Эпилог

— Их жизни ничего не угрожает! — заверил не находящего себе место от беспокойства Харальда Анастасий. Ученый лекарь наново перевязал рану Инвара, тщательно обработал ссадины на теле Гориславки и, выслушав у обоих сердце, заключил, что теперь сэконунгу и его невесте необходим прежде всего отдых. — А с этим что делать? — Харальд указал на Гориславкину косу, которую молодой Ястреб продолжал сжимать в руке, ни за что, не желая выпускать. — Так и пришлось их вместе положить! — Придется пока оставить как есть! — улыбнулся критянин. — Не резать же! Она ее столько лет растила, на пиратском корабле сберегла. Что делать, коли эта коса их крепче венца связала! Анастасий теперь имел желание и время для улыбок. Забот у него, правда, прибавилось: Инвар изведал на собственной шкуре остроту акульих зубов, а, отдавшая всю себя без остатка смертельной борьбе, Гориславка надорвала пробитое копьем легкое. Что ни говори, а соприкосновение с навью мало для кого проходит без последствий. Зато их усилия оказались не тщетны. Спасением малыша Вышаты и победой сэконунга и его невесты чудеса Дня Весеннего равноденствия не закончились. Когда Каломела и Афанеор вернулись с маленьким Хельговичем в дом, их встретила у порога боярыня Мурава. Молодая женщина не только встала с постели, но и почти самостоятельно преодолела расстояние в анфиладу комнат и одну лестницу. Анастасий опасался, что этот прилив сил является предвестником конца, однако уже к полудню терзавший его сестру несколько недель жар ушел, чтобы больше не возвращаться, а вместе с ним утратили свирепость и другие признаки болезни. — Если бы я верила в россказни волхвов, то могла бы предположить, что это Гориславка приняла на себя часть хвори моей госпожи! — потихоньку, чтобы не услышал критянин, делилась с Торопом Каломела, которая, не забывая свою боярыню, находила время и для раненой воительницы.  — На нее это похоже! — согласился с избранницей Тороп. — Она из-за своего обета после битвы с акулой вообще чуть от нас не ушла. Анастасий, конечно, пытался толковать все иначе. Для этого он в знаменитой Магнаврской школе учился. Да только в случае с боярыней наука не давала никаких разумных объяснений. — Ничего не понимаю! — признался он наконец, тщетно пытаясь найти ответ у древних авторов и мудрецов Востока и аль Син. — А разве тут надо что-то понимать?! — облегченно улыбнулся не отходивший от постели жены Лютобор. — Главное, не забыть в суетных заботах возблагодарить Господа за явленную милость! — Вероятно, помогли снадобья из коры тополя и плакучей ивы! — пытаясь ободрить совсем сбитого с толку брата, предположила Мурава. — Я и раньше отмечала их поразительные целебные свойства. Ты теперь их Гориславушке дать не забудь! — продолжала она, даже на одре болезни находя время подумать о других. — Прежде, поминая ее и Инвара каждый день в молитвах, я надеялась, что мне когда-нибудь удастся их отблагодарить за то добро, которое они с Торопом сделали для моего Хельги. За сына же, знаю, мне не расплатиться никогда! — Разве существует долг, соизмеримый с долгом учеников по отношению к наставнику! — улыбнулся Инвар, когда ему передали слова боярыни.  — Только долг детей перед родителями, — добавила, полностью согласная с женихом, Гориславка. — Но его, увы, далеко не всегда удается вернуть! Первые дни после возвращения из бездны девица все еще пребывала во власти кошмара, ощущая близость едва не ставшей воротами в иной мир смрадной пасти и покрытого жесткой, сдирающей кожу и мясо до кости, пластинчатой чешуей, огромного тела, идеально приспособленного убивать. Потом, когда ее исцеленный сном и добрыми снадобьями разум сумел осознать, что все эти бредовые видения — лишь козни докучной лихорадки, дочь охотника вступила в борьбу с болезнью с таким же неистовством, с которым прежде бросалась на лютого врага. Инвар, на этом пути ей помогал. — Что это значит? — не на шутку испугалась Гориславка, на третий день после битвы очнувшись в объятьях хоть и обрученного, но все же пока жениха. Хотя слабость от раны и природная деликатность не позволили сэконунгу извлечь всю выгоду из сложившегося положения, тем более что и сам он пришел в себя всего днем раньше, каждое мгновение их нечаянной близости он воспринимал как награду. — Что я тебя больше никуда не отпущу! — улыбнулся Инвар, запечатлевая поцелуй у нее на устах. Он неловко повернулся и скривился от боли: еще совсем свежая рана при любом удобном и неудобном случае давала о себе знать. Впрочем, если бы воин, закрывая собой любимую, не вырвался из акульих зубов, оставив кусок плоти, последствия могли бы оказаться куда плачевнее. — Бедный ты мой! — засуетилась возле него Гориславка, мигом забыв о своих немочах, а ведь для того, чтобы восстановить работу поврежденного легкого, Анастасию пришлось прибегнуть к такой болезненной процедуре как прокол. — На что я тебе такая сдалась? От меня же одни неприятности и беды! Сколько боев прошел без единой царапины, а тут — на тебе! Едва жизни не лишился!  — Так не лишился же! — задерживая дыхание от боли, отшучивался Инвар, и Тороп, знавший товарища безусым юнцом, вспоминал, каким безжизненным и равнодушным было лицо молодого урмана, когда его выхаживали после раны, полученной по вине Войнеги. — Подумаешь, кусок мяса! — продолжал он, поправляя повязку на боку. — Адам вон для жены ребра не пожалел! Главное, ты вернулась, и боярыня на поправку пошла! Действительно, супруге их наставника, как и им самим, для полного выздоровления сейчас требовались время, хороший уход и душевное спокойствие. А всего этого в щедром доме на берегу Неаполитанского залива имелось в избытке. Совершенно очарованный кротостью кирии Феофании и ее утонченными даже по византийским меркам манерами, патрикий Исидор самолично приносил к ней в комнату гранаты, смоквы, виноград, вареные в меду персики, миндаль и финики. Хозяйка поместья с позволения Путши, категорически не благословившего дочь боярина Вышаты на соблюдение поста, поднималась до свету надоить для больной полезного при грудной хвори козьего молока. А Лютобор выходил в море с рыбаками, чтобы наловить тунца, добыть севрюгу или выудить хитрого морского угря. Хотя ромейские традиции не позволяли использовать даже в лечебных целях плоть нечистых животных, рыбий жир по целебным свойствам мало чем уступал барсучьему или медвежьему. Уже на праздник Благовещения Мурава смогла спуститься к общей трапезе. Спустя неделю, опираясь на руку любящего, заботливого супруга, она совершала прогулки по цветущему саду и долго сидела на открытой галерее, перебирая травы, наблюдая за играми детей или слушая рассказы Лютобора о походах Русского Сокола и битвах под знаменем халифа ал Муизза, неудачном штурме Тартуса и сражении за свободу. В такие часы воевода, для которого, наконец, наступили дни отдыха и мира, брал в руки вывезенные Муравой из Киева и сбереженные дядькой Нежиловцем гусли своего отца, и его песнями заслушивался весь дом. Хотя великим Постом мирских песен петь не полагалось, предания седой старины и поучительные истории о днях нынешних приравнивались к апокрифам и демественному чтению. Боярыня внимала супругу с замиранием сердца, готовая порывать поцелуями каждый его шрам, а Лют и Вышата, едва успевал смолкнуть рокот струн, собрав ватагу местных сорванцов, с воинственными воплями носились по поместью, в лицах разыгрывая все, что успели услышать, понять и запомнить, до синяков оспаривая друг у друга право изображать отца. К празднику Светлого Христова Воскресенья Мурава окрепла настолько, что сумела отстоять всю службу, в качестве так угодных Господу добрых дел принеся к Его престолу короба необходимых для будущего похода басилевса лекарственных снадобий, которые, помогая брату и другим целителям, начала готовить, еще надолго не покидая постели.  — Праздность и уныние — тяжкий грех! — мягко, но решительно возражала она Анастасию, который, опасаясь возвращения болезни, предостерегал ее от переутомления. — А я им в последнее время слишком долго предавалась! Критянин переживал зря. Болезнь и в самом деле отступила. И возвращающаяся красота боярыни, окрашенная светом добродетели, сияла ярче, нежели паволоки, серебро и жемчуг, на которые не скупился Лютобор, каждым своим взглядом старавшийся доказать жене, что она по-прежнему является для него желаннейшей из женщин. Что же до Инвара, то для него не существовало в мире красавиц, кроме Гориславки, ради которой он был готов не только сразиться еще с десятком морских чудовищ, но и вновь создать все девять миров, а девица, больше не пугавшаяся дурных предзнаменований, призраков и теней со всей щедростью израненного, но не утратившего целости и чистоты сердца отдавалась на волю этой беззаветной любви. Одолев злокозненную бабку Потвору и тем самым и исполнив до конца страшный обет, дочь охотника наконец обрела гармонию с самой собой и мир в душе. Время походов, отчаянной борьбы и великих свершений для нее закончилось, и серебряный венец, который в день свадьбы, сыгранной тут же в Неаполе незадолго до отплытия на второй неделе по Пасхе, одел на нее Инвар, знаменовал для дочери охотника прощание с тяжкой воинской долей и возвращение к роду матерей. Уважая волю супруга, Гориславка не только вместе с боярыней и Каломелой с началом похода осталась на женской половине дома Прокопия в Кирении, но, еще до венчания и веселья, не отправилась из Неаполя в рисковое плаванье до берегов Сицилии, которое вместе с Чурилой свершили Инвар, Тороп, абу Мехмед, и Прокопий. Хотя дом