Глава 9. Гориславкин обет

Хотя на обратном пути торопиться, изнуряя команду работой у весла, уже не имелось нужды, расстояние от Барселоны до Рима они преодолели почти за тот же срок. Попутный ветер, окрепший в открытом море, надувал паруса. Волны, точно табуны покорных воле хозяина чистокровных лошадей, расступаясь перед осененным ликом святителя Николая бронированным носом, казалось, поддерживали смоленые борта и сами несли дерзновенный корабль к Италийскому побережью. Солнце с ласковой улыбкой указывало путь на Восход. Поднимаясь на мачту вместе с Торопом, чтобы вовремя предупредить о приближении знакомых берегов, стоя возле кормового весла рядом с абу Мехмедом или прокладывая курс с помощью компаса и астролябии, Чурила просто диву давался от этого неслыханного благоволения стихий. Вот только на обоих палубах и в каютах гураба царили тоска и уныние. Конечно, истина восторжествовала, вероломные убийцы получили по заслугам, доброе имя боярыни было полностью восстановлено, а преподобный Ато мог упокоиться с миром. Однако цена, которую приходилось за Правду платить, представлялась слишком высокой, если не чрезмерной. Хотя окруженная теплом и заботой любящих родных и преданных друзей боярыня Мурава быстро пришла в себя, уже к вечеру еще до отплытия у нее открылся сильный жар, унять который не могли ни снадобья, ни молитвы. Анастасий определил ее заболевание как запущенную грудную хворь и прогнозов насчет возможности выздоровления делать не решался. Увы, нечеловеческое напряжение воли, которое позволяло бедной женщине бороться, стойко перенося тяготы и лишения, в миг избавления ослабло, а противостоять недугу у нее уже не осталось сил. У Харальда дела обстояли лишь немногим лучше. Конечно, получив необходимую помощь, он мог бы предаваться отдыху и ожидать возвращения сил. Вот только к чему силы воину, который знает, что добрый меч ему уже в руки не взять. Инвар старшего из рода Ястреба как мог поддерживал и утешал, чай, в походе и в прочих праведных трудах паче вострого клинка может оказаться ценен мудрый совет. А Харальда не просто так называли альвом. Но в душе молодой сэконунг негодовал и жалел, что отсутствие достаточного количества людей, а также присяга герцогу Ричарду и басилевсу не позволяли ему как следует вероломного маркгафа проучить, разрушив его город и опустошив побережье. — Не стоит уподобляться варварам и язычникам, — смотрела на суженного глазами вещей сестры Гориславка. — Не переживай. Графу Боррелю вскорости будет преподан такой серьезный урок, в сравнении с которым самые дерзкие предприятия твоих соотечественников покажутся детской игрой, — успокаивала она алкавшего справедливого возмездия возлюбленного, предсказывая скорое нашествие мавров. Результатом этого неслыханного набега станет разграбление Барселоны при полном бездействии короля Западных Франков Гуго Капета и тысячи испанских христиан, убитых, замученных и угнанных в неволю. Жаль, что за грехи властителей всегда расплачивается народ. Слышавший ее речи Герберт только осенял себя и окружающих крестным знамением и втихомолку читал молитвы, употребляемые при исполнении чина экзорцизма. Впрочем, если каких духов и корежило от произнесенных с истовостью глубокой веры священных слов, так это почти усмиренных демонов пучины, среди которых укрывалась злокозненная бабка Потвора. Чистая душа Звениславки хоть и не имела возможности познать Бога, всегда следовала путями горнего мира, идя по дороге любви. — Град святого Петра распахнет перед тобой двери, — устами Гориславки улыбалась она Герберту, пророча ему Ватиканский престол. Хотя достойный ученик покойного епископа, с которым они простились в Генуе, предсказанию поверить не решился, своим умом и упорством он добился обещанных