ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ГОРИСЛАВКИН ОБЕТ. Глава 1. Самоцветы для боярыни - бирюза для Низы

Буря бушевала трое суток, не выпуская корабли за пределы бухты, но это время и для хирдманов Инвара, и, тем более, для бывших невольников протекло незаметно. Исполнившие вместе со своим молодым вождем страшный, но священный долг викинги готовили корабли к новым битвам и морским переходам к побережью Святой земли. Что же до освобожденных, те планов на будущее строить пока даже не пытались и просто радовались любой, естественной для каждого нормального человека, мелочи, вроде дневного света, свежего ветра на коже, свободы движений, тепла от жаровни и возможности досыта наесться и отоспаться, не опасаясь сердитого окрика надсмотрщика и свиста бича. Люди с удовольствием и уже по-хозяйски приводили в порядок потрепанный бурей гураб, которому, похоже, еще предстояла более тщательная починка на стапелях Кирении. В остальное время вместе с новыми товарищами они обследовали окрестности бухты, удили рыбу, купались, смывая скверну плена, предварительно очистив тело банным паром. Мастеровитые урманы, набросав возле очага камней, приладив к обитым деревом стенам лавки и законопатив все щели, ненадолго превратили кухню гураба в подобие парилки, и никто из самых просвещенных ромеев не отказался от варварской забавы. Всем телом приникая к горячим доскам, освобожденные грели натруженные кости, выгоняя гной и прочую гниль, долечивали раны. Помимо Чурилы, которого и на этот раз пришлось вытягивать из загребущих лап Мораны буквально клещами, тяжелые увечья в бою получили около десятка человек из обеих команд, а убитыми Лютобор и Инвар потеряли всего полдюжины на двоих, считая Фракийца, и это представлялось почти чудом. Понятно, что легких ранений, ссадин, царапин и ушибов никто не учитывал, но это не означало, что они не требовали внимания. А если учесть, что почти все невольники, включая Лютобора, имели на теле рубцы от плетей разной степени свежести, то Торопу и его крестовой сестре приходилось трудиться не покладая рук. Особой заботы со стороны Гориславки удостоился и героический Пират, с самоотверженного броска, которого, можно сказать, и началась вся битва. Впрочем, любая работа не в тягость, когда ведаешь, что она принесет добрые плоды. А в благополучном исцелении даже самых опасных ран мерянин почти не сомневался. Ведь помимо названных брата с сестрой, врачебный труд на очищенном от пиратов гурабе вершил лучший лекарь империи. Едва мерянин поднялся на борт драккара Инвара и назвал себя вахтенным, которые, конечно, его узнали, он оказался едва не задушен в дружеских объятьях. Хотя обнимавшие имели всего три руки на двоих, их усердию позавидовал бы и сторукий великан.  — Драный, дружище! — радостно вопил Твердята, в пылу восторга, едва не ломая мерянину ребра.  — Свиделись, все-таки! — кротко улыбался Путша, безуспешно пытаясь сдержать пыл, разошедшегося не в меру, товарища.  — Ребята, вы, откуда? — кое-как переводя дух, растерянно бормотал Тороп. В это время на палубе появился Анастасий, и мерянин понял, что разрушительную работу, которую не сумели совершить по отношению к нему арабские и ромейские клинки, сейчас по доброте душевной довершат его друзья. Выручил Инвар, появился как всегда, вовремя.  — Ты как здесь оказался? И что с наставником и с твоей крестовой сестрой? В общем, рассказ Анастасия, Путши и Твердяты пришлось отложить на потом, а когда потом настало, оказалось, что и рассказывать-то особо нечего, ибо их поиски и мытарства закончились, можно сказать, не начавшись. Судя по тому, какими ухоженными и отдохнувшими выглядели критянин и оба кметя, (Твердята даже ухитрился отрастить брюшко), глядя на их щегольские шелковые рубахи и узорчатые пенулы, которые носили лишь состоятельные граждане империи, следовало предположить, что дела у них обстоят совсем неплохо.  — Когда я узнал, что басилевс, заключив с руссами мир, планирует возобновить отвоевание Святой земли, я, не задумываясь, вслед за Калокиром присягнул ему на верность, — отвечал Анастасий на вопрос Лютобора о том, как ему удалось избежать заточения или смерти, заданный, едва только смолкли возгласы радости и восторга по поводу долгожданной встречи. «Такое ощущение, что ты, брат, не две недели, а весь год на реях этого корабля провисел», — выразил критянин свои впечатления по поводу внешнего облика родича, отпаивая того настоянным на меду травяным сбором и щедро обрабатывая воспаленные рубцы на спине пахучей целебной мазью.  — Теперь меня произвели в кандидаты, а Калокир сохранил титул патрикия! Дальнейшая его судьба, правда, пока не ясна, на родину его не отпускают, но и сколариев под команду не дают. Со мной все проще. Продолжаю по мере сил лечить людей. Хотя официально приписан к розмыслам, состою при магистре Варде. Особыми поручениями он меня не отягощает, но покинуть расположение его ставки тоже разрешает. Инвару пришлось поклясться памятью отца и своим добрым именем, чтобы мне позволили отправиться вместе с ним на охоту за Ибрагимом ал Хандак. Анастасий продолжал улыбаться, но в его темно-карих глазах сквозила печаль, и Тороп подумал о том, что, несмотря на кажущееся благополучие, критянин находился сейчас едва ли не в худшем положении, нежели наставник. Ибо все почести и придворные должности, которыми дальновидный и не лишенный щедрости магистр Варда осыпал своевольного лекаря, по сути, равнялись плену.  — Так ты сейчас приписан к розмыслам? — то ли спросил, то ли подтвердил для себя данность Лютобор. Выражать словами или голосом какие-то эмоции он уже не имел сил. Когда закончилась битва, он вместе с Инваром осмотрел гураб, выставил охрану, отдал распоряжения, проследил, чтобы его товарищи в равной степени получили все необходимое. Кроме того, властью, если не хозяина гураба, то вождя, он пересчитал и передал в распоряжение лекарей и Путши, оставшиеся после разгульной жизни бариджи под фактическим предводительством Юсуфа амфоры с вином. Хотя новая команда корабля не собиралась жить по закону Магомета, и один из сосудов в честь победы и для поддержания сил уже опорожнили, распущенности и пьянства воевода не терпел.  — В мои обязанности входит составление новых рецептов греческого огня, — тихо и почти виновато пояснил Анастасий.  — А как же секретный порошок ал Син? — не смея осуждать родича, которому пришлось выбирать между мучительной, смертью и службой родной стране, все же, помрачнел лицом русс. — Неужели ты открыл Цимисхию секрет, который столько лет хранил?  — Тем составом никто особо и не интересовался, слишком с ним хлопотно возиться, — с готовностью и явным облегчением пояснил критянин, вместо перевязки замотав иссеченное тело родича цельным куском полотна, и вновь подходя к Чуриле, возле которого, выслушивая как бьется ослабленное потерей крови сердце, сидела исполненная тревоги Гориславка. — Магистру Варде хватило и горючей смеси, которой мы жгли его сколариев в Преславе и Доростоле. Как выяснилось, она действительно по составу превосходит те, которые применялись до сих пор, я наладил ее производство, и теперь ее поставляют на все дромоны империи.  — Так это по твоей милости нас в Тартусе чуть живьем не сожгли?! — со словами возмущения напустился на лекаря патрикий Исидор, который, хотя и радовался освобождению вместе с другими невольниками, но не скрывал досады из-за того, что это замечательное событие по вине его же соотечественников не произошло на месяц раньше.  — На дромонах у моего отца и братьев стояли емкости, заправленные старым составом, — подал голос комит из Тартуса, который в сегодняшнем бою, как и у побережья родного города, показал нешуточную храбрость. Несмотря на раны оказавшись среди тех, кто сумел освободиться самостоятельно, он вместе с Лютобором прорывался наверх в надежде свести счеты с Юсуфом. Узнав, что прыткий Чурила и здесь его опередил, он так расстроился, что к вечеру уже снова слег с жестокой лихорадкой рядом с приемышем амир-аль-бахра. На этот раз оставившая легкомыслие перестрадавшая Елена не отходила от Богом данного ей супруга, пытаясь теплом и заботой заслужить его прощение.  — Мы встретили их почти случайно в Кирение, — указывая на Анастасия и его спутников, пояснил Инвар, — когда зашли туда ненадолго пополнить запасы продовольствия и узнать новости. При упоминании о городе, в котором последние десять лет обреталась его семья, на суровом лице Прокопия появилось странное выражение: отчаянный друнгарий, несомненно, желал получить хоть какие-то крохи новостей о жене и дочерях, но, опасаясь разочарования, не решался спросить. Предупредительный как всегда Инвар поспешил его успокоить:  — Твоя супруга, достопочтенная Василики, и дочери пребывают в добром здравии и молятся о твоем скорейшем возвращении.  — Надеюсь, Господь услышит их мольбы! — пробормотал Прокопий, пытаясь пригладить почти расчесанные, но по-прежнему непослушные волосы и потирая освобожденное наконец от железного браслета запястье. Друнгарий беспокоился о близких не просто так. Дело в том, что незадолго до своего последнего плавания, закончившегося потерей корабля и пленом, пытаясь поправить пошатнувшееся из-за войны на острове и неурожая хозяйство, он взял в долг под проценты значительную сумму серебром у нескольких состоятельных жителей Кирении. Теперь подошел срок платежа, и заимодавцы налетели на осиротевшую семью, словно коршуны, в твердом намерении отобрать имение и дом. Несчастная женщина, посоветовавшись с шестнадцатилетней Низой, своей старшей дочерью и верной подругой, почти за бесценок продала украшения и все хоть сколько-нибудь дорогие вещи, но этого хватило, чтобы покрыть лишь часть возраставшей с каждым месяцем промедления суммы. Оставалось только браться за поденную работу и скитаться без приюта. В общем, Прокопий вернулся домой более чем вовремя, а Инвар с Лютобором выступили его поручителями. Как и следовало ожидать, аргументы в виде эскадры военных кораблей с командой наполовину состоящей из диких урманов, оказались, увы, куда более действенными нежели вдовьи и сиротские слезы. Заимодавцы были до такой степени впечатлены, что не только вернули семье друнгария украшения и домашние вещи, но выделили ему дополнительную ссуду на починку прохудившейся за два года без хозяина крыши и ремонт правого крыла. Заново привыкая к счастью каждый день видеть близких, отмечая изменения, произошедшие в доме и саду в его отсутствие, Прокопий в этих понятных каждому проявлениях уподоблялся вернувшемуся на Итаку Уиллису. Вслушиваясь в шелест жесткой листвы отдыхающих от плодов олив, ощупывая, раскидистые ветви набирающих силы для скорого цветения персиков и миндаля, он узнавал каждое дерево, вспоминая, когда и по какому случаю его посадил. Он с радостью предавался работе на винограднике, с обожанием смотрел на жену, часами играл с детьми. Три маленькие проказницы с визгом и заливистым смехом носились с отцом по комнатам, играя в жмурки или пятнашки, а не утратившая стати и красоты госпожа Василики от радости, казалось, сбросила полтора десятка лет и рядом с подросшими дочерями выглядела их старшей сестрой.  — Они с Низой стали так похожи, — делился друнгарий с товарищами впечатлениями, — что я временами, особенно в сумерках, боюсь, как бы их, не приведи Господь, не перепутать.  — Так надо ту, которая не жена, поскорее за хорошего человека просватать! — с видом знатока посоветовал Исидор патрикий, который успел до плена выдать замуж обеих своих дочерей. — Сейчас перед началом похода к вам на остров прибыло столько завидных женихов. Что теряться!  — Погоди ты! — не соглашался с ним комит из Тартуса. — Дай отцу хоть на красу дочери полюбоваться!  — Да что ему любоваться! — на правах старшего поучал Исидор и комита, которому его Елена за четыре года брака так и не подарила детей. — У Прокопия еще три егозы на подходе!  — Что, правда, то, правда, — превратился в сплошную улыбку хозяин дома. — Малышки тянутся быстрее лозы. Когда я уходил в последнее плавание, они же еще как горошинки с ножками были! Лютобор слушал разговоры, гулял с Прокопием по дому и саду, пробовал плоды последнего урожая, воздавал должное угощениям, приготовленным гостеприимной хозяйкой, а сам думал о своей боярыне и сыновьях. Когда он уходил в болгарский поход, его младшему Вышате и года не исполнилось, и с тех пор он его еще ни разу не видел. Что же до дома, увы, тот, который выстроил в Киеве его дед, когда вместе с Олегом перебрался в новую столицу из Ладоги, в котором появился на свет он сам и родились его сыновья, для воеводы он так и не стал родным, и его пепелище потому к себе не манило. В порыве благодарности Прокопий хотел разместить у себя не только всех бывших невольников амир аль-бахра, но и викингов Инвара. К счастью, урманский вождь и Лютобор, более благоразумные, нежели опьяненный радостью друнгарий, от такой самоубийственной щедрости отказались, вверив попечению его родных только нуждавшихся в уходе, раненых. В крепости Кирении имелись все возможности для достаточно удобного размещения большого количества людей, включая даже термы. Кроме того, хирдманам следовало как можно скорее вернуться к исполнению своих служебных обязанностей, а перед бывшими невольниками стоял выбор: либо отправиться домой, либо остаться на гурабе, но только уже в качестве свободных ратников и получающих жалование и долю в военной добыче гребцов. Корабль поступал на вооружение флота Кипрской фемы, и ему предстояло уже в ближайшие месяцы вместе с драккарами Инвара отправиться в сторону берегов Святой земли. Тороп не особо удивился, когда большинство выбрали гураб.  — Мне некуда возвращаться! — чистосердечно развел похожими на лопаты ручищами Айстульф. — Сицилийские пираты сожгли мой город и убили всех родных. Теперь, наконец, пришел мой час отомстить неверным за их гибель.  — А меня дома просто ничего не ждет, кроме голых стен и родных могил, — в лад товарищу вздохнул Деметрий. — Родителей я похоронил, а жениться не успел. Может быть, на этом берегу моря мне удастся отыскать свою судьбу.  — Мои старики и супруга, хвала Господу, живы и ждут меня, — поделился с товарищами Исидор патрикий, которому по прибытии в Кирению посчастливилось встретить знакомых неаполитанских купцов и узнать у них последние новости. — Но я дал обет Богородице, что коли Она выведет меня из неволи, я отправлюсь сражаться за освобождение Гроба Ее Сына.  — Ну а у меня и выбора-то особого нет, — улыбнулся комит из Тартуса. — На этом ли корабле, на дромоне ли моего отца, но как только вернутся силы, я отправлюсь родную землю освобождать! Вместе с Исидором патрикием и Прокопием он собирался остаться на гурабе хоть простым гребцом, однако стратиг Кипра рассудил, что знания и военный опыт комита, друнгария и патрикия могут быть использованы с большей пользой. Прокопий принял под свою команду недавно спущенный с верфи Кирении прекрасно оснащенный дромон. Комит, вернувшись в родной Тартус, начал набирать команды для четырех захваченных Инваром и подлежавших ремонту шейти. Исидору поручили сформировать тагму пехоты из местных ополченцев и добровольцев, прибывших из калабрийской фемы. Впрочем, и без них отбою от желающих служить на вороне, штевень которого теперь украшало изображение святителя Николая, не было. И урманы, и греки с островов и материка, и православные сирийцы — все желали ходить под началом знаменитого Александра эль Барса, и вопрос о том, кто займет скамьи на нижнем ряду весел, даже не стоял. Жаждущие подвигов и славы новички до хрипоты оспаривали друг у друга право сидеть хотя бы поблизости с тем местом, которое занимал легендарный воевода в надежде, что к ним пристанет хоть малая толика его удачи. Что же до самого Лютобора, то о своем участии в походе он с самых первых после освобождения дней говорил, как о деле решенном. Иначе стоило ли давать во время осады Иерусалима обет. На Русь он не торопился:  — Успеется еще! — пожал он плечами, объявив товарищам, обустраивавшимся в крепости Кирении, о решении присягнуть на верность басилевсу. — В гостях хорошо, а дома лучше! — за обе щеки уписывая приготовленный Гориславкой по старому Омутищенскому рецепту пирог, с тоской протянул Твердята.  — Это ты верно заметил, — усмехнулся воевода, медленно смакуя лакомство во рту. — Только дома, как ты знаешь, у меня нынче нет. Да и что сейчас на Руси делать? — болезненно нахмурился он, вспоминая раскидистые ветви Перунова дуба. — Бессильно наблюдать, как страна погружается во мрак ненависти и беспробудного язычества? Смотреть, как Свенельд, Рогволд и прочие нарочитые считают барыши от оплаченного русской кровью нового торгового договора с басилевсом и растаскивают по углам достояние, которое благоверная Ольга и ее сын столько лет собирали? Здесь хоть и не ради родной земли, но на благо братьев христиан послужим.  — Воины Христовы хранимы Богом вовек! — пастырским жестом благословил товарищей Путша.  — Но ведь поход возглавляют Цимисхий и Варда Склир! — напомнила, выкладывая на стол новый поднос пирогов, сохранившая не самые теплые воспоминания о встрече с магистром Вардой под Аркадиополем, Гориславка, — Те люди, которые в Болгарии по локоть замарали руки в крови единоверцев!  — Возможно, Господь направил их стопы на Святую Землю, дабы они там могли искупить прежние грехи! — безмятежно и спокойно отвечал ей Лютобор. Он только с утра получил причастие в здешнем храме Михаила Архангела и пребывал в мире с Господом и самим собой.  — Но как же клибанофоры Сколы и Экскубити, Бессмертные, наконец? — несколькими днями позже решил, вернувшись к этому же разговору в душе согласный с крестовой сестрой, Тороп. — Присягнув басилевсу на верность, нам что же, придется всех их братьями назвать? Наставник не хуже мерянина ведал, что Бессмертные так же, как и клибанофоры других соединений Цимисхия, сразу по завершении войны со Святославом вновь вернулись в Анатолию и Антиохию для того, чтобы оттуда, собрав силы, двинуться на Иерусалим. Однако перспективой сражаться бок о бок с прежними противниками русс ничуть, не смущался.  — Все лучше, чем воевать на стороне неверных! — улыбался он, подставляя лицо свежему морскому ветру. — Сражались же мы вместе за дело Христа под Ираклионом. Выступим во имя православной веры на одной стороне еще раз. В любом случае, Русь заключила с ромеями мир, наши торговые ладьи вновь стоят в Константиновом граде. Да и Анастасия мне сейчас никак оставить нельзя. Единственное, о чем Лютобор мечтал и к чему стремился — это поскорее увидеться со своей семьей, обнять боярыню Мураву и сыновей. Все долгие месяцы плена, погружаясь в прерывистый и тревожный сон на невольничьей скамье, принадлежащего еще кирию Ибрагиму корабля, он грезил о том, как, преодолев морской простор, ступит на берега Испанской марки. Хотя этой земли он никогда не видел, он всем сердцем ее полюбил, ибо она дала приют его близким в годину гонений. Была б его воля, он отправился бы в путь, даже не заходя в порт Кирении или сразу после того. Он и так, предпочтя побегу борьбу и освобождение всех невольников кирия Ибрагима, почти добровольно продлил разлуку на полгода. Но истрепанному за время похода под флагом халифа ал-Муизза, и лихого бродяжничества у Сирийских берегов, едва не разбитому в щепы жестокой бурей, гурабу требовался серьезный ремонт, а людям отдых.  — Я мог бы взять один из драккаров. Инвар не станет возражать, — размышлял русс, в очередной раз убеждаясь, что израненный, как и он сам, ворон морских просторов не увидит раньше Рождества. В преддверии похода на Киренийской верфи проходили починку и переоборудование для военных целей десятки кораблей и это, не считая постройки новых. И хотя сноровистые плотники и корабелы в городе имелись даже в избытке, просохшего леса, пеньки и смолы, которые для, все возрастающих нужд флота приходилось завозить с материка, катастрофически не хватало. — В конце концов, моя снекка, на которой в годы борьбы за Крит мне доводилось бороздить моря, имела еще меньшую осадку! Коли я посажу на весла урманов, они управятся не хуже, нежели гребцы на гурабе или бегуне.  — Но в этом случае ты смертельно обидишь тех, которые величают тебя освободителем, и которые готовы пойти за тобой хоть в Барселону, хоть в Иерусалим, хоть в иной мир! — парировал Анастасий. — Такой долгий переход многим из бывших пленников кирия Ибрагима сейчас просто не по силам, — честно признался Лютобор, явно не желая думать о себе. А ведь из-за общего истощения и не оставлявшей его лихорадки, спутницы не долеченных ран, он едва держался на ногах.  — Для возвращения сил требуется только время. Оно же нужно и для починки ворона, — усмехнулся критянин. — К тому же, располагая гурабом, ты избавишься от необходимости все время держаться берегов. Этому гиганту не страшно и плаванье в открытом море! Так что по времени то на то и выйдет. Отправимся в путь еще до Сретенья, к Троице обернемся. Магистр Варда обещал по такому случаю даже меня отпустить! С Анастасием в большинстве своем были согласны освобожденные невольники. Даже патрикий Исидор, который надеялся во время путешествия к западному побережью навестить в Неаполе своих родных, полагал, что излишняя спешка не к чему. — Я, конечно, понимаю, что на гурабе свет клином не сошелся, и между городами империи и земель франков курсируют немало кораблей! — увещевал он Лютобора, потягивая вино нового урожая, которым угощал друзей в своем доме Прокопий. — Особенно сейчас, когда с германцами и франками империя заключила мир, флот фатимидов переброшен к побережью Сирии…  — А сицилийский эмир нашими совместными усилиями лишился большей части своей эскадры, — разом опорожнив целый кратер неразбавленного нектара, добавил Айстульф.  — И все же твоей супруге и, в особенности, сыновьям, — Исидор выразительно глянул на русса, — будет несомненно приятно убедиться, что после всех испытаний ты не только вернул прежнее положение, но и взял на меч такого властелина морей как арабский ворон! Да и путешествовать с молодой женой все-таки лучше на своем корабле! — Коли так невтерпёж, — улыбнулся товарищу Прокопий, — раньше думать надо было! Говорил я тебе, брать гураб в свои руки еще возле берегов Сицилии! — Оттуда до Барселоны доплюнуть можно, а не только доплыть! — подтвердил захмелевший Айстульф.  — Если бы я тогда знал, что мои родные не только живы, но и находятся так близко, я бы точно рискнул! — признался Лютобор, нахваливая добрый напиток. — Не сомневаюсь! — рассмеялся Прокопий. — Я, вроде бы, тоже уже не какой-то там юнец, а в первый день после освобождения едва напрямик через горы в Кирению пешком не пустился! — Как раз к нашему прибытию бы добрался! — хохотнул Деметрий. — Вернетесь к лету, я к тому времени приведу в порядок дом! — продолжал Прокопий, предлагая гостям орехи, изюм и финики. — Твоя благоверная и дети разместятся на время похода у меня, — улыбнулся он Лютобору, воодушевляя радужными перспективами. — Возражений на этот раз я не принимаю! Глядя на твою разумницу, — весело подмигнул он хозяйке дома, покинувшей женскую половину, чтобы осведомиться, не нужно ли что дорогим гостям, — может и моя Василики наконец сообразит, как мне сына подарить.  — Насчет сына не ведаю, — не стал Лютобор смущать бедную женщину, прикрытые покрывалом щеки которой вспыхнули, точно у юной невесты. — На то Божья воля. Но только должен вас предупредить, коли дадите приют моей Муравушке, готовьтесь к тому, что ваш дом превратится в пристанище для раненных и больных.  — Нам не привыкать! — с улыбкой отозвалась супруга друнгария. — Ну вот, видишь, как все удачно получается! — по дороге на пристань улыбнулся воеводе Анастасий. — Прокопий и члены его семьи — добрые и честные люди. У них в доме сестра и дети найдут все необходимое, а там видно будет!  — В доброте Прокопия и в щедрости его дома я не сомневаюсь! — вздохнул Лютобор. — И все же, кажется, даже в плену время ожидания не тянулось так бесконечно. Тороп, прежде только дивившийся лебединой верности наставника, теперь его понимал. Он бы и сам сейчас с радостью ступил на палубу любого судна, способного подарить ему свидание с Каломелой и носящим его имя сыном, появление на свет которого наполняло для мерянина новым смыслом все бытие. Глядя на переданный Эйвиндом рисунок и пытаясь представить, как сейчас выглядит подросший малыш, Тороп невольно восстанавливал в памяти и черты любимой. Ее образ, пленительный и нежный, в дни тяжких испытаний, не только не померк и не отдалился, но в долгие часы переживаний и размышлений, обретя новые краски, заиграл точно драгоценный камень после огранки. А ведь в отличие от Лютобора, он знал избранницу всего лишь несколько дней и одну ночь. Анастасий критически глянул на изуродованные цепями и медленно обрастающие новой кожей запястья родича, оглядел его высокую, но пока не вернувшую прежней крепости фигуру. Хотя привезенная Эйвиндом, нарядная рубаха, каждый стежок которой ощущался руссом как бережное прикосновение рук его Муравушки, увы, висела на нем мешком, он наотрез отказывался надевать что-то другое, как упорно не подчинялся требованиям лекарей, рекомендовавших ему, как минимум, покой.  — Отдохни немного, раны хоть чуточку залечи! — с добродушным укором проговорил критянин. — Мурава тебя, конечно, всякого видела, но зачем ее лишний раз расстраивать! Лютобору оставалось только смириться с необходимостью и коротать время ожидания, разделяя его между молитвенным бдением, переоснащением корабля и походами вместе с Инваром вдоль побережья и в сторону Сирийских берегов. Предаваться восстанавливающему силы отдыху, подобно своим товарищам, он не мог. Чудовищное напряжение, в котором он пребывал последние месяцы и даже годы, все еще его не отпускало. Привычная работа помогала скоротать время и отвлекала от тревожных дум, а вид морских волн, то вспененных, то ласковых и прозрачных, пусть ненадолго приносил усталой душе утешение. Не случайно, выбирая подарок для своей Муравушки, он предпочел височные кольца ромейской работы, украшенные лазурными, как море в утренний час, прозрачными самоцветами бериллами, похожими на ясные очи боярыни. Что же до Люта и Вышаты, их ожидали всамделишный, только выкованный по детской руке, харлужный меч и книга о животных и травах, украшенная красочными картинками. В недолгое время досуга или ночной порой, когда лихорадка или боль от старых ран мешали ему заснуть, Лютобор подолгу рассматривал каждую из этих вещей, а предназначенные для любимой, драгоценные самоцветы постоянно носил за пазухой у сердца. — Он, кажется, готов вплавь пуститься навстречу ее кораблю, — не без удивления поделился с Гориславкой своими наблюдениями Инвар.  — Она всегда была для него гаванью и маяком, — без намека на ревность отозвалась девушка. Надо сказать, молодой сэконунг, имевший твердое, как никогда, намерение назвать воительницу своей супругой, до сей поры, так и не видел ее лица.  — Слишком краска стойкая оказалась! — только разводила Гориславка руками. Тороп вместе с женой и дочерями Прокопия ей подыгрывал, хотя точно знал, что краска здесь ни при чем. Просто дочь охотника не хотела показываться перед женихом и его товарищами со следами Юсуфовых побоев на лице. Синяки и ссадины, конечно, потихоньку сходили, но для возвращения облика, потребного девице красной, требовалось какое-то время. Инвар ждать не отказывался, тем более, что видеться с суженой первые недели их жизни в Кирении удавалось до обидного нечасто. Сэконунг если не ходил в дозор, пропадал в крепости, помогая наставнику и его товарищам с обустройством и ремонтом корабля. Гориславка, особенно первое время после битвы, проводила дни и ночи рядом с постелью израненного Чурилы. Поскольку молодой воин потерял слишком много крови, его выздоровление шло значительно медленнее, чем хотелось бы ему, и чем от души желала его двухродная сестра. Впрочем, паче ран, Гориславку огорчало упорное нежелание юноши вернуться к вере Христа. Хотя вечером после битвы добросердечный Путша причастил его вместе с другими тяжелоранеными, как только приемыш амир аль-бахра пришел в себя, он попросил четки и в положенные часы произносил слова мусульманских молитв. Абу Мехмед и тяжело оправлявшийся от своей раны Баязид взывали к милости Аллаха вместе с ним.  — Я так надеялась, что он вернулся, — жаловалась Гориславка наставнику, — а он по-прежнему пребывает во тьме!  — Не все сразу! — успокаивал ее Лютобор. — Оставь его, дай возможность самому во всем разобраться. Пока достаточно того, что он вспомнил имя родного отца. Дойдет очередь и до Отца Небесного. В конце концов, его преданность вере, пускай даже ложной, говорит о его твердости и искренности. Сделать выбор Чуриле помогла старшая дочь Прокопия Низа, которая вместе с матерью и сестрами ухаживала за ранеными. Необычность истории приемыша амир аль-бахра, его участие в освобождении из неволи отца, опасность нынешнего состояния молодого воина в сочетании с его несомненной красотой, а потеря крови и слабость от ран, украв с щек румянец, придали бледному, осунувшемуся лицу юноши дополнительную выразительность, тронули девичье сердце. Что же до Чурилы, то, едва увидев возле своей постели это юное очаровательное создание, едва услышав нежный голос, справляющийся о его самочувствии, едва ощутив на коже нечаянное прикосновение роскошных каштановых волос, а их пышностью Низа спорила с друнгарием, он мигом забыл обо всех предыдущих подружках. Тем более, что юная гречанка, внешне чем-то похожая на плутовку Эвнику, выгодно отличалась от той манерами и воспитанием и, к тому же, принадлежала к хорошему роду.  — Как же она хороша, как заботлива, как мила, сколько в ней всяческих добродетелей! — делился с Торопом мигом простивший ромеям все свои прежние обиды Чурила. — Настоящее дитя берегов винноцветного моря! — вспоминая фиалковые глаза и белокурые косы Каломелы, улыбнулся Тороп. — Стройная и гибкая, как молодое кипарисовое деревцо, очи, точно спелые плоды олив, кожа, словно миндальный цвет! Ты уже объяснился с ней? — поинтересовался мерянин, отвлекаясь от перевязки.  — Да куда уж мне! — лицо молодого воина поскучнело. — Даже если Творец вернет мне силы, кто я теперь? Приемный сын подлого пирата? Бродяга без роду без племени! К счастью, родители девушки думали иначе, и выбору, который сделала их дочь, препятствовать не собирались. Хотя в те годы, когда Прокопий еще командовал своим предыдущим дромоном, на руку Низы, тогда совсем ребенка, претендовали сыновья нескольких именитых фамилий, в те два долгих года, которые друнгарий провел в неволе, ни эти юноши, ни их родители и не подумали оказать хоть какую-то поддержку осиротевшей семье. Набожная хозяйка дома, правда, переживала:  — Он хоть и варвар, а учтивый и приятный юноша, да только ведь он — неверный! Меня прямо страх пробирает, когда он с двоими другими затягивает их «Аллах у акбар»! От этого возгласа я не привыкла ждать добра.  — Это временно! — с улыбкой успокаивал жену Прокопий. — Парень — прирожденный воин, паче злата ценит славу и честь, а дороги на службу к неверным халифам для него теперь нет. Эх, видела бы ты, как он сражался, защищая свою сестру! Думаю, такой и за супругу с детьми постоять сумеет. Насчет мусульманских владык Прокопий говорил истину, Чурила и сам это понимал и суровый, но справедливый приговор халифа ал-Муизза оспаривать не собирался. Конечно, в своем последнем бою он выступил против пиратов, но разве на стороне мусульман? Служба Ихшидидам и, тем более, карматам его тоже не привлекала. Он никогда не был в той части исламского мира и никого там не знал. Молодой воин с явной тоской слушал разговоры о грядущем походе на Иерусалим, участникам которого предстояло прославиться в веках. Неужто ему придется остаться в стороне? Он не боялся и даже мечтал об участи шахида, но одно дело со славой умереть за веру, а совсем другое — влачить долгие дни в безвестности и нужде, не ведая, к кому примкнуть и к какому делу себя применить. Стоило ли ради такой доли забытое Богом Омутище покидать? Когда же юноша узнал, что сражаться под знаменем басилевса собираются не только Инвар вместе с урманами и православными греками, но и почти боготворимый им Лютобор, воин, который менее чем два года назад едва не снес голову самому Цимисхию, Чурила не выдержал.  — Почему он так поступает? — с мукой на лице спросил он Торопа. — Неужто он по отношению к басилевсу настолько переменился?  — Узнай у него сам! — улыбнулся мерянин.  — Тогда я сражался за князя и Русь, сейчас иду в поход за Правду и Веру, — спокойно и безыскусно пояснил русс. — Правду, как показал твой выбор, ты чтишь. Осталось только решить, во что ты веришь и что значат для тебя обряды и слова молитв. Если ты забыл, истина — это Бог, и Он един. Что же до властителей земных, я не вижу, чем басилевс Иоанн хуже потомка Фатимы. Да и прав на Святую Землю он имеет явно не меньше, нежели египетский халиф.  — Поквитаться с виновником всех наших бед ал Муиззом Лидиниллахом? — вскричал Абу Мехмед, едва заслышав о возможности принять участие в сулящем немалую выгоду походе ромеев. — Свести счеты с этим бесчестным обманщиком, который не ценит настоящих воинов и моряков?! Да ради такой возможности я не только пророку Исе, персидскому Заратустре готов поклониться!  — А как же твои жены и дети? — в один голос спросили его Чурила и Баязид. — Ты же всегда их любил и переживал за них.  — Дети и жены остались на Сицилии, куда нам теперь хода нет. Я на Кипре, — печально развел он руками. — Такова, значит, судьба. По пути к Каталонским берегам, он все-таки изыскал возможность посетить Палермо и перевез оттуда на Кипр всю свою семью. Младшую из жен ему, правда, пришлось отдать другу Баязиду, однако при этом почему-то все, включая абу Мехмедову меньшицу, остались довольны. И все-таки Чурилу одолевали сомнения.  — Я не хочу уподобляться кирию Ибрагиму, который менял веру трижды за свою жизнь! — поделился он с Лютобором, еще раз оставшись с воеводой наедине.  — Веру менять несложно, когда не веришь ни во что, кроме Золотого Тельца, — снисходительно усмехнулся русс, и Чурила не нашел, что ему возразить. И все же решающую лепту в обращении сына коваля Богумила внесла юная Низа.  — Отец обещал, когда вы отправитесь в поход, он нас благословит, а свадьбу сыграем уже по возвращении, — радужным мотыльком впорхнув в комнату выздоравливающего юноши, как о чем-то давно обговоренном и решенном сообщила она.  — Но ведь я даже еще не присягнул! — по привычке отыскивая семейную родинку, в смятении проговорил Чурила.  — А разве это так сложно?! — на хорошеньком личике юной гречанки появилась очаровательная гримаска удивления. — Твоя сестра сказала, что ты крещение принимал, молиться за тебя даже в храме можно, — добавила она, залившись краской, поскольку просила у Господа за своего избранника, кажется, даже чаще, чем за отца. — Вон у Инвара половина людей вообще поклоняются каким-то страшным языческим божествам, и ни у кого это вопросов не вызывает. В общем, Чурила не посмел обмануть ее радужных ожиданий и для начала, превозмогая слабость, приковылял, поддерживаемый с одной стороны Инваром с другой Торопом, на Рождественскую службу в церковь Михаила Архангела. Приблизиться к алтарю он, правда, не решился, но, найдя место среди тех из людей Инвара, которые собирались принять крещение, повторял за священником слова полузабытых молитв. Когда служба закончилась, Низа, получив причастие одной из первых, словно ненароком оказалась рядом с молодым воином, и подле нее Чурила забыл не только о своих сомнениях, но даже о ранах. Юная красавица, зардевшись от смущения, вложила ему в руку обернутый листком базилика, окропленный святой водой кипарисовый крест.  — На счастье! Чтобы оградить тебя от козней злых сил, — пояснила она, словно елеем умащая душевные раны избранника лучистым взглядом оливковых глаз. Накануне, отправившись вместе с другими девушками к источнику принести священной воде в дар мед и оливковое масло, Низа постаралась прийти самой первой, и теперь могла надеяться, что ее любовь находится под надежной защитой.  — С тобою мне сам шайтан не страшен, пылко заверил ее Чурила, доставая из-за пазухи бирюзовое ожерелье, почти единственное свое нынешнее достояние, кроме кольчуги и меча. Купленное на торгу в Палермо у одного пожилого перса, оно всегда лежало среди личных вещей приемыша амир-аль-бахра, дожидаясь единственной избранницы, рядом с которой юноше захотелось бы пройти весь жизненный путь. На Востоке бирюза издавна считалась камнем счастья. Конечно, к оливковым глазам красавицы больше подошли бы зеленые смарагды. Но изумрудный убор Юсуфа, омытый кровью его жертв, посоветовавшись с комитом из Тартуса, Чурила отнес в храм на помин невинно загубленных душ. Помимо бирюзы юноша надеялся в день помолвки украсить безымянный палец девушки кольцом с дарующим мир и гармонию в семье хризолитом. Инвар от службы шел об руку с Гориславкой и не мог налюбоваться на красоту ее разрумяненного от радости и смущения, отмеченного заветной родинкой лица, на котором от синяков не осталось даже воспоминаний. Свет Рождественской Благодати смыл с обрамленных узорчатым покрывалом щек девушки последние остатки маски печенега Исрафила, и ангелы, видевшие рождение Спасителя, благословляли ее возвращение к роду матерей.  — А и хороша же у нашего сэконунга невеста! — в порыве восторга не захотел скрывать своих ощущений Эйвинд. — Когда она эти свои страшные узоры малевала, я грешным делом думал, прячется потому что показывать особо нечего, кроме доброго меча. А тут, поди ж ты, настоящая валькирия! Только лебединых одежд не хватает. Ох, неспроста он молвил про лебединые одежды. Всем известно, дни, когда крещеный Мир радуется Рождеству Спасителя, а небесное светило потихоньку начинает свой путь навстречу раздольным и страдным летним дням — время вещее. Тут и человеку несведущему может открыться даль Бидверста. — А сейчас все ко мне! — выходя из храма, напомнил Прокопий своим товарищам. — Моя Василики сладостей на целый город наготовила.  — А как же куриный суп? Неужели у вас на острове рождественская трапеза обходится без него? — удивился Деметрий, вспоминая то время, когда его семья еще собиралась за праздничным столом.  — Само собой разумеется, его тоже сварили! — заверил друга Прокопий — и стифадо нажарили и луканика накоптили, и все это совсем остынет, или заветрится, коли мы будем еще мешкать! Конечно, для друнгария, как и для всех христиан ромейской империи, празднование Рождества означало прежде всего участие в богослужении с обязательным причащением, раздачу милостыни нуждающимся, посещение родных могил. Хотя и добросердечный Путша, и настоятель храма Михаила Архангела, отпустив чудом выбравшимся из магометанской неволи страдальцам все грехи, освободили их от тягот поста, Прокопий, также как Лютобор и еще несколько человек, крепких в вере, послабления не приняли. Они полагали, что только усердием на пути покаяния и добрых дел сумеют отблагодарить Господа Всеблагого за явленную милость. И тем полнее ими ощущался праздник. Прокопий загодя приготовил для полностью очищенного от золы очага, хорошо просушенное оливковое полено, чтобы положить его в добытый, как в старину, новый огонь. Пламя следовало поддерживать на протяжении всех Святок, оберегая дом от докучных каликандзари, злых духов, посягающих на сладости и другие праздничные блюда, которые всю предыдущую неделю готовили хлебосольная Василики, ее дочери, соседки и служанки. Гориславка вместе с Еленой и другими бывшими пленницами кирия Ибрагима им помогали, и все равно накануне на кухне не хватало рук. Понятно, что, к примеру, свиные колбаски луканика, рыбную пасту термасалата и кунжутный соус тахини приготовили заранее, а заквашенный с помощью тертого бараньего желудка сыр залили соленым рассолом, чтобы зрел, еще в начале поста, тогда же, когда давили виноград и ставили винное сусло. Однако клефтико (баранина, запечённая на медленном огне), сдобренная пряностями, говядина стифадо, куриный обрядовый суп и разнообразные пироги не относились к тем блюдам, которые можно долго хранить. Три маленьких Прокопиевны, вдоволь навозившись со сладким тестом и все перепробовав, отпросились у матери и умчались с соседской ребятней колядовать. Звонкие детские голоса, сопровождаемые переливами бубенчиков и колокольным звоном, до глубокой ночи разносились над городом и морем, прославляя пришествие в мир Младенца Христа и желая блага всем, крещеным людям. Помимо сладостей, миндального печенья, яблок и гранатов маленькие Христославы получали в дар каридья — грецкие орехи, которые тут же разыгрывали, соревнуясь, кто больше выбьет.  — А когда сочиво будете варить? — помогая Низе и хозяйке дома, поинтересовалась Гориславка.  — А что это такое?! — удивленно подняла на воительницу оливковые глаза дочь друнгария. Оказалось, что на Кипре, как и в других греческих землях в Сочельник сладкую кашу не варят, а выпекают Христопсомо, обрядовые пироги, по форме и размеру похожие на караваи, помимо колосьев и других символов плодородия украшенные изображением Креста Господня и сценами Рождественской истории. Приготовленные из сдобного теста с добавлением специй, они по традиции предназначаются для праздничной трапезы в кругу родных, когда старший в роду ведет раздел так, чтобы каждому досталась равная доля. Хотя семья друнгария не отличалась многочисленностью, в этом году Василики приготовила пятнадцать Христопсомо и переживала, а вдруг не хватит. Дело в том, что Прокопий и его жена с дочерями непременно хотели разделить праздничную трапезу с теми, кто за время неволи и борьбы стали хозяину дома ближе родных братьев. Когда дошла очередь до Низы, любящий отец с улыбкой отрезал ей кусок, явно предназначенный двоим, а потом надломил его и отдал половину Чуриле, подтверждая, что благословляет их союз. Хотя девушка знала о радостном для нее решении отца и сама умоляла его не тянуть и не томить, в присутствии множества людей она засмущалась, цветом лица сравнившись с пунцовыми розами отцовского сада и другими полуденными цветами. Чурила не стал от суженой отставать. Густой румянец на его щеках сделал невидимой даже семейную родинку, а ведь прежде приемыш амир аль-бахра не утруждал себя даже подсчетом мимолетных любовных побед.  — Вот это другое дело! — с удовлетворением врача улыбнулся, глядя на своего подопечного, Анастасий, — Раз крови хватает, чтобы к щекам так прилить, стало быть, и до полного выздоровления недолго.  — Дай-то Бог! — с благодарностью глянула на лекаря Гориславка — Боюсь, только тетушка и Хвалена своего ненаглядного теперь не скоро дождутся.  — Да прилепится муж к жене своей, — на правах пресвитера освятив отеческое благословление, напомнил девушке Путша.  — Ай да Прокопий, ай да хитрец! — покачал рыжеволосой головой Айстульф. — Хорошо прежнему хозяину отомстил, красой дочери полонив его сына!  — Не завидуй, брат! У нашего друнгария еще три красавицы на подходе! — с надеждой глядя на подрастающих малышек, похлопал друга по плечу Деметрий.  — А что до кирия Ибрагима, так он, перед тем, как отправиться в ад, от приемыша отрекся! — напомнил товарищам патрикий Исидор.  — Зато теперь сын коваля Богумила наконец обрел отца не менее достойного, чем его родной! — присоединился к поздравлениям Лютобор.