Глава 6. Сретение

Легкий на подъем молодой аббат был готов уже к рассвету, а брат келарь, желая новому настоятелю угодить, достал свежих лошадей. Герберт оказался попутчиком не только приятным, но и полезным. Еще на обратном пути до Генуи он сошелся с Анастасием, почувствовав в критянине родственную душу. — Если твоя сестра обладает столь же проницательным умом, а судя по письмам моего бедного учителя, это именно так, меня не удивляет ненависть к ней со стороны преподобного Цезария! — обсуждая с собеседником вопросы устройства космоса и тонкости античной философии, заметил Герберт. — Этот невежда глубоко убежден, что стремление изучать и объяснять явления природы внушает Лукавый. А ведь, между тем, каждому здравомыслящему человеку ясно, что, изучая мир, мы познаем и его Создателя, а разве не это цель христианина! — Увы, невежество преподобного Цезария не помешало ему добиться того высокого положения, которое он занимает, — вздохнул Анастасий, — а моя сестра находится в полной его власти! — Ничто в этом мире не вечно: ни должности, ни богатство, — напомнил критянину Герберт, — Надеюсь, если мы прибудем в Барселону в срок, мы не только вырвем невинных из рук неправедного судии, но и восстановим попранную справедливость. Он взял астролябию и поднялся на палубу: пришло время производить наблюдения. Поскольку Лютобор и у этих берегов предпочитал держаться в открытом море, где гураб, поймав попутный ветер, мог идти на полном ходу, не опасаясь прибрежных рифов и скал, безупречная точность в определении местоположения ворона была не лишней. — С такими умениями впору у правила большого корабля стоять, а не корпеть в душной келье! — с удовлетворением отмечая пройденный путь на карте, отдавал воевода должное способностям ученика епископа Ато. — Церковь тоже сродни кораблю, — смиренно отзывался настоятель Боббио, — А каждый священник должен уподобиться если не самому Спасителю, то, хотя бы, святому Петру, улавливая человеческие души в море греха. Со своей стороны, Герберт не уставал удивляться слаженности работы команды и выдержке неутомимого русса, который, не прерывая плаванье даже ночью, вел корабль в кромешной тьме, уповая лишь на Бога и правильность расчетов, а днем, едва перехватив несколько мгновений сна, вновь занимал место у кормового весла. — Я, конечно, человек сугубо сухопутный и с трудом отличу лот от лага, — не скрывая удивления делился молодой аббат с Инваром, — но мне доводилось немало путешествовать и измерять время и расстояния в пути. Когда вы мне сказали, что отправились в путь уже после Рождества, я решил, что ослышался. Теперь, однако, я понимаю, что слух меня не подвел, и я имею дело с самыми отчаянными из ныне живущих мореплавателей! Ибо, даже совершая путешествие вместе с викингами твоего дяди, мы преимущественно держались берегов, и ночи предпочитали проводить если не под кровом, то в одной из дружественных бухт. — Мы сейчас пытаемся обогнать время! — помрачнев лицом, пояснил сэконунг. — Поэтому идем на предельной скорости и спрямляем, где можно, путь. И я надеюсь, в том есть Божий промысел и заступничество святых сил, что у нас на борту оказались все эти чудодейственные приборы, — указал он на компас и астролябию, — а в команде есть люди, умеющие с ними обращаться. — Самые удивительные приборы и даже ученые, производящие вычисления, ничто без людей, которые денно и нощно следят, чтобы паруса ловили попутный ветер, не зная устали ворочают тяжелые весла, — улыбнулся сэконунгу Герберт. — А ваша команда и особенно ее предводитель в умении и отваге могут потягаться и с аргонавтами, и с любыми другими героями древних легенд. Не просто так Герберт сравнивал команду ворона с аргонавтами. Не зря Инвар говорил о Божьем промысле и заступничестве ангельских сил. На клиросах и амвонах церквей еще не пропели тропарь «Ныне отпущаеши», когда бывавшие в этих водах урманы, встретив на вахте очередной