ему высот. Как и большинству выдающихся личностей, намного обогнавших свое время, ему, правда, не удалось избежать домыслов и всяческих слухов. Любые успехи, которых Герберт достигал как на поприще духовной карьеры, так и в постижении наук квадривиума, завистливая молва тут же приписывала колдовству и волшбе, к которым ученый якобы приобщился, якшаясь с маврами и иудеями. А его участие в судьбе Феофании Русской трансформировалось в наполненный пикантными подробностями рассказ о связи с женщиной-суккубом, которая подарила будущему понтифику какие-то сокровенные знания в обмен на любовь. Впрочем, сам Герберт все эти гнусные пересуды, похоже, воспринимал с терпением христианина и спокойствием философа. Он продолжил дело своего покойного учителя по сохранению и переписыванию редких книг. Ко времени окончания его аббатства библиотека обители в Боббио насчитывала более семисот рукописей. Один из первых вкладов в ее сокровищницу в виде старинного греческого трактата о медицине сделал Анастасий. Покидая палубу гураба, Герберт обещал поминать всех новых друзей, с которыми ему больше не довелось встретиться, но которые сохранили о нем самые добрые воспоминания, в ежедневных молитвах. А келарь аббатства святого Колумбана, встретивший своего настоятеля в порту Генуи, вызвался сопровождать Лютобора и его товарищей в Риме, куда он сам отправлялся для выяснения каких-то хозяйственных дел. В служившем морскими воротами Вечного Города, порту Чентумчелле, гураб простоял лишь несколько дней, необходимых команде для того, чтобы поклониться могиле Святого Петра да освободить трюмы от взятого в Генуе груза вина и масла (роскошь идти вновь порожняком, не будучи в дозоре или преследуя ускользающего противника, не мог себе позволить даже Лютобор). Зато у берегов Неаполитанской фемы ворон задержался на неопределенный срок: Лютобор обещал своему товарищу по плену и борьбе Исидору патрикию, что на обратном пути воспользуется его гостеприимством. И хотя в обширном поместье имелось все необходимое для приёма дорогих гостей, а благодарные за спасение сына родители Исидора делали все, от них зависящее, чтобы обставить пребывание воеводы и его товарищей всеми возможными удобствами, сердца людей обременяли тяжкие переживания, а веселый смех, неизменный спутник доброй работы и хорошего отдыха, стихал, сменившись виноватым взглядом. Даже Тороп и Каломела, которые после стольких превратностей, скитаний и слез наконец не только обрели друг друга, но и имели возможность вместе радоваться первым шагам маленького сына, упоение своим счастьем отложили на потом, проводя не только дневные, но и ночные часы в трудах и горестных заботах. Боярыне Мураве становилось все хуже и хуже. Она горела в жестокой огневице, то и дело впадая в беспамятство, ночами задыхалась, во время кашля на ее губах появлялась кровь. Все искусство Анастасия не могло ей ничем помочь. Она слабела с каждым часом и казалось конец ее уже недалек. — Господь наказывает меня за гордыню, — пытался подавить тяжкий вздох Лютобор, прерывая молитвенное бдение у постели больной жены. — Когда мы скинули цепи и обрели свободу, в какой-то миг я решил, что равен богам. В эти дни он, думается, больше всего жалел, что слава оборотня и колдуна, которую неизменно приписывала ему молва, остается лишь досужей сплетней. Сколько раз он обманывал смерть, возвращаясь с того света и вытаскивая оттуда других. Видимо, костлявой надоело играть в пятнашки с бесконечно ускользающей добычей, и она изменила правила, наверняка зная, что на этот раз вслед за любимой легендарный Александр Барс, не задумываясь, шагнет в огненную геенну или ледяной хелль. Тем более отчаяние, от которого в дни плавания он кое-как спасался, прокладывая курс и выстаивая вахты