кирия Ибрагима и перешел в казну сеида эмира Абу-л-Касима Али ибн Хасана, в саду обширного поместья оставались несколько горшков с серебром, которое не только послужило неплохим выкупом за зеленоокую Низу, но и помогло приемышу амир аль Бахра снарядить собственный корабль. — Ну как, брат, не жалеешь, что мы тебя от эдакой роскоши оторвали и вновь бездомным бродягой сделали? — улыбнулся Тороп, с интересом осматривая остававшийся пока необитаемым просторный дом кирия Ибрагима. — О чем тут жалеть?! — пылко воскликнул Чурила. — Кабы не вы с Гориславкой, я бы так и блуждал во тьме, живя во лжи и бесчестии! — Молодец, девчонка! — подмигнул Инвару Прокопий, — Брата на путь Правды вернула, супругу наставника с того света, считай, вытащила, теперь ей следует подумать, как воспитывать сыновей. — Да услышит Богородица твои слова! — с благодарностью глянул на старшего товарища сэконунг. Сыновей потомку Ястреба и изнывающему от нетерпения Харальду пришлось, правда, подождать. Уже досточтимая Василики, которая готовила свадьбу старшей дочери будучи сама буквально на сносях, порадовала Прокопия долгожданным наследником. Уже у подраставшего с каждым днем Торопушки появился маленький братик, названный Радославом в честь, павшего на поле под Аркадиополем, болгарского деда. Не просто так Путша при посредничестве Герберта Каломелу и мерянина еще в Риме за две недели до начала Великого поста обвенчал. Уже пунцовая от смущения Низа, которую отдали Чуриле в конце сентября, поделилась с ним радостным известием. А бедная Гориславка, встречая из моря Инвара, все ниже опускала глаза. Она посетила все святыни Кипра, вместе с Инваром совершила паломничество в Тартус и Антиохию, пила настойки горьких трав, которые ей давала боярыня Мурава. Вещая супруга Хельги Лютого борца, осмотрев воительницу, ее обнадежила, пояснив, что ее телу просто требуется время, дабы вспомнить предназначение, написанное на роду. — На все Божья воля, — пояснила целительница. — Некоторые и по десять лет ждут. Главное, не впадать в отчаяние и молиться Богородице. Феофания Русская, которой и самой пришлось целых пять лет ждать, прежде чем Господь вновь благословил ее чрево, оказалась права. Через полтора года после венца чаяния молодых наконец сбылись. Материнство, правда, далось дочери охотника непросто. По нескольку недель трижды или четырежды за время беременности ей приходилось не покидать постели, глотая отвар крапивы и настои других трав и кореньев. Бедный Инвар, который со своей ненаглядной буквально пылинки сдувал, надолго забыл все радости супружества. Зато все эти усилия были с торицей вознаграждены. В положенный срок Гриславка разрешилась от бремени двойней, подарив супругу сразу и сына, и дочь. — Как назовешь? — глядя в невинные голубые глазки прильнувшей к наполненной молоком груди малютки, поинтересовался вернувшийся от берегов Сирии Чурила. — Звениславкой! — вспоминая вещую сестру, дух которой после изгнания бабки Потворы вернулся в горний мир, — отозвалась дочь охотника. — А его? — Чурила, первенец которого помимо крещеного имени, данного в честь греческого деда, прозывался еще и Богумилом, указал на маленького племянника. — Здесь у меня выбор не велик! — с улыбкой вздохнула Гориславка. — Старшему сыну Ястреба только Хауком и прозываться. Крестить Инвар хочет Александром, Харальда и боярыню Мураву в крестные родители зовет. Но, коли Господь дарует еще одного сына, ему уж точно быть Гориславом. Только бы Инвара Господь в походе уберег! Забыв о тех временах, когда сама впереди целого войска, вынув из ножен вострый меч, летела навстречу врагу, дочь охотника так же, как и другие обитательницы дома Прокопия, в волнении замирала, завидев как в порт Кирении, сопровождаемый армадой длинных кораблей, входит, украшенный головой ястреба, драккар, могучий Лютоборов гураб, ведомый Прокопием, дромон, или, построенная Чурилой, хеландия. Она забывала дышать, если боярыня Мурава вслух читала письма, которые, отправляя в Кирению очередной корабль с увечными и ранеными, писал сестре Анастасий Давая подробные рекомендации по дальнейшему лечению и уходу каждого из своих подопечных, ученый критянин не забывал передавать приветы от близких, в деталях рассказывая о сражениях, в которых Лютобор, Инвар и Чурила с товарищами принимали участие. Она плакала в подушку, когда, выполнив очередное поручение друнгария флота, на побывку в Кирению возвращался не ее супруг, летела птицей к причалу, завидев у штевня драккара своего Инвара, и ахала, отыскав на его теле любую царапину или синяк. — Можно подумать ты сама не знаешь, что такое битва! — с улыбкой ворчал сэконунг. — Потому и переживаю, что ведаю лучше других жен! — приникла к его груди Гориславка. Говоря по чести, поводов для беспокойства