Глава 7. Доброе имя епископа Ато

Хотя появление в прибрежных водах боевого арабского ворона под ромейским флагом, повергло в смятение береговую охрану и вызвало немалый переполох в порту, чинить Лютобору препятствий никто не посмел. А уж увидев на плечах воеводы и его присных украшенные золотым шитьем хламисы, подаренные доместиком Тартуса в благодарность за спасение города и возвращение домой сына, разглядев знаки епископского достоинства на парадном облачении Герберта, люди маркграфа и вовсе решили, что в Барселону пожаловали если не посланники басилевса, то какие-нибудь важные сановники восточной и западной империй. Не вдаваясь в объяснения, провожаемые удивленными взглядами путники не только беспрепятственно вошли в город, но и добрались до дворца маркграфа, в зале которого и проходил суд. — Господь услышал наши мольбы! — едва узнав Герберта и дядьку Нежиловца, воздел поникшие руки к небу каноник Фругиферо. — А ведь мы с Харальдом были близки к тому, чтобы впасть в отчаяние! Этот неожиданный приезд архиепископа Нарбонны разрушил все наши планы и развеял в прах усилия братьев, которые согласились взять на себя нелегкую роль гонцов. — Видно слишком жестко ему в этом Лане постелили, что он как ошпаренный оттуда прилетел! — не скрывая злорадства, заметил старый кормщик. — Я не пытался вдаваться в подробности встречи преподобного Аймерико с королем, но ведаю, что к нам он пожаловал в прескверном настроении и полностью разделяет планы Цезария устроить из процесса громкое судилище и показательную казнь. — Мы еще можем этому помешать? — не смог сдержать, обуревавшего его волнения, Лютобор. — Процесс только начался, — кивнул Фругиферо. — Сейчас пока излагается суть дела, затем начнется опрос свидетелей. Поскольку Матиас, на показаниях которого и строилось дело об убийстве, две недели назад бесследно исчез, и его поиски не принесли результата, суд прежде всего рассмотрит обвинения в колдовстве и общении с нечистой силой, и уж тут от желающих высказаться просто отбоя нет! — Ну что за наказание?! — тяжко вздохнул дядька Нежиловец. — Избежать расправы поганых язычников, чтобы ровно такие же обвинения услышать от собратьев-христиан.  — Помимо садовника и людей прево, которые, в попытках оправдать свою неумелость разве что Морского Змея не поселили у Харальда в саду, — не обратив внимания на замечание, продолжал Фругиферо, — на процессе пожелали выступить несколько знатных дам. — Вероятно, это те, которым моя госпожа отказалась продать приворотное зелье, — предположила Каломела. — Или злобные завистницы, недовольные почестями, которые воздавали ее трудам сиятельный граф, сеньора графиня и наш покойный настоятель, — кивнул Фругиферо. — Ну и процесс! — сверкнул синими очами Инвар. — Даже неверные мавры не додумались бы строить обвинения на свидетельстве запойного пьяницы и домыслах вздорных баб!  — Еще на суде выступит каноник Вадамиро, — продолжил немного задетый сравнением с маврами Фругиферо. — Он обвиняет Феофанию Русскую в колдовском обольщении виконта Раймунда, и эту напраслину поддерживают большинство сановников и придворных. — Какое обольщение?! — Каломела вновь не смогла скрыть обуревающих ее чувств. — Да мою бедную госпожу к этому замужеству едва не силком склоняли. — Твоя госпожа, насколько я понимаю, и колдовством никогда не занималась, — заметил Герберт, на лице которого при упоминании о его давнем знакомом появилось не совсем сочетающееся с заповедями любви к ближнему, но вполне уместное в сложившейся ситуации недоброе удовлетворение. — Присутствие Вадамиро на суде нам только на руку, — добавил он, проверяя на груди заветный документ. — Возможно, это шанс положить череде его злодеяний конец. Фругиферо бросил на любимого ученика настоятеля исполненный недоумения взгляд, но пускаться в расспросы не решился. — Конечно, не считая поддельных улик, которые Матиас спрятал у Харальда в саду, — подытожил он, — все обвинения голословны. Однако и Цезарий, и преподобный Аймерико настроены очень решительно, поэтому битва предстоит нешуточная, и неизвестно, какой ожидает исход. — Разве можно сомневаться в победе, если дело правое? — строго глянул на каноника Лютобор, — А ради неправого стоит ли на бранное поле выходить! — Те же мысли мне сегодня утром высказала боярыня! В голосе Фругиферо, который посматривал на объявившегося неизвестно каким образом в самый нужный момент русса, как на пришельца из иного мира, удивление смешалось с неподдельным интересом.  — Не просто так мужа с женой считают единым целым! А ведь, когда госпожа Феофания поведала, что видела сегодня во сне входящий в гавань Барселоны так давно ожидаемый ею корабль, мы с Харальдом решили, что это лихорадочный бред! Дядька Нежиловец, который всей душой переживал за «свою бедную голубку», как он называл Мураву, уже пожаловался Лютобору, что боярыня тяжело больна. Хотя бессердечный Цезарий и не решился нарушить приказ графа Борреля, запрещавшего всякое насилие в отношении пленников, прогулка под холодным промозглым дождем, долгое пребывание в нетопленном сыром помещении и изнурительные допросы, не прекращавшиеся ни ночью, ни днем, губительно сказались на здоровье молодой женщины. Раны Харальда, которые усердно пользовала Мурава, хотя и не свели почтенного воина в могилу, но тоже заживали слишком медленно. Бедная боярыня ведь не имела в своем распоряжении не только целебных эликсиров, бальзамов и мазей, но даже достаточного количества средств для перевязки или чистой воды. Злопамятный, склочный Цезарий это якобы «бессилие» помочь тоже вменял ей в вину, приписывая все случаи успешного лечения жителей Барселоны и графской семьи исключительно колдовским амулетам. Хорошо, что дядьке Нежиловцу и Каломеле удалось вывезти с подворья короб с лекарствами и инструментами. Хотя никаких чародейских принадлежностей там, конечно, не хранилось, свитки греческих и арабских трактатов, не говоря уже о внешнем виде некоторых кореньев и минералов, будоражили воображение невежественных людей, побуждая их к сочинению самых невероятных фантазий. Нынче содержимое короба как никогда пригодилось бы не только Харальду, но и самой льчице. Но для этого надо было так или иначе выиграть процесс. — Хотя перенос начала разбирательства на более ранний срок и нарушил все планы добросердечного Фругиферо относительно поиска свидетелей и поручителей, — делился своими тяжкими переживаниями дядька Нежиловец, — может, оно и к лучшему. Боюсь, до начала поста Муравушке с Харальдом просто не хватило бы сил. Лютобор ничего не ответил старику. Более того, на его лице не дрогнул ни единый мускул. Только на обозначившихся в последние недели резче, чем в месяцы плена, скулах заиграли желваки, да на пальцах сжимающей рукоять Дара Пламени десницы побелели костяшки.

***

Когда каноник Фругиферо провел их внутрь, в зале городского совета было уже не протолкнуться. Галереи пестрели цветными плащами нобилитета. Хотя византийские паволоки и персидские златотканые шелка были здесь редкостью и использовались в основном для отделки, местные суконщики и красильщики расстарались на славу, добиваясь, чтобы представитель каждого знатного семейства мог одеть своих домашних и слуг в родовые цвета. Внизу, варьируя оттенки серого, бурого и коричневого, источая крепкий запах недорогого вина, рыбы, чеснока и привыкшего к ежедневной работе на земле и в мастерской человеческого тела, теснились те из горожан, кому посчастливилось проникнуть внутрь. Прибывшие издалека и не отыскавшие ночлега или просто наиболее любопытные всю ночь провели на ступенях городского совета. Впрочем, приблизиться вплотную к обвиняемым или лицезреть вблизи сеньора архиепископа и господина графа с супругой они возможности все равно не имели, ибо пространство зала по периметру было оцеплено бдительной стражей, чьи надетые поверх брони, простеганные льном суконные куртки, повторяя цвета подбитой мехом мантии маркграфа Борреля, отливали желтым и алым. И конечно же, помимо украшенного вексиллумами с гербами Барселоны, Тулузы и Нарбонна и изображениями Святого Креста высокого помоста, на котором восседали правитель графства и архиепископ Аймерико, средоточие кольчуг, клепаных шлемов, копий, секир и каролингов наблюдалось возле скамьи обвиняемых. — Будто не женщину и увечного судят, а поход против неверных готовят! — не скрывая презрения по поводу таких неслыханных мер безопасности, прокомментировал увиденное Инвар, стараясь поверх голов разглядеть родича и подать ему сигнал, чтобы держался. — Решение провести процесс в помещении, а не на площади представляется мне разумным, — будничным, спокойным тоном отозвался Лютобор. — В такой тесноте и толчее куда сложнее отбить заключенных. Разве что, поджечь кровлю и перебить всех горожан. Герберт и Фругиферо глянули на русса с опаской, однако никаких отчаянных действий воевода, похоже, пока предпринимать не собирался и, подобно Инвару, весь обратился в зрение и слух, пытаясь осознать