у кормового весла, в Неаполе настигло его, точно скимен, рыскающий в ночи. Единственной силой, способной воеводу удержать, были его сыновья, которым он сейчас старался уделять большую часть своего времени, наверстывая упущенные годы. Обучая Люта обращению с новым мечом, от которого мальчик пришел в полный восторг, рассматривая с Вышатой его замечательную книгу, он не только помогал детям отвлечься от слишком тяжелых для их возраста горьких мыслей, но и старался вселить надежду, которая у него самого таяла с каждым часом. — Все будет хорошо, — вслед за Лютом и Вышатой повторял он слова, в которые так хотелось поверить. — Муравушка поправится, мы отвоюем у неверных Гроб Господень и вернемся на Русь. Однако в следующим миг он слышал голос жены, которая его окликала сквозь дали междумирья, в бреду продолжая оплакивать утрату. Воевода брал Мураву за руку, пытался с него говорить, напевал ей лучшие из ее любимейших песен. Она ненадолго затихала, забывшись в тревожном лихорадочном сне, чтобы через какое-то время вновь зайтись от горького безысходного плача или и вовсе оттолкнуть такую любимую и родную ладонь, принимая бесценного супруга за одного из мучителей и врагов. — Словно какой-то зловредный червь ее гложет! — отчаявшись найти средство, способное сестре помочь, посыпал кудрявую голову пеплом опечаленный Анастасий. — Поневоле поверишь в россказни неграмотных крестьян про двенадцать огневиц и подобный вздор. Гориславка смотрела на него с горькой улыбкой. Ей не было нужды верить: она знала. Огненные письмена ее страшного обета проступали для дочери охотника на каждой стене, вспыхивали в отблесках заката на морской глади, горели ярче звезд в небе. Тяжкими бесконечными ночами, пока Анастасий, Тороп и Каломела по очереди сидели у постели невинной страдалицы, выслушивая ее прерывистое тяжелое дыхание, пытаясь добрым снадобьем или молитвой унять терзающий бедную женщину жестокий кашель, Гориславка бродила опричь и окрест, сжимая вострое осиновое копьецо. Ее широко распахнутые глаза не различали света или тьмы, далекого сияния, взошедших над морем полуденных звезд и неровного мерцания масляных светильников. В сумраке междумирья, не изведавший чар и кудес зрячий более слеп, нежели лишившийся глаз хранильник и мудрец. Другое дело, что воин, прошедший все этапы посвящения, подобно волхву, кровного врага может отыскать и вовсе не используя человеческих чувств, особенно если супостат укрылся по ту сторону Радужного моста. Пускай даже к отягченному мечом поясу, красуясь шелковой лентой, спускается русая коса. Увы, злокозненная бабка Потвора ускользала, точно химера. Единственной наводкой, по которой Гориславка надеялась врагиню кровавую изловить, оставались тянувшиеся к морю мокрые следы. Нашедшая свой конец в темном омуте, мать Двухбородого теперь служила Велесу Ящеру и потому черпала силу в мутной и гиблой пучине. — Разве ты сумеешь ее там отыскать? — качал головой Инвар, уже за полночь почти силком уводя продрогшую до костей возлюбленную с берега моря, где она несла свой дозор. В часы, когда дочь охотника стояла у кромки воды, творя молитвы и рисуя руны, боярыня могла забыться сном или принять хоть какую-нибудь пищу. — Нет такого корабля, который мог бы перенести живого человека на дно морское! — Тут корабль не нужен. Она сама на берег лезет. — стуча зубами от холода, но не от страха, презрительно улыбалась Гориславка. — Главное, не упустить момент. Я ее знаю! Хитрости у нее — океан, а ума особого никогда не имелось. Она обязательно себя проявит! Двухродная сестра оказалась права. Уж чем-чем, а умом мать Омутищенского старейшины не блистала. Зато жадности имела — десятерым бы хватило с лихвой. Именно жадность ее сгубила в первый раз, она же отправила в ад