дочь охотника имела более чем достаточно. На побережье и в прилегающих к нему областях проходили самые ожесточенные и кровопролитные сражения этого похода. И именно сопротивление прибрежных крепостей, в которых отчаянных, но недостаточно дисциплинированных карматов сменили войска победоносной армии халифа ал Муизза, в конечном итоге помешало басилевсу Иоанну взять Иерусалим. Пока клибанофоры магистра Варды переворачивали вверх дном отданный им на разграбление Баальбек и разоряли окрестности остававшегося неприступным ливанского Триполи, моряки друнгария флота под шквалом камней и стрел штурмовали укрепления Бейрута. В то время, когда басилевс Иоанн облагал данью Бейсан, Акру, Генисарет и, принимая изъявления покорности, вместе с вельможами и тагмой Бессмертных аплодировал красочному выступлению, которое продемонстрировала конница турецкого атабека Дамаска, экипажи дромонов и хелландий рубились борт о борт с гурабами и куркурами фатимидского флота, охраняя морские пути снабжения войска. И даже греческий огонь, которым были оснащены не только дромоны и хеландии, но и более легкие корабли, не всегда мог противостоять яростному натиску ифрикийцев, рассерженных столь дерзким посягательством на лишь недавно покорившиеся им самим города. Понятно, что Инвар так и не рассказал находившейся тогда в тягости Гориславке о безумном прыжке, который ему пришлось совершить с угловой башни крепости Бейрута, когда в нее угодил арабский камнеметный снаряд. Сэконунга спасло то, что стены твердыни, возведенной на оконечности выступающего в море скалистого мыса, возвышались в этом месте над самой водой, да и глубина оказалась достаточной, чтобы не сломать себе шею. — Вот что значит десять лет, проведенных в лесах и на равнинах! — сокрушался потомок Ястреба, откашливаясь, отплевывая воду и кровь и делая безуспешную попытку подняться. Хотя вода смягчила удар, приземлился он боком и почти плашмя, да и разлетевшимися повсюду камнями его задело. — В годы жизни на Крите я мог с такой высоты без особых последствий сигануть хоть в умывальную лоханку. — Что-то я не припоминаю на Крите никаких лоханок, — улыбнулся ему Лютобор, который подобрал бывшего отрока и его уцелевших товарищей в море, подведя свой гураб с подветренной стороны под самые стены. — Там и морской воды из горсти умыться вполне хватало. Да и разуменьем ты тогда поменьше был, вот тебе море с высоты лоханкой и казалось! Промах ученика, который пытался занять береговые укрепления города, поднявшись туда с небольшим отрядом отчаянных бойцов, воевода компенсировал, отбив полуразрушенную башню заново, что, в конечном счете, послужило плацдармом для взятия самого Бейрута. Протаранив стальным клювом ворона один из атаковавших его на развороте после рискового маневра у берега фатимидских кораблей и подпалив куркуру, осмелившуюся заступить ему путь, он при новом подходе к стенам вновь использовал силу ветра, ловко маневрируя возле самых стен с развернутыми на полную ширину парусами. Хорошо разогнавшись, русс опрокинул несколько корабов и шейти и, в последний момент обогнув рассекавший воздушные потоки мыс, на полной скорости приблизился к береговым укреплениям. Затем молниеносно убрал паруса и еще до того, как закрепившиеся на башне вновь мавры успели опомниться, закинул на зубцы абордажный трап и первым поднялся на стены. Только воины и матросы, прошедшие вместе с Хельгисоном весь путь от Кирении до Хайфы, преданные своему вождю точно пророку, знали, какого количества локтей содранной кожи и скольких часов изнурительных тренировок стоил этот блестяще выполненный рисковый маневр. Впрочем, радоваться успеху, как и рассказывать о прежних испытаниях, они не имели времени, ибо бок о бок с Хельгисоном или Александром Барсом, как его называли в этих местах, рубили неприятеля на стенах или на палубах пытавшихся атаковать гураб арабских кораблей. И тут в первых рядах сражались урманы потомков Ястреба, ведомые Харальдом Альвом, который, за два года неплохо приспособив меч к левой руке, используя как боевое оружие защищавший увечную десницу стальной крюк, не видел во время атаки разницы между корабом, шейти или грозным арабским вороном. — Жалко петрарии на этой стене все попорчены камнями! — посетовал Прокопий, который во главе абордажной группы своего дромона поднялся на стены сразу после Лютобора, и, успешно отбив несколько атак, размышлял, каким образом не только удержать башню, но и посодействовать войскам басилевса, штурмующим город со стороны ворот. На этом участке сейчас как раз сражался Чурила и друнгарий всей душой стремился зятю помочь. — Зачем нам камни, когда у нас есть огонь, — улыбнулся Лютобор, помогая Анастасию, Твердяте и Торопу поднять на стену мощный сифонофор, превративший