил своим людям, если они не поторопятся, перебить их по одному! Тогда они напали все разом, и первых двоих Чурила даже не понял, как и когда заколол, одного просто бросили на его меч, другой едва успел замахнуться. Но потом его клинок столкнулся со сплошной стеной разящих сабельных лезвий. Старый пират в последний раз решил оказать уважение приемышу, отрядив против них с сестрой не менее десятка опытных крепких бойцов на каждого, больше в один ряд просто не помещалось. Вот когда юноше пришлось вспомнить все, чему его наставляли Торгейр и хаджи Яхъя, что он сумел перенять от Клода и «Исрафила». Он рубил и колол, приседал и подпрыгивал, делал выпады, поворачивался на месте или подавался назад, ловил клинки рукоятью или отбивал удары стремительным крученым движением. Неизвестно, когда успела высохнуть и вновь пропитаться теперь уже потом вымокшая во время шторма до последней нитки одежда. Боевые навыки вспомнила прихватившая одну из сабель левая рука, которая в прежних битвах все же чаще держала щит. Знать, не просто так Торгейр, гоняя своих отроков, привязав правую к корпусу, заставлял их сражаться шуйцей. Прикрывавшая брата со спины, чувствовавшая каждое его движение, точно связанная с младенцем пуповиной мать, и никому не позволявшая нарушить эту связь, Гориславка не только успевала отражать предназначенные ей удары, но и пару раз отводила чью-то саблю от Чурилиной головы. В своей священной наготе с реющими по ветру распущенными волосами (Юсуф сбил с нее печенежскую шапку, и густая копна, которую девушка закручивала в узел на макушке, рассыпалась по плечам и спине) она походила на эллинскую богиню или древнюю амазонку. А сражалась, как не снилось и валькириям, скользящим по изгибам Бидверста. Пираты амир аль-бахра за ее клинком просто не поспевали. Лезвие сабли кирия Ибрагима, и прежде неплохо разрезавшее доспехи и отделявшее головы от тел, в руках Гориславки превратилось в смертоносное жало болотной гадюки или пустынной кобры, тем более что молодая воительница, показывая невозможную для человека гибкость, и сама походила на защищающую кладку разъяренную змею, а размазанная по лицу маска Исрафила усиливала это сходство.  — Чурила, берегись, слева! — предостерегала она меньшого братца, ускользнув от смертоносного клинка и перенаправив удар какого-то молодчика в сторону шеи его соседа. Чурила предостережению внял и увернуться от удара тяжелого абордажного топора сумел, только хрустнули вывернутые суставы.  — Братец, прикрой! — потребовала Гориславка, устремляясь куда-то в самую гущу врагов, чтобы через пару мгновений, как ни в чем не бывало вернувшись обратно, швырнуть под ноги нападавшим мертвую голову их соратника. — Будет еще этот паскуда замахиваться ножом!  — Ну что, герои, кому из вас еще охота погибнуть от женской руки! — издевалась она над противниками, стараясь оттянуть их на себя, с тревогой глядя на меньшого брата. Хотя Чурила силился выдержать тот безумный темп, который задавала им сестра, сражаясь с кем-то «в сцепке» он всегда старался действовать слитно с напарником, тем более, сейчас, когда потеря «спины» означала потерю жизни, он чувствовал, что этот день не переживет. Нанося точные, в полную силу удары, успевая отражать по нескольку десятков выпадов, отбрасывая в сторону вражьи клинки и обрубая слишком длинные руки, он чувствовал, как по телу вперемешку с потом сбегают ручейки крови. Полученные в Тартусе раны, растревоженные еще во время бури, теперь открылись и торопили в тот предел, из которого его в прошлый раз силком извлекла самоотверженная любовь двухродной сестры. С другой стороны, относительно местонахождения того края, куда на этот раз собиралась отлететь его душа, Чурила не мог с уверенностью сказать, что это тот самый рай, куда уходят мусульманские шахиды. Юноша явственно видел крону Мирового древа, которая укрывала от любых невзгод дядьку Горислава и отца. Рядом с ними стояла еще одна милая светлая тень в русальской рубахе-исцельнице с вплетенным в распущенные косы венком, освещенная неземным светом, как в тот последний миг, когда шагнула за край.  — Чурила, не подведи! Ты молодец, мы тебя не оставим! — в один голос кричали ему отец и дядька, направляя каждый удар, наполняя иссякающие жилы силой поколений предков.  — Спасибо, брат, — ласкала Звениславка словами, которые не хватило времени высказать у другой сестры, как тогда на горящем корабле, только заклинавшей:  — Чурила, миленький, держись, ну еще чуть-чуть, осталось совсем недолго!  — А ну-ка, наподдай покрепче этим собакам, Баязид! — басил над ухом абу Мехмед, который вместе с неразлучным товарищем принял опрометчивое, но единственное для себя правильное решение выступить в этом бою на стороне Чурилы и его сестры. — Не видать нам блаженства в раю, коли предадим молодого кирия Исмаила!  — Пожалел бы своих детей, абу! — холодеющими губами улыбнулся верному кормщику юноша.  — На все воля Аллаха, — разрубив напополам какого-то особенно мерзкого молодчика из бариджи Юсуфа, отозвался критянин. — Главное, Вы не сдавайтесь, а мы уж не подведем! И Чурила не сдавался и держался, сколько мог, сожалея лишь о том, что так и не увидел Гориславкина лица. О себе он не беспокоился, это уже не имело смысла. Отдавая борьбе всего себя без остатка, он переживал лишь о том, успеют ли урманы прийти на помощь сестре и ее товарищам-невольникам, которые сейчас на нижней палубе тоже держали неравный, но не совсем уж безнадежный бой. Даже сквозь оглушавшие его со всех сторон лязг металла, топот и крики, юноша слышал, что приказ кирия переколоть галерников-христиан, точно свиней, оказалось проще отдать, нежели исполнить. Кощунственную брань, которая в последнее время заменяла опустившимся членам бариджи хвалы величию Аллаха и другие слова священных молитв, все сильнее заглушали ликующие греческие славословия и призывы к светлым славянским богам, которых по старой привычке песнетворца не мог не упомянуть запечатлевающий мгновения и этого боя вдохновенной песней Хельги Лютый Борец. Чурила почти не удивился, увидев его и пару десятков прорвавшихся вместе с ним наиболее отчаянных гребцов-христиан на верхней палубе раньше, нежели драккары, которые к тому времени уже приблизились вплотную, закинули крючья ворону на борта.  — За Правду, за Веру Христову! За тех, кто любит и ждет! — вдохновлял на бой своих соратников русский воевода. — И пусть свобода станет нам наградой на этом свете или в мире ином!  — Наставник! — облегченно выдохнула Гориславка, бросаясь в атаку с удвоенным воодушевлением.  — Горишка, живая! — словно дочери или сестре, улыбнулся ей Лютобор, прощупывая слабые места в обороне, выстроивших на этом участке палубы подобие стены и пытающихся опрокинуть невольников в море людей кирия Ибрагима. — Говорил же я вам, что Исмаил, или как там его на самом деле, сестру не предаст! — улыбнулся товарищам друнгарий Прокопий, нанося страшные, не имеющие обороны удары обломком скамьи, к которой была прилажена так и не пожелавшая разомкнуться цепь. Левую руку Лютобора тоже украшал болтающийся обрывок этого стального символа неволи с расклепанным кольцом вместо усеянного шипами тяжелого груза кистеня. Что же до десницы, то ее по праву привычно отягощал меч: прекрасный как песня, сложенная о временах Буса и Траяна, унаследованный от предков клинок, защищенный от скверны вытравленным вдоль желоба ритуальным узором. Именно его, нетленный Дар Пламени воевода бестрепетно бросил в лесную мураву, стоя у Гориславки под прицелом. Именно ему поручил стать свидетелем клятвы, когда подле кузни коваля Богумила, сведя соколиное знамя с плеча, призывал милость Перуна. Именно им рубил Дедославских мятежников, ведя в бой своих людей. Чурила вспомнил, что видел этот меч еще раз всего пару месяцев назад в одной из оружейных мастерских Каира. Клинок точно также, как и его владелец, был изломан лихой судьбой. Два искусных кузнеца: знаток знаменитой дамасской закалки пожилой сухощавый сириец, и такой же немолодой урман с драккара Клода, знаток закалки спат и каролингов, пытались собрать воедино разрозненные обломки и, сохранив работу старых мастеров, перековать меч наново. Горделивый сэконунг и неразлучные Джебраил и Исрафил стояли чуть поодаль.  — Чей это меч? — спросил Инвара заинтригованный, Чурила.  — Моего наставника! — не моргнув глазом, отозвался тот. Сегодня работа урманского и сирийского оружейников блестяще прошла проверку на прочность, когда Дар Пламени, от удара которого в былые времена не спасали ни кольчуга, ни ламиляр с той же легкостью, с какой прежде гнул или расчленял пластины клибан и размыкал многослойное плетение стальных колец, рубил тяжкие цепи, приковывавшие невольников к веслам. А у Хельги Лютого борца появилось еще одно прозвище: Освободитель. Сам воевода сбросил оковы до того, как взял в руки меч, припрятанный Торопом во время бури под его скамьей. Когда поганый Никон разоблачил Гориславку, русс не сумел более сдерживаться. Одним могучим рывком выдрав цепь из гнезда, он вступил в схватку с надсмотрщиками, преграждавшими ему путь наверх и какое-то время сражался один против нескольких десятков, кому-то срубая головы клинком Дара Пламени, чей-то пыл охлаждая намотанным на левую руку нежданным кистенем. К тому времени, когда те из невольников, которые, сумев освободиться по его примеру завладели ключами и расковали других рабов, в живых не осталось ни одного из мучителей. Их судьбу разделил Фракиец, бедовая и дурная голова которого ненароком оказалась на пути кистеня. В отличие от работорговца, который, что ни говори, получил по заслугам, другие невольники демонстрировали завидную храбрость и решимость в борьбе. Вчерашние «говорящие орудия», не имеющие не то что брони, но и нормальной одежи, вооруженные кто саблей, кто топором, кто клевцом, а кто и просто обломком весла и чем-то еще более невероятным, вроде половины скамьи, как Прокопий, успешно втаптывали своих мучителей в обильно политые потом и кровью доски палубного настила. Прекрасно обученные, сытые, облаченные в клибанионы и кольчуги молодчики из бариджи, теряя сабли и топоры, постыдно отступали в сторону сделавшегося почему-то непоправимо узким лестничного пролета.  — Будем прорываться наверх! Мы еще можем успеть! — в тревоге за судьбу Гориславки, объявил товарищам Лютобор, расчищая дорогу к лестнице. Тех, кто пытался встать у него на пути и кому удавалось увернуться от разящего клинка Дара Пламени и избежать смертельного объятья тяжкой цепи, русс, без лишних церемоний хватал за что придется и, точно глыбы слежавшегося мартовского снега, швырял вглубь рядов развороченных скамей. Там их уже ждали цепкие и беспощадные руки тех невольников, которые, не имея сил идти к свету, накопили достаточно ненависти, чтобы вырвать у супостата кадык или засунуть в глотку постылую цепь.  — Если не поможем, то, хотя бы, отомстим! — отозвался лангобард Айстульф, голыми руками сворачивая разжиревшую на хозяйских хлебах шею одного из скрибанов и обрушивая сцепленные кулачищи на голову другого. Иного оружия рыжеволосому великану не требовалось. — Неужто вы думаете, ее брат совсем кровные узы забыл? — выразил сомнения Прокопий, своим страшным орудием, которое использовал одновременно как палицу и щит, расшибая головы, ломая ребра, расплющивая носы. Сам отец четырех юных дочерей, друнгарий переживал за Гориславку не меньше остальных, но, проработав всю штормовую ночь бок о бок с Чурилой проникся к юноше симпатией.  — Если даже не забыл. Вдвоем против сотни? — в голосе Деметрия, который на секунду замешкался кое-как остановить текущую из носа кровь, звучала безнадежность.  — Смотря сколько времени и против каких бойцов! — возразил далекому от воинского ремесла афинянину Лютобор, врубаясь в плотные ряды защищавших лестницу воинов амир аль-бахра и выколупывая их из прохода с рвением матроса, отскребающего моллюсков, наросших на днище корабля. Он тоже верил в Чурилу, а пуще него в Гориславку, ибо знал, на что она способна, лучше других. Деметрий глазам своим не поверил, увидев обессиленных, но не помышляющих о том, чтобы сдаться, брата и сестру, и груду мертвых тел вокруг. Не меньшее удивление освободившихся невольников вызвал вид Баязида и абу Мехмеда, которые сами все в крови с обеих сторон поддерживали близкого к тому, чтобы упасть, молодого вождя.  — А эти двое неверных что тут забыли? — недоуменно поднял брови Исидор патрикий.  — Можно следовать Правде, и не ведая света Истины, — имея в виду непостижимого для иноверцев Спасителя, пояснил Лютобор. Он перестроил своих людей, и они атаковали с такой яростью, что выстроенная членами бариджи стена разлетелась, точно борт торгового корабля под ударом бронированного клюва гураба. И напрасно в попытке сбросить проклятых неверных обратно в трюм пираты хватались за копья, багры, весла и даже, что на корабле равнялось самоубийству, горящие факелы. Напрасно кирий Ибрагим, благоразумно державшийся подальше от лестницы, стыдил своих людей:  — Трусы несчастные, сколько вы еще собираетесь возиться с этим сбродом?! Вы разве не видите, что они не только не имеют щитов и брони, но и сражаются лишь тем оружием, которое у вас же, безруких неумех, захватили! Напрасно уцелевшие скрибаны понукали матросов, проклиная их за лень и нерасторопность и призывая на их головы десять казней Египетских.  — Что вы тут ковыряетесь? Думаете, викинги станут ждать, когда вы наведете на корабле порядок? Скиньте этих неверных свиней в море, коли цепи на них все равно уже не надеть! Но проклятьям внимали лишь доски заплеванной, залитой кровью палубы, а угрозы уносил свежий морской ветер. Час возмездия пришел, и чаша терпения оказалась переполнена. Неслучайно даже те из захваченных за полтора месяца беззакония пленников, которые исповедовали ислам, также как Чурила, абу Мехмед и Баязид, выступили против забывших Пророка единоверцев, и мертвые сопутствовали живым. Казалось, что с бариджей кирия Ибрагима билась не горстка изможденных замордованных рабов, но тагма Бессмертных или дружина Русского Сокола, направляемая легионами незримых ангельских сил. И за собой их вел легендарный Александр или эль Барс. Чурила почти без удивления отметил, что все невероятные истории, которые долгими зимними вечерами в крепости на берегу реки Москвы рассказывали о подвигах Хельги Хельгисона не чуждые преувеличения ражие кмети, описывавшие Лютого Борца исполином, способным вырвать из земли столетний дуб, не только не приукрашивали истину, но являлись лишь ее тусклым отголоском. Конечно, сейчас русс выглядел отнюдь не богатырем, а долговязым доходягой, и на его костях вместо красиво очерченных мышц остались лишь переплетенные в странные узлы, пересекаемые рубцами жесткие жилы. Вот только, если говорить о дубе, коли пришла нужда, воевода и в самом деле сумел бы его даже сейчас повалить, ибо его сила заключалась в крепости духа, средоточии воли и почти нечеловеческой быстроте мысли, которая управляла его телом и мечом. То искусство, с каким он ломал, тщательно выстроенную, продуманную защиту умелых и опытных бойцов находилось за пределами человеческого разумения. Полагавший до этого дня, что если не овладел всеми секретами мастерства, то приобщился к воинскому искусству в мере достаточной для знатока, Чурила вновь почувствовал себя, неумехой-новичком, столько всего ему хотелось перенять.  — Как ты думаешь, Горишка, — стараясь не сбить дыхание, поинтересовался он у сестры. — Твой наставник возьмет меня в отроки?  — Само собой разумеется, — с готовностью отозвалась девушка, сдерживая напор нападавших, и давая брату передышку. — Он всегда тебя хвалил и от моих нападок защищал! Польщенный, молодой воин не сдержался, улыбнулся, в душе понимая, что время не только для ученичества, но и просто для жизни уходит от него прочь, покидая вместе с сочащейся из ран кровью. — Держись, Чурила, — заклинала брата Гориславка. Но клинок становился все тяжелее, а небо над головой кружилось в безумном хороводе. К этим вполне понятным и объяснимым наваждениям добавилось еще одно: у Лютобора появился двойник. Какой-то человек, такой же высокий, светловолосый и поджарый, наступая со стороны кормы, вел за собой около двух десятков босых полуодетых людей. Каждый из них, правда, сжимал в руках боевой топор, а то и добрый меч, да и статью они все же напоминали воинов, а никак не рабов. Когда Чурила узнал среди пришельцев Торопа, мокрого с ног до головы, точно морской владыка Ньерд (так вот куда, оказывается, запропастился прыткий земляк), все встало на свои места.  — Инвар, ребята! — обрадовалась подмоге Гориславка, и нареченное имя урманского сэконунга обрело у нее на устах вкус поцелуя. Видать, не просто так вещая сестра ей напророчила жениха из-за моря, владеющего оленем волн.