навеки вечные и нынче. Глядя, как угасает боярыня, упиваясь своим торжеством, бабка Потвора решила заодно позариться на добычу, которой алчет любая нежить. Скудоумная в своей злобе дурная бабища никогда не ведала жертвенной искупительной любви, не могла понять, на что способно материнское сердце. Наступило полнолуние, пора томительная и недобрая. В эту пору даже людей здоровых и крепких духом нередко гложет непонятная кручина-тоска, наполняя ночи бессонницей или липкими душными кошмарами. А что уж говорить о мучимых тяжким недугом. Как только лунный диск поднимался над морем, заливая своим мертвенным нездоровым светом все внутреннее пространство дома патрикия Исидора, проникая сквозь любую щель, боярыня впадала в беспокойство. Ее одолевали бредовые видения, она не узнавала даже самых близких, усиливалась и без того не покидавшая ее ни днем, ни ночью тяжелая лихорадка. — Я ничего больше не могу поделать, — в бессилии опускал руки Анастасий. — Ее сердце и мозг уже едва выдерживают этот страшный жар! — На все Божья воля, — сжимал кулаки, пытаясь побороть отчаяние, Лютобор. — Только Ему решать, забрать ее или по нашим молитвам оставить здесь. Но я бы все отдал, кабы Всевышний даровал мне или кому-то еще силу, способную вытянуть ее из-за роковой черты. И вновь Гориславка кусала губы и заламывала руки, придавленная ощущением бессилия перед жестоким и почти неуязвимым врагом. Измученная бесплотными скитаниями на границе миров, девица тоже напоминала блуждающую без приюта отринутую тень. Она почти не спала и не ела, ее высокая, прежде статная и гибкая фигура сделалась тоньше неизменного осинового копьеца. На все увещевания обоих братьев и жениха, призывающих ее отказаться от столь изнурительного поста и хоть немного отдохнуть, дочь охотника неизменно качала головой: — Сейчас не время! Она что-то замышляет. Пока не знаю что, но я должна это предотвратить! Супруга Хельги Лютого борца словно в лад ей в бреду неотступно повторяла: — Вода! Не надо к воде! Уберите воду! Не надо, милый, там холодно и страшно! Ученый лекарь Анастасий с высот своего приобщившегося к многим знаниям ума толковал ее бессвязные речи как воспоминания об ужасах заточения. А Гориславка слышала в них предупреждение о новой беде. В ночь накануне Весеннего равноденствия, когда, набиравшая несколько дней силу луна достигла своего наивысшего могущества, обитатели поместья, оказались разбужены истошным, полным ужаса и смертной тоски криком. Боярыня Мурава, которая в последние дни уже не могла головы от подушки оторвать, билась на постели в судорожных безуспешных попытках подняться и заходилась криком: — Вышата! Сыночек! — звала он меньшого и любимого. — Не ходи туда, не надо! Прочь, прочь, гадина! — напрягала она бессильные руки в попытке побороть и защитить. –Ты его не получишь! Анастасий предположил, что этот безумный бред — предвестник скорой кончины. Однако, когда привыкший смотреть на мир не только глазами сухого рассудка Лютобор и Инвар, больше других проводивший время рядом с Гориславкой, в тревоге заглянули в комнату, где ночевали малыши, они обнаружили, что постелька мальчика пуста. Дядька Нежиловец, Малик, Лют и Пират спят непробудным сном, как в баснях сказывают, а из комнаты к выходу из дома тянется дорожка мокрых следов. Они увидели малыша на вырубленной в незапамятные времена в мягкой вулканической породе и теперь укрепленной гранитом широкой пологой лестнице, спускавшейся прямо к воде. Глубина там достигала десятка саженей, и у причала, который соорудил еще отец хозяина поместья, могли швартоваться не только дромоны и хеландии, но даже стоявший сейчас на рейде под защитой прибрежных скал великан гураб. Мальчик расслабленной неверной походкой человека, пребывающего в глубоком