рассвет, узнали берега испанской марки. Прежде чем отправиться в Барселону, Лютобор решил зайти в рыбачий поселок, в котором его ждали сыновья. Самое безопасное для Люта с Вышатой место сейчас находилось на корабле их отца, да и оберегавший мальчиков дядька Нежиловец мог рассказать последние новости, на основе которых предполагалось выработать план дальнейших действий. Погасив Аврору и растущую Луну, дневное светило с торжественной неспешностью поднималось в незамутненные ясные небеса. Ворочавшееся всю ночь, точно в тревожном сновидении, море затихло, убаюканное колыбельной зари, и лишь легонько подгоняло спущенный с гураба легкий челн. За пять недель сумасшедшей гонки почти отвыкшие видеть что-либо, кроме пенных бурунов, моряки с восторженным упоением взирали на пестревшие первоцветами склоны, вдыхали аромат набухающих на ветвях почек. Еще не пробудившийся до конца мир казался новым, не изведавшим человеческого падения и мучительной борьбы за жизнь. И только два существа на пустом безлюдном берегу разрушали эту тихую идиллическую картину. По кромке прилива, прихрамывая на все четыре лапы, в прежние годы способные состязаться в беге с лучшими скакунами, ковылял диковинный пестрый зверь с белыми подпалинами на дряблом животе и сильной проседью на треугольной кошачьей морде. Следом за ним, тяжело припадая на костыль, вразвалку, как ходят лишь степняки-кочевники и списанные на берег моряки, брел дряхлый грузный старик, чья опрятная и почти невыношенная одежда выдавала в нем не только уроженца северной Руси, но и почтенного мужа княжеской или боярской дружины. Сейчас, впрочем, распахнутая на груди рубаха промокла от пота, капли которого не только блестели на обширной лысине почтенного старца, но и повисли на мясистом украшенном бородавками носу. Видно, что он куда-то или за кем-то спешил, теряя последние силы, но цель ускользнула от него, точно солнечный луч. Досада на собственную немощь и ощущение какой-то неведомой вины наполняли его честные, не утратившие голубизны глаза горькими слезами, вздымая все еще широкую грудь тяжкими вздохами. Завидев шлюпку, на носу которой стоял превратившийся в зрение Хельги Лютобор, он изо всех сил замахал руками и, словно не замечая волн, побрел навстречу по воде. — Дядька Нежиловец! — первым узнал старого кормщика боярина Вышаты Сытенича зоркий Тороп.  — И мой Малик! — со странным выражением разглядывая ветхого зверя, выдохнул Хельги. Он не стал дожидаться, пока лодка причалит к берегу, спрыгнул в воду и обнял старика, который заботился о нем еще в те годы, когда воевода был юным отроком княжеской дружины, который после хазарского плена помогал боярыне Мураве лечить его раны. Млеющий от восторга, пардус прижался всем телом к ногам хозяина, обретенного через столько лет, и тихонечко замурлыкал.  — Что случилось? — вне себя от волнения спросил Хельги старого кормщика. — Дети пропали! — прорыдал тот. — Давеча каноник Фругиферо сообщил нам, что поскольку архиепископ Аймерико раньше срока покинул Лан и Сретенье намеревается встретить в Барселоне, процесс над Муравушкой и Харальдом начнется уже сегодня сразу после полудня! — обрывая на голове остатки волос, рассказывал дядька Нежиловец, не обращая внимание на исполненный недоумения взгляд Анастасия и негодующий возглас Каломелы, которая до глубины души была возмущена проявленным маркграфом вероломством. — Я успокоил детей как мог, пообещал им поутру отправиться в город, чтобы отстаивать невиновность их матери до конца. Сколько бедный каноник не хлопотал, а кроме него и братьев обители Вика, иных свидетелей защиты найти не удалось. Горожане, которых моя голубка так самоотверженно лечила, либо запуганы, либо поверили навету! Гонцы, отправленные в земли халифа Кордобы, все еще в пути и прибудут не раньше начала поста. В общем, я на рассвете встал, собрался, зашел попрощаться, а Люта с Вышатой уже и след простыл! Дверь была