большинство мавританских маджаников в головешки. Чуриле и его товарищам оставалось только преодолеть ров и открыть ворота. И здесь сыну коваля Богумила удалось отличиться. Цепляясь за рукояти метательных топоров, которые кидали в закрытые створки его товарищи, он сумел подняться к вороту подъемного механизма и, оказавшись в недосягаемости для вражеских камней и стрел, разрубив цепи, опустил мост. — Сколько же я всего пропустил! — сетовал Инвар, — разбитый бок которого цветом и размером напоминал к вечеру готовую излиться дождем грозовую тучу. — Еще успеется! — успокоил побратима мерянин! — Чай этот бой в здешних водах не последний. И в самом деле, двух месяцев не минуло, когда Инвару, не утратившему семейную способность появляться в нужное время в нужном месте, пришлось выручать уже Чурилу, который вступил в неравный бой с тремя фатимидскими гурабами, атаковавшими караван транспортных судов, помимо богатств покоренных городов, перевозивший раненых. Обычно тяжело нагруженные парусники, которые имели мало возможностей для маневрирования и становились легкой добычей, сопровождало не менее трех-четырех оснащенных сифонофорами бегунов. Однако в этом рейсе из Антиохии в Анталию в водах, считавшихся безопасными для судов басилевса, друнгарий флота решил ограничить сопровождение всего двумя боевыми кораблями, один из которых к тому же во время недавнего штурма Бейрута был значительно поврежден и имел крен на правый борт. На парусниках помимо небольшой команды, состоявшей исключительно из обученных обращаться с парусами матросов находился друнг лучников-акритов. Однако эти опытные и умелые бойцы, незаменимые в стороже и партизанской войне, имели слишком легкое вооружение. Поэтому в случае абордажной схватки толку от них было лишь немногим больше, нежели от сопровождавших раненых лекарей, которые, кроме находящегося на одном из нефов Торопа, боевого опыта не имели вообще. Откуда здесь у самых берегов Кивериотов, фемы, считавшейся оплотом империи, появились вороны халифа ал Муизза мог поведать только Инвар, который их заметил, находясь в дозоре к северу от побережья Кипра. К сожалению, при всей быстроходности на веслах, драккары имели прямые паруса, бесполезные при встречном ветре, дувшем в этот день, и потому сэконунг, под началом которого находилось десять длинных кораблей, сумел нагнать непрошенных гостей, когда они, оторвавшись от погони, уже предвкушали победу. — Не знаю, кто и из чего выткал их паруса, но они мчались вперед, словно их преследовали не мы, а два десятка шайтанов! — позже делился сын Ястреба подробностями погони. — Хирд викингов стоит сотни шайтанов! — перевязывая раненых, число которых после схватки возросло в разы, заметил Тороп. — Хотя для нас вы стали желанней ангелов небесных. В самом деле если бы не Инвар и его бойцы, все, кто находились на ромейских кораблях, точно не увидел бы рассвета следующего дня, хотя при всем неравенстве сил никто не помыслил о сдаче. Едва завидев, атаковавшего их у пустынного, обрывистого берега, противника, Чурила, хеландия которого не имела повреждений, первым принял бой, надеясь еще до начала абордажной схватки нанести фатимидам урон, используя мощь петрарий и греческого огня. — Гореть им всем в аду, африканцам проклятым! — налегая на кормовое весло при развороте хеландии восклицал абу Мехмед, который так и не сумел изжить свою обиду на халифа ал Муизза. Чурила в это время распоряжался возле сифонофоров и камнемета. Он успел разбить кормовое весло одного из вражеских воронов и опалить огнем борт другого, когда третий из гурабов, к которому хеландия оказалась развернута боком, вонзил свой бронированный клюв в ее борт. Чурила, даже не пытаясь подсчитывать потери среди гребцов, спешно собрал уцелевших членов команды и велел готовить крючья и багры, намереваясь, если не занять палубу гураба, то подороже продать свою жизнь. Но в этот момент мощный снаряд из камнемета снес мачту его потерявшего управление корабля, а сам сын коваля Богумила и большая часть его людей оказались погребены под обломками. Хотя Чурила не получил серьезных ран, он понимал, что, если не удастся выбраться, ему и его воинам вместо славной гибели в бою грозит либо медленная мучительная агония на тонущем корабле, либо плен у бывших единоверцев. И отступничество от закона Магомета вряд ли будет караться лишь полугодовым отлучением от таинства евхаристии (в реальности добросердечный Путша причастил юношу еще в начале перехода к Барселонским берегам) и чтением покаянных молитв. Пытаясь отодрать от лица заскорузлую от морской воды парусину, напрягая остатки сил в безуспешных попытках приподнять или перерубить пленивший его обломок (мачту заклинило между бортом и вздыбленными рядами скамей, а для удара мечом ему