сне, или находящегося под действием дурманного зелья, шел по дорожке, проложенной луной, протягивая куда-то за горизонт крохотные ручонки. От причала, настил которого лениво облизывала равномерно вздымавшаяся волна, его отделяло всего несколько шагов. Из груди Лютобора вырвался тяжкий стон. Легендарный эль Барс, привыкший все предугадывать и хоть на один взмах меча, но противника опережать, видел, что ни ему, ни, кому-либо иному, более быстроногому, уже не успеть. Повинуясь роковому, гибельному зову, Вышата ступил на причал, намереваясь продолжить путь по ту сторону Радужного моста, ибо в воде его ожидала оскаленная десятью рядами острых зубов ненасытная пасть свирепого монстра. Опытные моряки и жители побережья даже с расстояния двадцати шагов в ночной мгле разглядели разрезающий волну у причала треугольный гибельный плавник кровожадной белой акулы. Хотя властительницы глубин, опасаясь рыбачьих сетей и неводов обычно избегали появляться возле побережья, предпочитая охотиться в открытом море, эту тварь в воды Неаполитанского залива привел голод иного порядка. Помнил ли воевода о несущей свою стражу на берегу Гориславке, Бог весть. Чурила точно о двухродной сестре в тот миг забыл. Потому, когда из лодки, скучающей у причала, преграждая дорогу маленькому Хельговичу, взметнулась какая-то тень, он в первый момент с перепугу принял воительницу за еще одного врага, намеревающегося, почтив Велеса доброй жертвой, насытить вечно голодную утробу чудовища подводного мира. К счастью, дочь охотника не просто так проходила ученичество у Хельги Лютого борца и не зря целых шесть лет носила воинский пояс, приучавший принимать решения моментально и действовать предельно быстро. Подхватив так ничего и не разобравшего малыша, она оттолкнула его подальше от причала, точным движением отбросив в подступавшие в этом месте к самому берегу заросли маквиса, чтобы в следующий миг, вздымая над головой осиновое копьецо, встретить лицом в слепой ярости крушащего в щепы доски настила и пенящего воду хвостом беспощадного монстра. Бабка Потвора не просто так позаимствовала облик безжалостной морской разбойницы. О жадности и прожорливости гигантских белых акул и их более мелких родичей катранов среди моряков ходили легенды, подтверждаемые удивительными находками, сделанными в желудках пойманных хищниц. Казалось, в ненасытном брюхе оказывалось все, де чего могла дотянуться зубастая пасть. Подобно тому, как в амбарах и схронах матери Омутищенского старейшины годами копились недоступные глазу младшей бедной родни и других рядовичей, вроде Горислава и Богумила, нажитые их трудами серебряные дирхамы, узорчатая кузнь и прочее добро. Лишенная стараниями Костомола незаконно присвоенного прибытка, завистливая старуха решила задобрить темных богов, сгубив Звениславку. Не получившая лакомой плоти маленького Хельговича оболочка злобной сущности алкала крови ее сестры. Вот только все эти не лишенные интереса рассуждения и размышления пришли в голову Чурилы значительно позже. В тот момент рассуждать и раздумывать времени не оставалось. Вместе с другими мужчинами, воинами и охотниками, стремившимися защитить женщину и ребенка, он мчался, не чуя под собой ног, по каменным ступеням лестницы, и ветви мирта и земляничника хлестали его по лицу. Когда они приблизились, битва была в самом разгаре. Гориславка, вонзив копье в ненасытную пасть, пыталась поразить обидчицу, добравшись до нутра. Потвора, которую корежило от прикосновения священной осины, тщилась обломать древко и сбить воительницу с ног. Завидев приближение подмоги, старая ведьма, разнеся хвостом в щепы половину причала, рванулась прочь от берега, уходя в открытое море и утягивая не выпускающую копье Гориславку за