заперта на засов, из соседей их тоже никто не видел. Окна комнаты выходят в сад, и от земли там не менее двух саженей. Мы со слугами Харальда уже перевернули вверх дном всю округу, но все без толку! Не по воздуху же их унесли! Предположение дядьки Нежиловца оказалось недалеко от истины. Только к коварным похитителям, к счастью, отношения не имело. Просто, прожив долгую и трудную жизнь, старый кормчий малость подзабыл, как легко в юном возрасте осуществляются самые рисковые мероприятия. Зоркий Тороп, которому помогал не полностью еще лишившийся нюха Малик, обследовав прилегающий к дому сад, углядел свежие следы двух пар маленьких ног, ведущие к ближайшему и явно не раз опробованному перелазу. А веревка, свисавшая с платана, ветви которого приближались к окну спальни мальчуганов на расстояние достаточное, чтобы закинуть скользящую петлю, красноречиво говорила о том, сколь тщательно и продуманно готовился побег. — Это все Лют! — всплеснул руками дядька Нежиловец. — Он с самого начала вбил себе в голову, что, если он, как прежде, придет во дворец и расскажет, что мама ни в чем не виновата, то ее сразу же отпустят! А я, старый дурак, не только детей проглядел, но и, услышав, как беснуется на цепи бедный Малик, решил, что ему просто не по нраву в его-то годы на привязи сидеть! — Кому-то сегодня придется преподать урок послушания! — нахмурился Лютобор.  — Неужели после стольких лет отсутствия ты явишься перед детьми, чтобы занести карающую длань? — усомнился в искренности его слов Анастасий.  — Конечно, нет, — воевода зябко передернул плечами, точно застарелая лихорадка, докучная спутница страданий плена, вновь решила дать о себе знать. — Только бы нашлись! Беглецов удалось перехватить у въезда в соседний поселок. Все-таки малыши имели изрядное преимущество во времени. В погоню отправились морем, благо дорога до города шла вдоль берега и хорошо просматривалась с воды. Еще издали Чурила разглядел две маленькие фигурки в рубашонках и плащах со славянскими оберегами. И если младшего, загорелого, черноволосого и курчавого малыша, с трудом перебирающего коротенькими пухлыми ножками, еще можно было принять за местного, то другой, чьи растрепанные вихры отливали на солнце золотом, напоминал сотни ребятишек, гонявших взапуски по улочкам Корьдно, Новгорода или Ладоги. А больше всего походил на своего отца. — Табань, ребята, — удовлетворенно проговорил Лютобор, направляя челн к песчаной отмели.  — Куда путь держите, добры молодцы? — поинтересовался он у маленьких путников, одним неуловимым движением преграждая сорванцам дорогу. Инвар и Тороп на всякий случай встали по бокам, чтобы детишки не вздумали дать деру через виноградники и оливковые рощи. — А тебе-то какая разница? — насупился Лют, хватаясь за рукоять висевшего у него на поясе вместо меча широкого и острого ножа. Откуда бы ни пришли эти непонятные незнакомцы (загоревшего на Палестинском солнце Инвара он, судя по всему, не узнал, а дядька Нежиловец еще не сошел на берег), он без боя сдаваться не собирался.  — Мамку идем выручать! — еще нетвердо выговаривая некоторые звуки, простодушно признался Вышата.  — А что случилось? Может, чем вам подсобить? — наклонился к малышу Лютобор, явно перебарывая желание тут же подхватить сынишку на руки.  — Сами справимся! — пробасил Лют. — Иди своей дорогой, нас не трогай. А и кто ты такой, чтобы ответ перед тобой держать! Он хотел сказать еще что-то такое же сердитое и, как ему казалось, взрослое. Однако в это время Вышата, который, словно завороженный, смотрел на протянутую ему широкую жилистую ладонь, где даже железные браслеты наручников не сумели истереть шрамов от хазарских гвоздей, поднял на Лютобора глаза, и в следующий миг уже приник к нему в детски-доверчивом извечном движении:  — Тятя! Хотя в то время, когда Лютобор второй раз ушел в Болгарию, малышу не исполнилось еще и года и потому помнить родителя он никак не мог, ясностью разума и вещим сердцем младший Хельгович пошел не только в воеводу, но и в свою ведовицу мать.  — Хельги, ну что там? — окликнул своего боярина наконец покинувший борт, но так и не разглядевший происходящего из-за крепких спин дружины и многократно отраженных морской гладью солнечных лучей дядька Нежиловец.  — Да нашли их, нашли! — успокоила старика Гориславка. Лют озадаченно глянул на своего старого воспитателя, потом перевел глаза на Лютобора, пытаясь сопоставить сильно приукрашенный воображением образ, который он хранил в памяти, и человека, стоящего перед ним, и наконец удивленно произнес заветное:  — Отец? Пятнистый Малик, который, в отличие от любимца Одиссея Аргуса, умирать не собирался и просто выписывал вокруг ног обретенного хозяина причудливые кошачьи восьмерки, а также Дар Пламени, прикосновение к рукояти которого Лют хранил в памяти как самое заветное воспоминание, убедили его в том, что он не грезит. Конечно обоим мальчуганам пришлись по душе привезенные для них Лютобором подарки. Вышата так и впился глазенками в книгу, силясь разобрать буквы заголовка, а движение, которым Лют вынул клинок из ножен, красноречиво говорило о том, что с мечом он общается явно чаще чем с книгой. Еще больше ребятишки обрадовались перспективе подняться на палубу настоящего боевого ворона. Гураб продолжал двигаться в направлении рейда порта Барселоны, где собирался остановиться, приблизившись к берегу на расстояние залпа сифонофора. — Это тот самый корабль, на котором тебя приковали к веслу? — проходя мимо длинного ряда скамей, с детской непосредственностью поинтересовался у отца Лют. — Именно, — с трудом сохраняя серьезность кивнул Хельгисон. — Теперь ворон и его команда находятся на службе у басилевса, и цепей на нем больше нет.  — А мне из огнеметной трубки выстрелить дадут? — воинственно поинтересовался неугомонный Лют, разглядывая гураб внимательным взглядом знатока, не раз ходившего в море под парусом. — Думаю, до этого дело не дойдет! — переглянувшись с Прокопием, абу Мехмедом и Эйвиндом, которым на время своего отсутствия поручал корабль, покачал головой Лютобор. Была б его воля, он, как много раз рисовал себе в мечтах, не только подробно рассказал об устройстве морского властелина, но и поведал о дальних странах и о трудном пути к свободе. Увы, неумолимое время, в другие дни такое дремотно неспешное или приторно тягучее, словно патока или смола, мчалось, закусив удила, упорно пытаясь выбросить взнуздавшего его воеводу из седла. Уже когда шлюпка, на которой Хельги Лютый Борец и его товарищи намеревались добраться до берега, приготовилась отвалить от борта, Лют, борясь с искушением, подобно Вышате напоследок забраться «на ручки», или хотя бы еще раз прижаться к широкой отцовской груди, серьезно, по-взрослому, как ему казалось, спросил: — А ты маму спасешь? — Постараюсь! — не стал обманывать его Лютобор. Что он мог ответить. Еще с борта корабля они увидели жителей окрестных сел и весей, со всех сторон стекавшихся к городским воротам. — В столицу графства прибыл сам сеньор архиепископ! Судят русскую колдунью, виновную в убийстве настоятеля Вика! Завтра состоится казнь! Эти будоражащие душу и выдергивающие человека из привычного круга повседневных обязанностей вести витали над толпой, заставляя виноградарей, рыбаков и ремесленников ускорять шаг, возвышать голос, пихать локтями соседей, прокладывая путь. Наиболее ревностные в вере желали попасть в собор святой Евлалии, дабы получить архипастырское благословение. Другие оставили свои дела и отправились в путь, в надежде, проникнув в зал суда, хоть одним глазком взглянуть на русскую колдунью и дикого северного берсерка, о которых в последние дни слышали столько былей и небылиц. И все без исключения собирались прийти завтра на площадь, чтобы поглазеть на публичную казнь. А в том, что чужестранку и ее пособника объявят виновными, никто не сомневался.