не хватало замаха) молодой воин не только слышал, как предсмертные крики его товарищей, православных сирийцев и греков, сменяет торжествующая арабская речь, но, как ему казалось, узнавал даже голоса. Со многими из своих нынешних противников он не только весело проводил время в кабаках Кайруана, Триполи и Каира, но и рубился плечом к плечу под знаменем халифа ал Муизза. Перед глазами промелькнуло милое лицо Низы, и скорбные глаза Гориславки, потом он вспомнил земляка Торопа, который вместе с акритами на своем нефе тоже вел неравный бой, и не замечая, впивавшихся в лицо острых щепок еще энергичней заработал ножом и мечом. Чурила совсем выбился из сил и почти освободился, когда звучавшие над его головой греческие проклятья и предсмертные молитвы сменились славословиями, а в невообразимый почти вавилонский замес разных наречий струей сыченого хмельного меда влилась северная молвь. Чурила рванулся из последних сил, мачта наконец поддалась, он освободился, чтобы увидеть, как синева небес отражается в глазах любимого зятюшки Инвара! — Так вот ты где! — помогая подняться, приветствовал брата жены сэконунг. — А я уж думал тебя морские тролли в госте к владыке Ньорду утащили или арабы в плен уволокли! — Ребята! наш дорогой кирий Исмаил жив и смотрит на вас! Поддадим жару африканским супостатам! — вдохновляли товарищей абу Мехмед и Баязид, которые хоть и вспомнили имена, нареченные им в детстве во время крещения, так и не сумели выучить сложного славянского прозвания молодого вождя. К этому времени викинги потомка Ястреба, незаметно подошедшие на веслах и в самый разгар схватки, к радости изнемогающих оборонявшихся закинувшие на борта хеландии абордажные крюки, теснили мавров уже на палубе гураба. На других кораблях дела обстояли не хуже. Вдохновленный поддержкой экипаж сторожевого дромона давал непрошенным гостям с подбитого Чурилой ворона решительный отпор, а акриты из охраны нефов осыпали стрелами гребцов и матросов, бестолково кружившегося в центре бухты третьего арабского корабля. Хотя вызванный греческим огнем пожар маврам удалось достаточно быстро потушить, снаряд, выпущенный Инваром из уцелевшего на Чурилиной хеландии камнемета, разбив оба кормовых весла, лишил ворона управления. В конце концов, когда арабы, опрометчиво закинули на палубу одного из нефов абордажный трап, пытаясь напоследок поквитаться за неминуемое поражение, учинив расправу над беспомощными ранеными, их самих сбросили в море и продолжили рубить уже на палубе их корабля. Потомки эллинов и римлян хоть и радовались помощи, но не желали полностью уступать победу северным варварам, а выходцы из недавно освобожденных сирийских земель просто жаждали возмездия за годы притеснений и унижений. В первых рядах акритов сражался сменивший мази и притирания на добрый клинок Тороп. — Да у меня меч просто извертелся в ножнах! — делился после боя с товарищами мерянин, вновь возвращаясь к лекарскому ремеслу. — Ну и, конечно, я переживал, что нас пустят на дно еще до того, как удастся с этими разбойниками скрестить оружие! Чурилин каролинг, клинок которого весь иззубрился в попытках одолеть мачту, в этот день тоже рубил не одну древесину. Молодой воин сумел не только отомстить за павших товарищей, а он потерял едва не половину команды, но и добыть для их осиротевших семей неплохой выкуп, при помощи викингов Инвара не только взяв на меч изувечивший его хеландию гураб, но и захватив немало пленных. Отправившись на охоту за сокровищами, фатимидские моряки сами избрали свою судьбу, и, заковывая бывших единоверцев и соратников в железо, Чурила нисколько не сожалел. В доме тестя об этом сражении узнали в тот день, когда сын коваля Богумила вошел в гавань Кирении на могучем вороне. Его хеландия, увы, опять не подлежала ремонту. — Здоров же ты, брат, корабли менять! — в шутку поддел товарища Тороп вечером после битвы. — Главное, что мена идет с выгодой, — усмехнулся Инвар, который хоть и имел на плененные гурабы больше, чем кто-либо, прав, наотрез отказался покинуть ради даже самого быстроходного и могучего морского владыки украшенный изображением ястреба драккар, взяв лишь положенную его людям долю добычи. Абу Мехмед, который за годы войны под знаменем басилевса не только обзавелся крепким хозяйством на Кипре, но и обеспечил судьбу подросших детей, после битвы удовлетворенно подсчитывал серебро, обсуждая с другом Баязидом, как его лучше использовать и поминая лихом черную неблагодарность великого визиря Джаухара. В самом деле, прославленный своей щедростью (придворные льстецы даже утверждали, что, была бы его воля, он все состояние раздал на благие дела) Иоанн Цимисхий на воинах и моряках не экономил и, воздавая должное за их нелегкий труд, не скупился. Что же касалось Лютобора