тяжесть положения, а также оценить возможность благополучного исхода процесса. Чурила тоже постарался отыскать такую позицию для обзора, которая позволяла бы ему видеть не только спины стоящих впереди, но и осмотреть зал и, прежде всего, разглядеть наконец людей, ради которых они проделали такой долгий путь. Харальда он узнал бы, даже если бы они случайно встретились на пересечении торговых путей в любом из городов обитаемого мира. Хотя старший из рода Ястреба и не приходился Инвару отцом, они были схожи, как два клинка, вышедших в разное время из кузни одного мастера. И даже след, который оставили на горделивом лице урманского вождя прожитые годы, а также отпечаток телесных скорбей и тягостных дум, не могли этому сходству помешать. Что же касалось боярыни, то тут Чурила испытал странные чувства. Возможно несколько лет назад, когда Гориславка, сгорая в пламени неразделенной любви, смотрела из-под длинных ресниц больными глазами, на правах ближайшего родича он бы испытал недоброе удовлетворение, увидев, насколько злосчастная разлучница бледна, как исхудали ее хрупкие руки, какие глубокие тени залегают под погибельными синими очами, какой злой огонь, вызнабливая нутро жестокой лихорадкой, горит на запавших щеках. Но двухродная сестра обрела счастье с Инваром, и, всей душой стремясь освободиться от бремени рокового обета, желала супруге наставника только добра. Поэтому, глядя на больную затравленную женщину, вцепившуюся в отгораживающие ее позорное место крепкие деревянные перила, чтобы не упасть, Чурила просто пытался отыскать в ее измученном лице черты минойской богини и понять, каким образом она сумела внушить знаменитому русскому воеводе такую несказанную любовь. Ответ пришел почти сразу: удивительная красота боярыни не была подвластна времени и превратностям судьбы, поскольку находилась внутри. Когда, отвечая на вопрос судьи, супруга Хельгисона встала и, превозмогая слабость и лихорадку, выпрямилась, даже недоброжелатели не сумели сдержать восхищенный вздох, так она была хороша, таким достоинством и изяществом был исполнен каждый ее жест. Неудивительно, что у людей низких, благородством и добротой обделенных, ее способность трогать сердца порождала измышления о колдовстве. На ее фоне разгуливавший по залу с видом победителя Цезарий выглядел ряженой в павлиньи перья вороной рядом с соловьем. В жизни он оказался еще омерзительней, нежели сумело донести виденье. А его самодовольный гнусоватый голос звучал хуже скрежетания царапающего металл скребка. Вначале он засыпал обвиняемых вопросами, и, пытаясь сбить их с толку, по много раз повторяя одно и то же, не гнушаясь самых страшных угроз. Но Феофания Русская и Харальд из рода Ястреба держались спокойно и с таким достоинством, что даже позорная скамья, на которой узнали свой приговор толпы разбойников и душегубов, выглядела, как императорский трон. — Значит, ты, женщина, отрицаешь, что была последней, кто видел достопочтенного епископа Вика? — скрипучим противным голосом пятый, если не десятый раз спрашивал Цезарий, нависая над боярыней глыбой мартовского льда. — Я не могу этого отрицать или утверждать, — безыскусно отозвалась Мурава. — Я приготовила моему духовному отцу лекарство и объяснила прислуживавшему в личных покоях Матиасу, как и когда его принимать. — Это то самое снадобье, которое стало причиной смерти преподобного Ато? — взявший на себя роль судьи прелат аж затрясся от возбуждения.  — Даже хлеб и вино могут стать смертельной отравой, если в них добавить яд! — точно плеснув в противника ушатом ледяной воды, сдвинула собольи брови боярыня. — А я давала клятву никогда не применять таких средств!  — Почему же в саду дома, где ты жила, мы нашли вот это? — картинным жестом откинув рукав подбитой малиновым дорогим сукном мантии, епископ Таррагона показал найденную на урманском подворье скляницу с ядом.  — Тот, кто быстро находит, видимо, знает, где искать! — сверкнув пронзительными синими очами, бесстрашно ответила Мурава.  — Но урманы оказали людям маркграфа ожесточенное сопротивление! — напомнил Цезарий. — Разве это не является доказательством вашей вины?!  — А что нам оставалось делать, если люди маркграфа по твоему наущению ворвались в наш дом и принялись чинить там бесчинства? — поправив повязку, на которой висела изувеченная рука, подался вперед Харальд. Его усадили обратно на скамью, кажется, намеренно причинив боль, так, что повязка окрасилась алым, а на лбу Инвара выступила испарина. Впрочем, ощутив рукопожатие Гориславки, сэконунг сдержался и только пробормотал адресованное Цезарию урманское проклятье. Тот, конечно, ничего не услышал, а картинно пройдясь вдоль рядов зрителей, повернулся к сеньору Нарбонны: — Теперь, господин архиепископ, вы убедились, до какой степени дерзко и вызывающе держатся эти двое, насколько они уверены в своей безнаказанности, — начал он. — Мы уверены в своей невиновности! — выкрикнул с места Харальд, но ему опять велели молчать. — А ведь сколько раз я просил у сеньора Борреля, — продолжал Цезарий, сделав вид, что не расслышал слова урманского вождя, — разрешения на проведение допроса с пристрастием, но неизменно получал отказ!  — Думаю, пришла пора позвать свидетелей, — не желая вступать в препирательства, заключил маркграф. Сначала высокий суд соблаговолил выслушать добродетельного Фругиферо. Хотя каноник, представлявший на суде всю братию Вика, являлся стороной потерпевшей, он не только полностью отрицал виновность духовной дочери своего настоятеля, но и требовал покарать настоящих убийц. Обращаясь к графской чете и жителям Барселоны, он напомнил о добрых делах, которые за короткое время своего пребывания на земле графства успела совершить боярыня.  — Скольких она излечила от самых тяжелых недугов, скольким дала надежду, выкупив из неволи, — в волнении перечислял добродетельный монах. — А как можно забыть тот кропотливый и самоотверженный труд, который она вершила в скриптории графской библиотеки и хранилища Вика!  — Ах мой бедный брат! Как же вы наивны! — с сочувствием глянул на каноника бессовестно оборвавший его тщательно подготовленную речь Цезарий. — Эта женщина специально стремилась попасть в графское хранилище, чтобы получить доступ к алхимическим и каббалистическим трактатам, которые под видом научных трудов присылали стремящиеся отвратить сердца ученых мужей от Святой матери Церкви неверные мавры и прислуживающие им иудеи! Вы вспомните, какие тесные и дружеские отношения связывали не только русскую колдунью, но и Харальда из рода Ястреба с неким Давидом бен Иегудой. Его принимали на подворье в качестве дорогого гостя, и какие уж каббалистические обряды они совместно свершали можно только догадываться! — Феофания Русская является доброй христианкой! — пылко возразил клеветнику Фругиферо. — Все время своей жизни в Барселоне она регулярно посещала богослужения и приобщалась таинства Евхаристии так часто, как только могла!  — Присутствовать на богослужениях имеют право оглашенные и даже язычники! — с ловкостью ярмарочного бойца парировал Цезарий. — Что же касается причастия, то зная о колдовских деяниях этой опасной чужестранки, у нас возникают большие сомнения в том, каким образом покойный наш брат Ато отпускал ей грехи и какие дары она на самом деле принимала!  — Это серьезное обвинение! — возвысил голос маркграф. — Какие тому доказательства?  — Доказательств более чем достаточно, — епископ Таррагона картинно махнул пухлой рукой. — Покойный настоятель Вика вне всякого сомнения находился под воздействием черной ворожбы, когда всячески покровительствовал Феофании русской и от всех нападок ее защищал. Что же до ее колдовских деяний, то тут свидетелей более чем достаточно! С разрешения маркграфа и архиепископа он для начала предоставил слово производившим задержание боярыни и Харальда воинам городской стражи. Их показания сводились к тому, что чужеземная колдунья своими чарами наделила урманские клинки несокрушимой мощью! — Побольше бы нам таких колдунов, — вздохнул за спиной Чурилы какой-то немолодой муж, по виду опытный, участвовавший в сражениях боец. — Глядишь, и мавров обратно за Геркулесовы столбы бы отбросили! — Так вы говорите, Феофания Русская на ваших глазах совершила чародейство? — поинтересовался у свидетелей граф Боррель, который с трудом скрывал досаду от того, что его люди показали себя не только трусами, но и глупцами. — А ваши товарищи утверждали, что она пыталась защитить себя с помощью Святого Животворящего Креста! Поскольку стражники начали мямлить что-то невнятное, Цезарий решил спасти положение и подался вперед: — Глумление над распятием, — злобно возопил он, — один из излюбленных приемов колдунов и иных пособников нечистой силы! Воины, задержавшие обвиняемую на причале, вспоминают, что, пока лодка с ее сообщниками не отчалила от берега, она бормотала какие-то заклинания на непонятном языке. Видимо, призывала бесов! Ее сыновья, а также распутная побродяжка, которую