***

— Неплохо бы предупредить Инвара до того, как люди кирия Ибрагима увидят его корабли! — обратился к Торопу наставник, едва ведомый его рукой гураб благополучно зашел в бухту. Мерянина два раза просить не пришлось. Никем не замеченный, он соскользнул в воду и сумел каким-то образам отыскать дорогу в еще не рассеявшейся тьме. Обратный путь он тоже проделал вплавь вместе с побратимом и двумя десятками отчаянных воинов и искусных пловцов, сопровождавших своего сэконунга еще в Ашкелоне. Следуя замыслу наставника, Инвар, намеревался, как можно более незаметно, проникнуть с верными соратниками на гураб и помочь Лютобору освободить рабов-христиан до того, как его хирдманы вступят в бой. Увы, из-за трусости и вероломства покойного Фракийца этот не лишенный мудрости план пришлось менять буквально на ходу. Услышав звуки борьбы, увидев теснимых со всех сторон брата с сестрой, а пуще того, узрев растерзанную одежу Гориславки и приметив следы побоев на милом, хотя до сей поры неведомом лице, Инвар пришел в такой гнев, что устрашился бы сам древний Ахиллес.  — Ибрагим из Хандака заплатит и за это! — пообещал он, с перекошенным лицом выискивая на палубе кровного врага. Впрочем, до того, как вершить месть за погибших, следовало подумать о живых, о тех, кто нуждался в подмоге и до часа возмездия мог просто не дожить. Инвар раздумывал недолго. Закинув абордажный крюк на верхушку мачты, как это сделала в Тартусе Чурилина двухродная сестра, он на прочном канате промчался над головами атакующих и, сбив с ног троих, приземлился рядом с Гориславкой в тот миг, когда с располосованной грудью упал Баязид, а Чурила, стараясь не выронить меч, опустился на одно колено. Хирдманы и Тороп, для которых воздух также оказался не более непреодолимой преградой, нежели вода, последовали его примеру, вступая в бой еще до того, как их ступни касались палубных досок.  — Кажется, мы немного опоздали! — в своей сдержанной манере приветствовал Инвар Гориславку с Чурилой, стремительно перекидывая меч в левую руку и рубанув по шее шельмеца, пытавшегося, подобравшись откуда-то снизу, вонзить нож в бок воительницы. В следующий момент клинок молодого сэконунга уже чертил в воздухе замысловатые руны, за рисунком которых пристально следила вещая Скульд. Люди бариджи кирия Ибрагима тоже пытались, но самое большее, что им удавалось — это выставить перед собой клинок или уклониться от первого удара длинного каролинга, чтобы в следующий миг встретить тот же самый меч. — Вы как всегда вовремя, — тяжело переводя дух, проговорила Гориславка, с благодарностью глядя на Инвара и его хирдманов, которые один за другим вставали рядом с вождем, чтобы защитить тех, кого он любил. Невероятного преображения «Исрафила» или неподобающего вида избранницы сэконунга никто из викингов словно бы и не заметил. И все же Инвар улучил момент, чтобы, вытряхнув какого-то щеголя из добытого явно грабежом шелкового халата, прикрыть бесценной тканью обнаженные плечи девушки.  — Ну, ни на сколько вас без присмотра нельзя оставить! — ворчал Тороп, вместе с названной сестрой устраивая Чурилу на палубе рядом с подающими слабые признаки жизни Баязидом и Пиратом. — А я думал, придется этому берсерку безумному за моих ребят, погибших на его хеландии в Тартусе, мстить! — заметил Инвар, разглядывая соколиное знамя на плече приемыша кирия Ибрагима. Свое он по примеру наставника свел, когда вступил на дорогу мести.  — Я готов ответить… — разомкнул спекшиеся непослушные губы Чурила. Гориславка, как обычно вставая на защиту меньшого и любимого, не позволила ему продолжить, принялась путанно невнятно объяснять, срываясь на всхлип, а потом и просто разрыдавшись. Похоже, осознание кошмара, которого ей удалось избежать, пришло только сейчас.  — Этот воин вновь вернулся под знамя Сокола! — кратко, но предельно точно объяснил положение вещей сумевший наконец пробиться к Инвару и другим своим отрокам Лютобор. — Да такого удальца и наш двуглавый орел под свое крыло взять не откажется, — согласился с воеводой друнгарий Прокопий, который не только видел, как сегодня сражался Чурила, но и мог его умение оценить с позиции знатока.  — Я бы назвал его братом еще в Каире и Ашкелоне, — дружелюбно улыбнулся Инвар, но тогда я имел дело с сыном кровного врага. — Он не будет против, если ты сегодня свершишь свою месть! — уловил движение губ Чурилы занимавшийся теперь раной Баязида Тороп.