и тех, кто, сбрасывая цепи, давал перед иконами святой обет, наградой более дорогой, нежели паволоки и злато, они полагали возвращение христианских святынь, и едва не половину кератиев и номисм, которые добывали их мечи, жертвовали на восстановление разграбленных иноверцами храмов и монастырей. Когда же магистр Варда или другие вожди пытались их образумить, Исидор-патрикий только лениво отмахивался: — Много мне помогло богатство моего имения, когда я два года тягал весло у неверных в плену. Прокопий, который полностью вернул долги и теперь нарадоваться не мог, как его дом, за годы плена хозяина слышавший только вздохи и стенанья, наполняется детским смехом (к концу похода, когда он отдал еще одну дочь замуж за Деметрия, у него было уже трое внуков), ворчал на непрошенных советчиков, как медведь:  — На этом свете всего не проешь, а на тот с собой не утащишь! А Хельги Лютый борец, посещая присягнувшую на верность басилевсу родную для апостолов Тивериаду или помнящий звучание из ангельских уст благой вести Назарет, поднимаясь вместе с ликующими единоверцами на гору Фавор к тому месту, где свершилось чудо Преображения, лишь смиренно улыбался: — Как я могу еще отблагодарить и восславить Господа за явленные им милости! — Только вернув христианам Иерусалим! — соглашалась с супругом боярыня Мурава, которая и свое исцеление, и освобождение мужа, и то, что у берегов Святой Земли ни ее Хельги, ни юный Лют, которого отец начал брать в море, как только мальчугану исполнилось восемь лет, не получили никаких серьезных увечий, также полагала великой милостью Небес. Свой усердный бескорыстный труд по уходу за ранеными и больными самоотверженная женщина считала ничтожной безделицей в сравнении с великим Добром, которым их в своей милости жаловал Господь, и другие обитательницы дома Прокопия были полностью согласны с ней. Хотя воины Христовы добились на Святой Земле немалых успехов, не только отвоевав или обложив данью ряд ключевых городов, но и остановив продвижение Фатимидов к границам империи, возвратив надежду страдающим под мусульманским гнетом единоверцам, покорение Иерусалима, жители которого молили басилевса Иоанна взять их под свою защиту, так и осталось несбыточной мечтой. Закрепившиеся на побережье египетские и мавританские гарнизоны, крепко держали оборону, а помнившие войска Александра Великого и колесницы фараонов стены городов оказались неодолимым препятствием для пороков и греческого огня. По иронии судьбы одной из твердынь, оказавшихся преградой на пути к Гробу Господню оказался лишь недавно покорившийся воле халифа ал-Муизза, еще не до конца оправившийся от разорения, устроенного сначала карматами, а потом берберами и мамлюками, взятый на меч при активном участии Чурилы и Инвара, памятный Торопу и его крестовой сестре Ашкелон. Увы, поскольку войска басилевса пытались охватить слишком широкий фронт, одновременно ведя атаку на сирийские и ливанские крепости в глубине страны и пытаясь закрепиться на побережье, Киру Иоанну просто не хватило сил. Тем более что в тылу оставался так и не завоеванный Триполи и ряд других крепостей. — Не понимаю, почему мы не можем, как в тот раз, когда вы сражались под знаменем халифа ал Муизза, высадить на стены десант! — высовывая из-за борта защищенную шлемом и прикрытую отцовским щитом головенку, чтобы осмотреть позиции противника, недоумевал жаждущий подвигов и славы малыш Лют. — Разве ты не сможешь повторить тот путь, который тогда проделал Инвар? — Да без особого труда! — налегая на правило, чтобы развернуть гураб для нового залпа из петрарий улыбнулся сыну воевода, — Сначала только надо потопить все эти посудины! — продолжал он, указывая на оборонявшую бухту армаду фатимидских кораблей, под огнем которых даже отчаянные ребята, ходившие на вороне Хельги Лютого Борца, не могли и подумать о высадке. И это, если не считать до зубов вооруженного гарнизона. — Эх, говорил я тебе тогда, брат, зря мы помогаем этим неверным! Так оно и вышло! — то ли в шутку, то ли всерьез попенял Лютобору Прокопий, когда после нескольких недель бесплотных попыток взять Ашкелон приступом, они получили приказ возвращаться на Кипр. Цимисхий опасался, что арабы отрежут пути снабжения его армии, и не хотел рисковать землями, на которых удалось по-настоящему закрепиться. Тем более чьл поселения между Латтакией и Дамаском по-прежнему подвергались мусульманским набегам. — Если бы мы тогда не потрудились на благо халифа ал Муизза, карматы до прихода ромеев вырезали бы в занятых ими городах всех христиан подчистую, — напомнил друнгарию Инвар, который, будучи в те дни более свободен в передвижении, нежели невольники-гребцы, наблюдал, какие зверства учиняли по отношению к иноверцам фанатики-карматы. Сражавшиеся бок о