Вы, сеньор маркграф, под влиянием уговоров русской колдуньи не только неосмотрительно приняли во дворце, но и которой поручили заботу о наследнике, исчезли бесследно, и это тоже можно считать доказательством общения с нечистым! Чуриле пришлось отвлечься от процесса, чтобы успокоить Торопа. Обычно благоразумный и сдержанный кметь, при упоминании «распутной побродяжки» невольно подался вперед, намереваясь затолкать эти слова обратно Цезарию в горло. — Ты разве не понимаешь, что он это специально говорит, стараясь побольнее ударить! Отыскать возможных защитников и на необдуманные действия спровоцировать! — пока Чурила на пару с Инваром, товарища держали, пыталась втолковать крестовому брату Гориславка. — Нас он вряд ли ожидает, но видимо крепко помнит о двух урманских кораблях, которых, гонцы Фругиферо должны были развернуть на пути до Кордобы. — Обиду он свою тешит! — тяжело переводя дух, отозвался Тороп. — Пережить не может, что боярыня ему ладу мою в наложницы взять помешала! С сыном разлучить не позволила!  — И как ты нашу заступницу хочешь отблагодарить? — с ласковым укором глянула на мерянина Каломела.  — Только раб мстит сразу, а трус никогда! — напомнил побратиму старую урманскую поговорку сумрачный, как предзимнее небо, и такой же бледный от клокочущей у него внутри ярости Инвар. — Думаешь, наставнику нынче очень приятно слышать, как его ненаглядную пособницей нечистой силы и исчадием ада называют? В общем, когда они снова вернулись к процессу, пропустив россказни придворных сплетников и их суетных жен, которые несли такую невероятную околесицу, что сам архиепископ Аймерико вынужден был их прервать, ибо в такие сказки не поверил бы и трехлетний ребенок, суд вызвал главного свидетеля, злополучного садовника, на показаниях которого и держался весь процесс. Одного взгляда на синее опухшее лицо и трясущиеся руки этого опустившегося на самое дно бедолаги было достаточно, чтобы ощутить, как далеко от берегов реальности и понятий добра и зла его отнесли реки, моря и океаны вина, которые он бороздил явно не первый год. Глядя прямо перед собой, он повторил бессовестную ложь про нарисованную на земле пентаграмму, окропленные кровью черного петуха амулеты, и кошачий гримуар, добавив на этот раз, что дело происходило при полной луне и что русская колдунья пришла в сад босиком и распустив волосы. Равнодушно слушавшая показания стражников и россказни злобных сплетниц, боярыня приподнялась со своей скамьи.  — Альфонсо! — позвала она садовника. — Посмотри на меня! Скажи, в чем я перед тобой провинилась, какое зло причинила тебе, коли ты, облыжно обвиняя меня в тех преступлениях, которых я не совершала, берешь на душу такой страшный грех!  — Господин епископ отпустил все мои грехи! — глядя в пол, упрямо проговорил Альфонсо. — А что до вины, — в его голосе послышался всхлип, — не стоило господину Харальду меня прогонять! В зале поднялось волнение: люди передавали друг другу ответ садовника, охали, кивали головами, некоторые смеялись над пропоицей, фактически признавшемся во лжи. Кое-кто даже предположил, что все дело русской колдуньи — сплошное надувательство и обман, затеянный оттого, что эти ротозеи из городской стражи, которым бы только честных горожан обижать, уж, конечно же, никогда не отыщут настоящих убийц. Епископ Цезарий, которому требовалось как-то спасти положение заметался по залу гигантским нетопырем: — Заткните колдунье рот! — истерически вопил он. — Кто дал ей право говорить, когда ее не спрашивают. Хотите, чтобы она всех тут своими бесовскими речами околдовала? Послушаем, что по поводу ее способностей завлекать в свои сети добрых христиан, нам расскажет достойный каноник Вадамиро, сеньор которого, виконт Нарбонны Раймунд, едва не сделался жертвой бесовских чар! При упоминании имени Шестипалого зал мгновенно затих. О том, что каноник, являясь правой рукой архиепископа Аймерико, фактически управляет всеми делами митрополии, в Барселоне знали все. Его ненавидели и боялись и поэтому каждое его слово ловили, точно предвестие приближающейся грозы. Вадамиро это, конечно, знал и потому держался подчеркнуто уверенно и даже развязано. На его тонких губах играла глумливая, исполненная презрения улыбка. И именно она в сочетании с холодным, оценивающим взглядом, а отнюдь не шрамы, которые имелись у многих воинов, придавала его решительному обветренному лицу неприятное, отталкивающее выражение.  — Когда я впервые увидел русскую колдунью, она вышла из моря, точно сирена или иной суккуб, способный принимать женский облик, ибо до этого она плавала в образе дельфина, резвящегося среди волн, — начал шестипалый каноник свой умело сотканный из правды и вымысла, рассказ. — Эта бесстыдница стояла у кромки воды нагая, распустив волосы и выставив напоказ все свои прелести, а ее голос завораживал и заставлял забыть обо всем на свете, — сопровождаемый возбужденным рокотом зала, без запинки врал каноник, подобно сладострастным старцам, подкараулившим Сусанну у источника, вину за свою невоздержанность перекладывая на ни в чем не повинную женщину. Жаль, что судьей в этом зале был отнюдь не Соломон. — Я прочитал молитву к Святому Духу, и наваждение рассеялось, а мой бедный сеньор так и остался под властью чар. Колдунья сумела настолько далеко увлечь его в свои сети, что Раймунд де Нарбонн даже собирался на ней жениться. При этом маркграф Боррель и покойный епископ Ато пытались уверить всех, что речь идет не о дьявольском наваждении, а, только лишь, о благословленной Всевышним, любви.  — Но почему же тогда Феофания русская отказалась от сулившего ей немалые выгоды замужества? — спросил у Шестипалого, уязвленный упоминанием своего имени в столь незавидном контексте, граф Боррель.  — Колдунья просто поняла, что мой господин, несмотря на все ее усилия, является добрым христианином и верным вассалом архиепископа Аймерико, и все ее попытки осуществить с его помощью притязания епископа Ато на архипастырский престол бесполезны.  — Буллу о возрождении архиепархии Таррагона подписал сам папа! — напомнил собравшимся граф Боррель.  — Понтифик, видимо, забыл, что Таррагон занят маврами и, пока он не освобожден, о перенесении туда кафедры не может быть и речи! — обиженно надул толстые губы архиепископ. — Поэтому какая разница, где до его освобождения находится архиепископская кафедра. Не понимаю, почему Вик лучше, чем Нарбонн. — В любом случае, дальнейшие события предсказуемы, — пропустив мимо ушей перепалку между владетельными сеньорами, с невозмутимым выражением мытаря или счетовода продолжал свою речь Вадамиро. — Увидев, что даже с помощью сговора с нечистой силой, а в том, что чужеземная колдунья является порождением ада, я не сомневался с первого мгновения как ее увидел, ему ничего не добиться, епископ Ато попытался расторгнуть договор и за это был ею умерщвлен. Чуриле вновь пришлось отвлечься, ибо на этот раз не сумел сдержаться уже Лютобор. Со своего места воевода слишком отчетливо видел, как больно ранят его любимую жену слова бессовестного каноника. А уж во время рассказа о происшествии на морском берегу бедная женщина закусила до крови губу, чтобы не разрыдаться. Лицо у нее при этом было такое же, как у Гориславки в тот момент, когда поганый Юсуф срывал с нее одежду, выставляя ее наготу всей команде напоказ.  — Пустите! — требовал у товарищей Лютобор, удержать которого с трудом удавалось совместными усилиями Инвара, Анастасия, Торопа, Чурилы и дядьки Нежиловца. — Этот негодяй уже наговорил достаточно, чтобы прямо сейчас отправить его к праотцам!  — И погубить не только мою сестру, но и всю команду гураба! — напомнил родичу о его долге Анастасий.  — Вадамиро, несомненно, заслуживает смерти, — согласился с критянином Герберт. — Но пасть он должен не от доброго меча, а от костра или петли, которую затянет на его шее палач. Услышав, что граф Боррель, с безнадежным видом оглядывавший зал в поисках сторонников своего покойного друга, имя которого на этом процессе трепали, как стиранное белье, спрашивает, не желает ли кто сказать что-либо в защиту обвиняемых, ученый аббат перекрестился и шагнул вперед.  — Герберт? — граф Боррель не сумел скрыть удивления при виде своего так неожиданно и, главное, вовремя появившегося протеже. — Ты как здесь оказался?  — Меня вызвал каноник Фругиферо, и я немедленно отправился в путь, чтобы защитить правду и изобличить ложь!  — Ты не можешь выступать в качестве свидетеля! — злобно глянул на прежнего товарища по ученичеству недовольный, что его умело разыгранную тавлейную партию кто-то пытается оспорить и переиграть, Вадамиро. — Ты с русской колдуньей не был даже знаком. — Ты прав, среди моих друзей колдунов и прочих пособников тьмы не было и нет! — поймав Шестипалого на слове, парировал Герберт. — Не водил с ними дружбу и мой покойный учитель, память которого на этом процессе так усердно стараются опорочить. Я утверждаю, что Феофания Русская ни в чем не виновна, и берусь это доказать. Мы здесь выслушали так много небылиц, что необходимо вновь восстановить цепь событий! — начал он свою речь, с таким видом, будто объяснял студентам школы святого Ремигия логическую задачу или доказывал теорему. — Мой учитель был убит, свидетелей преступления отыскать не смогли и, поскольку яд нашли в бокале с лекарством, подозрения пали на врача, вернее, целительницу. Тут возникает первый вопрос: зачем духовной дочери епископа Ато убивать своего благодетеля, почему, если она совершила преступление, она не пытается скрыться, а спокойно ждет возвращения мужа до тех пор, пока в ее дом не врываются вооруженные люди и не убивают ее друзей.  — Это же и так понятно, — надменно возвысил голос Цезарий. — Колдунья не пыталась скрываться, поскольку была уверена в надежности своих чар! Только вашему покорному слуге силой Святого Животворящего Креста удалось их разрушить.  — Но та, которую ты называешь колдуньей, тоже пыталась защитить себя с помощью креста! — воскликнул Герберт. — А те слова, которые воины городской стражи сочли заклинаниями, были такими же молитвами, только произнесенными на родном для нее греческом или славянском языке. Все знают, что в минуту опасности, человек невольно переходит на то наречье, которое для него роднее!  — Но мы нашли в саду дома, где она жила, яд и орудия колдовского ремесла! — напомнил Цезарий. — Садовник показал нам место и подробно рассказал, как она творила обряд.  — Я слышал его рассказ, — усмехнулся Герберт. — И хотел бы задать ему несколько вопросов.  — Это законное желание! — подтвердил его право граф Боррель.  — Стало быть, ты утверждаешь, что Феофания русская, пытаясь задержать роды графини Леутгарды, занималась колдовством при полной луне? — поинтересовался ученый аббат у пьянчужки Альфонсо. Тот вопросительно глянул на епископа Цезария, а потом с опаской кивнул.  — Но ведь в тот день, когда наследник графского престола, Рамон Боррель, да продлит Господь его дни, появился на свет, на лунном календаре, который ведает каждый, уважающий себя астроном, значилось новолуние!  — Садовник мог и перепутать! — помрачнев лицом, вмешался, допустивший такую досадную оплошность Вадамиро. — Разве к делу имеет отношение, какая на небе стояла луна.  — А разве не имеет? — удивленно глянул на него Герберт. — По словам свидетеля, во время исполнения колдовского обряда обвиняемая рисовала на земле такую сложную фигуру как звезда о пяти лучах. Вы попробуйте начертить в темноте даже на листе пергамента квадрат или круг!  — К чему ты клонишь? — удивленно глянул на ученика своего друга граф Боррель.  — Вы не хуже меня знаете, сеньор, — не стал таиться настоятель аббатства Боббио, — кому из присутствующих в этом зале была на руку смерть епископа Вика. И у меня есть доказательства их причастности к другому трагическому происшествию, имеющему отношение к вашей семье! С этими словами он протянул маркграфу заветный пергамент, доказывающий, что Шестипалый замешан в убийстве графа Тулузского. На лице Вадамиро, который, несомненно, узнал так опрометчиво отправленный в Ним документ, промелькнуло смятение. Но он быстро овладел собой, размышляя, каким образом из этой повернувшейся для него в таком опасном направлении ситуации выйти с наименьшими потерями и подавая какие-то загадочные знаки епископу Таррагона. Чурила облегченно перевел дух. По его мнению, боярыня был спасена. Однако молодой воин не учел всей степени низости и коварства подлых убийц. Когда обстоятельства смерти Раймунда четвертого дошли до графини Леутгарды, сеньора Барселоны лишилась чувств, а ее супруг, пытаясь ей помочь, на мгновение выпустил пергамен из рук. Этого оказалось достаточно для Цезария. С неожиданным при его тучности проворством святоша схватил документ и, стремительно пробежав его глазами, в клочья разорвал.  — Это возмутительная ложь, наглая клевета, бессовестная подделка, оскорбляющая графский взор! — вскричал он, бросая клочки на угли жаровни. — Вадамиро — каноник архиепископа Нарбонны и достойный уважения человек! А Герберт, аббат Боббио, еще ответит за свою клевету! Русская колдунья и ее сообщник виновны и чем скорее они понесут заслуженное наказание, тем будет лучше для всех! В зале поднялся невообразимый шум. Одни поддерживали Цезария и требовали поскорее отправить колдунью на костер, другие, и таких было большинство, настаивали на продолжении процесса и дальнейшего разбирательства, кто-то заговорил о необходимости Божьего суда. Бедный Герберт, всей учености которого не хватило, чтобы противостоять напору уверенного в своей вседозволенности, негодяя, стоял, переводя взгляд с графа Борреля на каноника Фругиферо, и едва ли не плакал. И в этот самый миг возле помоста судий появился Лютобор. Чурила даже не уследил, когда он покинул товарищей и как сумел пробраться сквозь толпу. — Ну, хватит! — негромко проговорил русс, но все почему-то замолчали. — Я вижу, на этой земле Правды не найти, придется искать ее на небе! В зале поднялся ропот: — Что происходит? — Кто это такой? — Что он задумал? — Да по какому праву! — покраснев до цвета протухшего мяса, возвысил голос Цезарий. Лютобор даже не удостоил его взглядом. — Я Хельги Хельгисон по прозвищу Барс, русский воевода и муж этой женщины, — представился он, указывая на замершую, точно алтарное изваяние, готовую из последних сил лететь навстречу любимому боярыню. — Я заявляю, что Феофания Русская и Харальд из рода Ястреба невиновны, и обвиняю епископа Цезария и каноника Вадамиро в двойном убийстве и лжесвидетельстве. И пусть Господь рассудит нас! Прокатившийся по залу ураганной волной единый возглас удивления почти заглушил его последние слова, но их и так поняли все. В попытке разглядеть человека, которого с легкой руки сеньора Борреля все здесь считали мертвым, достойные жители Барселоны вскакивали со своих мест, вставали на сидения, карабкались на перила и на плечи соседей. Кто-то крестился, полагая, что все происходящее — это происки нечистого, некоторые дамы вслед за графиней лишились чувств. Любители жестоких зрелищ и острых ощущений с наслаждением потирали руки. Они еще с самого начала процесса предвкушали завтрашнюю казнь, обсуждая сколько вязанок дров понадобится, чтобы обратить ведьму и ее пособника в прах и пепел. Однако судебный поединок, вызывающий к жизни популярные у франков легенды о Лоэнгрине, рыцарях Грааля и другие подобные истории, обещал стать событием, перед величием которого меркли любые, самые чудовищные, истязания. Тем более, что смертный приговор колдунье и ее сообщнику, по мнению большинства, вовсе не отменялся, и кто-то уже бился об заклад, насколько быстро Вадамиро справится с этим долговязым незнакомцем. О подвигах русского воеводы в пределах марки практически не слыхали, зато Шестипалого знали не только как безжалостного проводника интересов архиепископа Нарбонны, но и как опытного и умелого бойца. Однако сам каноник, спланировавший эту чудовищную тавлейную комбинацию, так же, как и его присные, включая архиепископа Аймерико, подобного поворота событий никак не ожидал. Теперь он стремился использовать любую уловку, пытаясь даже минимального риска проигрыша избежать. — А достаточно ли он знатного рода, чтобы требовать поединка? — скривился епископ Цезарий. — На Божьем суде свою правоту с оружием в руках может отстаивать любой свободный человек! — напомнил зарвавшемуся прелату граф Боррель. — Вот именно, что свободный! — ухватился за лазейку Вадамиро, который, хоть и слыл самым лучшим турнирным бойцом, вступать в смертельное противостояние не имел никакого желания. — А муж Феофании Русской был продан в рабство к неверным пиратам на галеру, об этом в Барселоне знают все!  — Мой род древностью и благородством мало чем уступит роду графов Барселонских, — с чувством превосходства глянул на него Лютобор. — Что же касается галеры, на скамье которой я и в самом деле провел чуть более года в цепях, то она под знаменем басилевса и заряженными емкостями для сифонофоров стоит сейчас в этом порту, а ее прежний хозяин вместе с двумя сотнями таких же, как и он негодяев три месяца назад не без моей помощи отправился в преисподнюю. Я с превеликим удовольствием устрою вашу встречу, конечно, если ты примешь мой вызов как мужчина, владеющий мечом, а не как сластолюбивая куртизанка, способная только лгать и предавать! Вызов, облеченный в такую оскорбительную форму, даже Вадамиро без ответа оставить не мог, и Лютобор, как мастер тавлейной игры, это понимал. Конечно, о чести каноник особого понятия не имел, но то положение, которого он добился и которым дорожил, требовало от него безупречной репутации. А малейшее проявление трусости с его стороны могло ее погубить.  — Мы будем биться завтра на рассвете в присутствии всего города! — закипая гневом, пообещал он. — Я повергну тебя в прах, но убивать не стану. Уж очень хочу посмотреть, как ты будешь корчиться на костре вместе с твоей бесовкой-женой, покуда адово пламя не поглотит вас.