***

Если бы встреча гураба амир аль-бахра с драккарами Инвара состоялась в открытом море, исход ее даже при нынешнем раскладе сил был бы непредсказуем. При умелом маневрировании тяжелый многовесельный гураб, который в тесноте бухты, да еще и с усиливавшимся креном не мог толком набрать скорость или просто развернуться, имел все шансы потопить стремительные, но небольшие в сравнении с морским властелином ладьи, протаранив их во время сближения или просто расстреляв камнями из манджаников. Последнее из уцелевших камнеметных орудий кирий Ибрагим попытался применить и в нынешнем бою, однако результаты оказались плачевными. Оставленные без присмотра ремни пращи разъела морская соль, и подгрызли крысы, которые за полтора месяца разбойной разгульной жизни обленившейся бариджи расплодились на корабле в таком невероятном количестве, что их побаивался даже рыжий наглый Пират. Поэтому два первых заряда упали в море, а третий, оборвав ремни и сломав коромысло, разлетелся, как говорится, на кого Аллах пошлет.  — Совсем запустили бездельники корабль! — с досадой покачал головой абу Мехмед. И все же, если бы на скамьях нижнего ряда сидели свободные гребцы, получающие жалование или даже невольники, преданные своему господину как гулямы гвардии халифа ал-Муизза, месть Инвара могла остаться не осуществлена. Под Ашкелоном он потерял немало отважных бойцов, да и атака на пиратские шейти в Тартусе прошла для его людей не совсем уж бескровно. К тому же при сближении, оберегая сэконунга и его друзей, урманы не кидали стрел, полагаясь исключительно на абордаж. В то время как лучники и метатели копий кирия Ибрагима, выстроенные с обоих бортов в два ряда, осыпали штурмующих стальным дождем с высоты более двух сажень. Вот только численное преимущество, которое амир аль-бахр имел над викингами, оказалось сведено на нет поднявшимся на борту мятежом. Низость Юсуфа и предательство Фракийца сыграли тут не последнюю роль. Потому, когда руанские хирдманы, для которых после стен Ашкелона, Хандака и Саркела, высокие борта гураба оказались препятствием более пустяшным, нежели для юных неслухов ограда соседского сада, вступили на палубу, пиратской баридже осталось уповать только на милость Аллаха. Ибо их противники не собирались щадить никого. И не важно, что половина мечников и более двух третей гребцов-мусульман пришли на гураб позже того дня, когда доски этой палубы омыла кровь Хаука Олафсона. Каждый из воинов, присягая на верность вождю, разделяет с ним не только славу и сладость побед, но и бремя ответственности за решения и поступки. К тому же урманы, как и все воины не лишенные тщеславия, едва ли не личным вызовом восприняли то обстоятельство, что те самые невольники, которых они собирались освободить, не только сами сбросили оковы, но и успешно теснят врага. А уж когда хирдманы узрели отблеск солнца на разящем лезвии Дара Пламени, когда их взорам предстали неистовый Прокопий и гигант Айстульф, избравший оружием один из якорей, они и вовсе закинули за спину утыканные пиратскими стрелами щиты и, крепко обнимая рукояти мечей и бородатых топоров, устремились вперед с яростью берсерков. — Да куда вы лезете, дурачье! — едва успевали матерые хирдманы осаживать мечтающих снискать нетленную славу безусых новичков. — Здесь на всех хватит! Корабль большой и народу на нем прорва!  — Я тебе покажу, кольчугу снимать! — с помощью хорошей затрещины вразумлял какой-то родитель переросшего его на полголовы, но так, похоже, и не набравшегося ума взрослого сына. — Да предложи им кто брони, — продолжал он, имея в виду невольников, — разве бы они отказались!  — Вы на сэконунга нашего не смотрите! — уже вполне мирно объяснял двоим отрокам Эйвинд Счастливый Ветер. — Ему сегодня сам Одноглазый ворожит, и святые угодники помогают. Поскольку сознание Чурилы то меркло, то возвращалось вновь, эту часть боя он запомнил, какими-то рваными клочками, где события, происходившие на палубе корабля, смешивались с бредовыми видениями, открывающими ему пространство всех девяти миров. Он видел омерзительных волосатых и кривоногих бесов или шайтанов, которые постоянно путались под ногами у людей кирия Ибрагима, ставили им подножки, щекотали и с хохотом тащили в ад. Им усердно помогали бледные голодные навьи — души убиенных, которых беззаконные и беспечные пираты не только не предали земле или воде, но и вовсе оставили без какого-либо погребения на растерзание бездомным собакам и диким зверям. И десятки заживо сожженных тянули обгорелые руки, кидали за шиворот угли, и засыпали пеплом глаза. За викингами тоже мстительно наблюдали души карматов, сраженных в Ашкелоне, из пучины всплывали