бок с сэконунгом Чурила и Тороп подтвердили его слова. — Мы обязательно вернемся сюда, — бросив взгляд в сторону скрытого от глаз морским простором и горами Иерусалима, пообещал Лютобор, прокладывая курс к берегам далекой, но бесконечно милой Руси. — Не хочу, чтобы сыновья росли на чужбине, почти не слыша родной речи вокруг. Не обессудь, брат, и не поминай лихом! Еще обязательно свидимся! — на прощание обнял Прокопия Лютобор, объявив о решении отправиться морем в родной для его Муравушки Новгород. Хотя столица земли словен и слыла оплотом язычества, именно там вокруг младшего из Святославовичей Владимира собрались люди, которым было суждено вернуть страну на путь, заданный премудрой Ольгой и ее непокорным, но радеющем о благе родной земли, сыном. Примеру наставника и вождя последовали Инвар, Чурила и Тороп.  — Гардским конунгам служил мой отец! — уговаривал охваченного сомнениями Харальда молодой Ястреб (прозвище младший носил его годовалый сын). — Из Новгорода он отправился в свой последний поход. В Гардарики прошло мое детство. А теперь у меня, к тому же, — улыбнулся он, указывая на готовую принять любое решение супруга Гориславку, — еще и славянка-жена. — Мы только повидаем моих родных! — успокаивал Чурила госпожу Василики, которая, собирая в дорогу дочь и внука, охала и причитала так, словно провожала их в иной мир. Увы, прежде, чем увидеть Хвалену и мать, сыну коваля Богумила вместе с земляком-Торопом и другими побратимами-товарищами пришлось вновь покорять отложившуюся от Руси землю вятичей и облагать данью принявших ислам хазар, возвращая почти потерянные за годы раздробленности завоевания Святослава. В это время Прокопий и другие сподвижники Варды Склира шли походом на Царьград, где после внезапной и, скорее всего, насильственной смерти Иоанна Цимисхия власть захватил интриган и временщик паракимомен Василий Лакапин, первым приказом которого стала отставка командующего Варды. Друнгарий и его второй зять Деметрий чудом уцелели, когда флот магистра Склира, увлекшись погоней за кораблями сторонников паракимомена, оказался блокирован возле берегов Эллады и уничтожен. Они участвовали в осаде Никеи и видели памятный поединок, в котором вызванный из ссылки и помилованный Варда Фока ранил Склира копьем в голову, чтобы затем после отставки Лакапина объявить себя императором. Что же до встречи, на которую надеялись друзья, то она и в самом деле состоялась, когда Хельги Лютый борец по просьбе басилевса Василия и с благословления русского князя привел на берега Золотого Рога шеститысячный отряд опытных бойцов, в число воевод которого входили Инвар и Чурила, а одним из храбрейших кметей и единоборцев зарекомендовал возмужавший в боях и походах двадцатилетний Хельгович Лют. Вместо Иерусалима им, правда, пришлось освобождать вновь осажденный Константинополь, обороняя столицу империи теперь уже от войск Варды Фоки. К тому времени государство ромеев оказалось настолько обескровлено десятилетием смуты, что о походах к берегам Святой Земли пришлось надолго забыть. И все же русские воины не просто так проливали кровь под Хрисполем, бок о бок с армянами и греками громили войска Фоки при Абидосе и вразумляли жителей стакнувшейся с мятежниками Корсуни. Результатом союза стало не только признание потомка Рюрика равным ромейским басилевсам и брак с порфирородной царевной. В тот год на каменистых землях древней Тавриды произошло событие, повлиявшее не только на судьбы десятков тысяч христиан, но и изменившее сам ход истории Руси, озарив ее Евангельским светом. Сбылось пророчество апостола Андрея, побывавшего в краях, заселенных скифами, и предрекшего этой пустынной и дикой тогда земле судьбу оплота православия. Союз с ромейской империей в последующие годы только укрепился. Сыновьям Чурилы еще довелось сражаться бок-о-бок с их неугомонным греческим дедом, наводя страх на пиратов Далмации. Младшему из Хельговичей, с малолетства тянувшемуся к наукам Вышате, посчастливилось обучаться в знаменитой Магнаврской школе под руководством, преподававшего там дяди Анастасия, а первенцу Торопа, принимавшему участие в совместном походе ромеев и войск Мстислава Тьмутараканского, выпала честь сразить последнего хазарского полководца Георгия Цулу. Сыновья Гориславки и Инвара, для которых одинаково родными были язык славян и северное наречие вместе с отцом участвовали в борьбе датского короля Харальда с восставшими против него язычниками и помогали первому христианскому конунгу Норвегии Олафу Трюгвасону занять по праву принадлежащий ему престол. Также как сыновья Чурилы и оба молодых Хельгисона, они видели много земель, совершили немало подвигов, переняли ярой, пламенеющей славы. Но каждого из них к себе всегда влекла и манила родная, прекрасная Русь!