пираты, убитые в Тартусе, щерили мертвые рты хазары и еще кто-то неведомый. Однако приблизиться они даже не пытались, ибо каждого из бойцов сопровождали ангел-хранитель или одетая в серебряный доспех валькирия, парящая в синем небе на лебединых крылах. И вдоль горизонта, словно земную твердь, попирая водный простор копытами восьминогого Слейпнира, среди сонмов героев Вальхаллы, на битву спешил зорко глядящий вдаль единственным глазом познавший мудрость, Один. А в зените, озаряя небеса сиянием радужных крыл, парил Михали Архистратиг. Его рать, в которой рядом с ангелами и святыми сражались воины, погибшие за веру, вступила в битву еще в тот момент, когда Хельги Лютый борец оборвал цепь, приковывавшую его к веслу и поднял освободивший товарищей, меч. Ибо без помощи свыше их стремительный рывок к свободе так и остался бы пустой и глупой мечтой. Именно ангелы, святые и праведники превращали невольничьи лохмотья в необоримую броню. Именно они полировали лезвия мечей и топоров викингов нетленным серебром и закаляли в священном огне, придавая им способность поражать не только живую плоть, но и злокозненную навь. И отливали синевой перья воронов Одина, летящих одесную от, вершащего месть, Инвара Хауксона, и пламя праведного гнева императорским пурпуром спускалось с его обнаженных плеч. — Ибрагима из Хандака не трогать, он мой! — предупреждал своих людей сэконунг, с обеих рук кидая поданные ему кем-то из отроков тяжелые копья, а затем вновь вынимая из ножен меч, само прикосновение которого, казалось, уже приносило смерь, словно жезл Мораны. Ни одному из тех, кого неистовый сын Ястреба опрокинул на палубу, подняться уже не удалось.  — Вспомните, собаки, Хаука Олафсона, которого вы убили, даже не позволив взять в руки меч! — напоминал Инвар членам бариджи, одного за другим отправляя их на свидание с Высшим Судией. В его глазах отражалась синева моря, полощущего обломки быстроходного драккара, разбитого железным клювом морского ворона и связанный по рукам и ногам человек, которого, члены бариджи, вытащив из воды, подняли на мачту. Вперед вышел кирий Ибрагим и в глумлении над урманским обычаем ударил пленника копьем, лишая того не только жизни, но и воинского посмертия. Чурила позже узнал, что в этот заведомо неравный бой Хаук Олафсон вступил, пытаясь защитить от пиратов греческую рыбацкую деревушку, чьи жители помогали присягнувшим на верность басилевсу урманам в их борьбе с неверными пиратами.  — И не забудьте его сына, которого вы выбросили за борт посреди открытого моря! — поддерживал своего возмужавшего отрока Лютобор, которому в тот страшный день чудом удалось отыскать Инвара, плывшего наугад в сгущавшейся мгле. Тогда юный потомок Ястреба, пролежавший без памяти более двух недель, в бреду не переставал повторять имя Ибрагима аль Хандак и обет мести. Сейчас, среди толпы безымянных и безликих для него человеческих существ, которых воля вещих норн или неумолимый мактуб бросали навстречу его клинку, Инвар пытался кровного врага отыскать. Но кирий Ибрагим, словно сластолюбивая рабыня, которая, распаляя господина танцем семи покрывал, под многочисленными цветными завесами скрывает наготу, прятался за зыбкими как никогда стенами чужих щитов и спин, пытаясь оттянуть неизбежность. Урманские хирдманы теснили его людей с обоих бортов, ломая сопротивление, щиты и спины. Невольники, полностью очистившие нижнюю палубу, наступали одновременна с носа и кормы. Чурила неловко пошевельнулся, и сознание вновь оставило его. Он вернулся к подножию утеса, на вершине которого, свернув роковые крылья, сидели два макрибун. Джебраил и Исрафил также, как и пара смертных, прикрывшихся их вещими именами, если и вступали в сегодняшнюю битву, то явно не на стороне амир аль-бахра и его людей. Зачем и к чему? Разве члены бариджи, убивавшие и продававшие на торгу единоверцев, не погнушавшиеся лишить жизни даже старого муллу, могли рассчитывать на милость Аллаха? Хранители зеленого знамени ислама лишь внимательно наблюдали за тем, как небесные покровители христиан и северных язычников помогают вершить Божий суд. Тороп и Гориславка тоже оставили битву, посвятив свои силы заботе о раненых. Понятно, что наибольшие опасения у двухродной сестры вызывало состояние Чурилы, чьи раны не собирались закрываться:  — Торопушка, ну сделай же что-нибудь! — заклинала девица брата крестового, которого считала более сведущим в лекарском искусстве. — Он же совсем кровью изойдет.  — Да что тут можно сделать? — рассеянно крутил вихрастой головой Тороп. — Только наиболее глубокие раны зажимать и молиться, чтобы руда снова свернулась! Чурила почувствовал прикосновение шершавой и горячей, как корочка свежевыпеченного хлеба, руки двухродной сестры и улыбнулся. Осталось бы побольше сил, попросил, чтоб не поминала лихом и наконец обрела счастье с урманским вождем. Лютобор теперь свободен и может вернуться к семье, а Инвару, чтобы доказать свои чувства и закрепить право назваться супругом своенравной воительницы, осталась одна безделица — натянуть Гориславов лук. Ох, зря он до того, как закончилась битва, размечтался о будущем. Пусть даже не своем. Хотя викингам Инвара при содействии неопытных, но прекрасно организованных бойцов Лютобора удалось достаточно быстро сломить сопротивление бариджи амир аль-бахра, на палубе оставалось еще несколько групп сражающихся. Нанятые в Кайруане бедуины-котама участи рабов предпочитали долю шахидов, а пираты из Хандака, участвовавшие в расправе над Хауком Олафсоном, и уцелевшие надсмотрщики знали, что в плен им живыми лучше не попадать. Кроме того, на вороне, как и на любом другом достаточно большом судне в избытке имелось всяких кладовок, лазов и просто щелей, в которых предпочли укрыться те, кто надеялся добраться до воды и спастись бегством. В числе последних оказался и тщетно разыскиваемый Инваром кирий Ибрагим. Когда стало ясно, что корабль ему не сохранить, он, дабы избежать встречи с кровником и не распалять гнева освободившихся рабов, нашел убежище возле одной из мачт среди обрывков снастей и парусов. Переждав там до того момента, когда битва распалась на отдельные поединки, прикрывшись щитом одного из викингов, он выбрался наружу в твердом намерении покинуть гураб. Ни Инвар, ни Лютобор его не видели. Хельги Хельгисон пытался спасти от расправы извлеченного из гальюна старшину надсмотрщиков. Один из ближайших приспешников Юсуфа, этот законченный висельник с готовностью исполнял самые чудовищные прихоти своего необузданного вождя и теперь получал по заслугам: освободившиеся невольники буквально рвали его живьем на куски. Хотя руссу доставалось больше других, уподобляться своим мучителям он не собирался и потому, улучив момент, милосердно снес негодяю голову. Инвар отдавал распоряжения относительно судьбы пиратов, добровольно сложивших оружие. Всех их ожидала жизнь, хотя и в цепях. Возможно, кирий Ибрагим так бы и ушел от возмездия, чтобы доживать свою жизнь, добывая пропитание подаянием или, добравшись до Сицилии и вернув расположение эмира, вновь копить силы для осуществления мести. Однако в тот миг, когда амир аль-бахр уже вскарабкался на утыканный стрелами, местами проломленный борт, его взгляд запечатлел склоненную над двухродным братом Гориславку.  — Проклятая девка! — пробормотал старый пират. — Лишила меня сегодня корабля и обоих наследников! Хотя саблю вернуть он так и не решился: единоборство с воительницей являлось сегодня затеей более опасной, нежели игра в прятки с семейством разъяренных львиц, на перевязи у него висел набор остро отточенных метательных ножей — наследство хаджа Яхъи. И одного броска хватило бы, чтобы лишить девицу жизни.  — Горишка! — Чурила, сделав над своим, вышедшим из повиновения телом невероятное усилие, подался вперед, пытаясь то ли закрыть собой, то ли сбить на палубу двухродную сестру. Однако единственное, что ему удалось, это побудить девушку обернуться, чтобы увидеть, нет, не свою смерть, а каленую стрелу. Выпущенная из Гориславова лука, который, видимо, принес наверх и в досаде бросил кто-то из невольников, она изменила направление полета ножа, принудив его вонзиться в одну из скамей. Следующая, помеченная черным крестом, с расстояния ста шагов пробила грудь кирия Ибрагима.  — Наставник? — вопросительно глянул на девушку поглощенный перевязкой и все пропустивший Тороп.  — Инвар! — удовлетворенно улыбнулась та, поднимаясь навстречу урманскому вождю.  — Добрая вещь! — словами Лютобора похвалил лук сэконунг. — Неужто, тот самый? — спохватился он, видимо, только сообразив, какое оружие ему ненароком далось в руки.  — Отец с ним, случалось, на медведя ходил, — кивнула Гориславка, заливаясь краской до корней волос.  — На кровного врага тоже сгодился, — нахмурил светлые брови урман. — Не ведаю только теперь, — улыбнулся он избраннице, — что твоему брату придется платить: виру или, все-таки, вено? Чурила хотел сказать, что не надо никакой виры, а насчет вена и вовсе не с ним, а с Лютобором стоит говорить. Горишка, чай, хоть род не забыла, но, покинув ради княжьей службы Омутище, вверила судьбу наставнику и князю. Однако губы окончательно отказались подчиняться, перед глазами поплыли радужные круги, на грудь навалилась тяжесть поджидавшего его с нетерпением могильного холма, и крона Мирового Древа зашумела у него над головой.