собой. — Войнега! Гориславка! Неет! — Инвар, обогнав Лютобора, который замешкался, чтобы отыскать в зарослях и утешить горько плачущего сына, пронесся молнией по остаткам настила и нырнул, успев ухватить акулу за хвост. Тороп и Чурила последовали за товарищем, однако поймали только пену и водоросли: акула неслась к выходу из бухты со скоростью, которой позавидовал бы любой корабль, и пытаться догнать ее вплавь представлялось таким же бессмысленным занятием, как попытка обогнать на земле быстроногого пардуса. Кто-то из команды гураба, кажется рыжеволосый Айстульф, кинул вдогонку удаляющейся хищнице копье, но только едва не проткнул Торопа. — Ты бы еще из петрарии по ней стрельнул! — зашикал на него Исидор патрикий. — Или греческим огнем, как доместик Тартуса! Чтобы сразу всех троих, наверняка! — Лодки на воду! — в досаде глядя на все еще болтающуюся у разгромленного причала разбитую хвостом морского чудища шлюпку, распорядился Лютобор. — Сети сюда давайте и багры, факелов не жалейте! И унесите Вышату в дом, пока совсем не замерз! — добавил он, только сейчас, кажется, заметив, что все еще прижимает к груди сына. Хотя малыш в самом деле застыл и дрожал мелкой дрожью, если не считать царапин, он был невредим. Впрочем, так и не осознав грозившего ему ужаса, он сейчас, кажется, больше страшился гнева отца. — Я не виноват, я спал, а она звала меня голосом мамы! — оправдывался Вышата, пока прибежавшие на берег вместе с мужчинами Каломела и Афанеор, закутав в покрывала, уносили его в дом.  — Эта тварь получит по заслугам! — силясь разглядеть в воде след рыбины и сожалея, что не успел присоединиться к своим отчаянным отрокам, пообещал Лютобор. — Надо бы на гураб сигнал тревоги передать! — занимая место в одной из лодок, предложил Прокопий. — Там сейчас Эйвинд, и ему не надо ничего объяснять! — привычно берясь за кормовое весло, русс указал на ворона, выдвинувшегося к середине бухты с намерением ее перегородить. — Только бы эта тварь их на глубину не утащила! — охая и вздыхая, обнял поникшие плечи дядька Нежиловец. — Белые акулы обычно охотятся возле поверхности! Даже голову высовывают, чтобы оглядеться! — напомнил почтенному старцу остававшийся вместе с ним берегу Харальд. — Так почем знать, что старая ведьма не обернется там спрутом или кем похуже! — вздохнул новгородец. Харальд только понурил сделавшуюся в последние месяцы совсем седой усталую голову. С радостью приняв выбор племянника, он надеялся дождаться внуков, а теперь в одночасье мог остаться горьким бобылем.  — Да вот они! — указывая куда-то на границу рейда, обнадежил старого Ястреба зоркий, как обычно, Тороп. — Эта рыбина их по всей бухте мотает. Как только еще все кости не переломала. Ну и здорова! Ну и сильна! Инвар с мечом, похоже, добрался до жаберных щелей, Гориславка пытается вонзить под ребра копье! Хотя Чурила больше греб, глядя в спину сидящего перед ним Твердяты, нежели крутил головой по сторонам, путь бабки Потворы и ее преследователей и для него не остался тайной, тем более что предательницу луну сменила утренняя звезда, и на востоке край неба начал зеленеть. Когда закинутые с борта гураба сети отрезали ее от большой воды, акула заметалась по бухте с остервенелой яростью обреченного, переворачиваясь в воде, точно жаркое на вертеле, ударами могучего хвоста поднимая фонтаны брызг и обращая в прах любое препятствие на своем пути. Она сорвала и разнесла в щепы обозначающий границу мелководья бакен, едва не опрокинула одну из лодок, порвала и унесла за собой не менее пяти багров и рыбацкую сеть. Забывшие обо всех предостережениях, рассерженные не меньше самой рыбины воины кидали в нее и тыкали, когда могли дотянуться, все, что под руку попадалось, тем более, что Инвара и Гориславку больше никто не видел, а стремление, если не спасти сэконунга и его невесту, то хотя бы отомстить, удваивало праведный гнев. В конце концов, когда море у края горизонта уже отражало багрянец зари, а вода в бухте вскипала кровавой пеной, рыбина завалилась навзничь, выставляя восходящему солнцу напоказ белое уродливое брюхо, с торчащим из него осиновым копьем. И пока те, кто оказался к ней ближе, закидывали сети и багры, чтобы выловить и рассмотреть гигантскую тушу чудовища, ибо акулы таких размеров не припоминали и старожилы, на других лодках снаряжали ныряльщиков и пловцов.  — Ну где же они! — искренне возмущался принимавший в поисках живейшее участие Айстульф. — Только что же их видели!  — Хоть тела до третьего дня отыскать! — вздыхал не понаслышке знавший, чем обычно заканчиваются встречи с белой акулой патрикий Исидор. Чурила тоже нырял, открыв глаза и задерживая дыхание, пока, выжатые досуха легкие не начинали гореть. Но ни ему, ни Торопу, ни местным рыбакам и искателям жемчуга обнаружить так ничего и не удалось. — Как будто эта тварь их за собой в иной мир утащила! — осеняя лбы крестным знамением, вздыхали обитатели поместья. Выбившиеся из сил ныряльщики смотрели на Лютобора: только воевода мог сейчас принять решение, продолжить поиски или прекратить. Русс со своим обычным непроницаемым выражением сидел на корме. Впрочем, эту его маску, которую чаще принимали за самообладание и выдержку, сейчас могла вызвать просто нечеловеческая усталость, накопленная годами странствий, боев и страданий, и теперь навалившаяся многопудовым гнетом. Внезапно возле углов плотно сжатых губ пробежало какое-то облачко, похожее на тень воспоминания об улыбке. Из давно охрипшего горла попытался вырваться какой-то звук. Воевода зашелся кашлем, указывая на воду у борта, откуда, тщась зацепиться за доски обшивки, вздымалась человеческая рука.

***

Глаза Инвара были закрыты, из рваной раны на боку хлестала кровь, но он продолжал сжимать в кулак десницу, на ладонь которой была намотана коса находящейся в глубоком беспамятстве, Гориславки. Одежда воительницы пропиталась кровью и акульей желчью, локти и коленки были ободраны, руки кровоточили. Девушка держала в ладони сломанный амулет с изображением Велеса — любимый оберег бабки Потворы. Когда их подняли на борт, Гориславка, исторгнув из себя морскую воду и желчь, не открывая глаз, вымолвила лишь одно слово:  — Спасена! — имея в виду явно не себя. По телу ее пробежала дрожь и дыхание прервалось. Инвар, которому самому каждый вздох давался только со стоном, забыв о ране, которую перевязывал заботливый Тороп, нагнулся к возлюбленной, положил руку на ее грудь, где слабо, точно, выловленная вместе с акулой, рыбешка, продолжало трепетать сердце.  — Не уходи! — взмолился воин, заскорузлым от соли голосом, большую часть которого украла морская пучина. Его потрескавшиеся губы, на которых кровью запеклись невысказанные словами отчаяние и надежда, обняли холодные, точно камни окрестных скал, уста. Сначала Гориславка оставалась неподвижна и безучастна. Затем ее рука, только что более безвольная, нежели медузы, которых вынес на отмель прилив, шевельнулась, под мокрой тканью рубашки напряглись привычные к войне упругие мышцы. Но здесь не было врагов. Объятья Инвара, смертельные для любого, кто смел причинить девушке хоть какой-нибудь вред, несли защиту, возможно, даже от нее самой и тех призраков, которые, будучи вызваны из небытия ее обетом, посмели настичь воительницу даже здесь на другом краю Ойкумены. Почти не ведающая увядания природа пьянила дивными весенними ароматами, море нашептывало древний миф о рождении Любви и самой Жизни. Рука Гориславки взметнулась вверх. Но не для того, чтобы ударить или оттолкнуть, а затем, чтобы ответить на ласку. Ладонь Инвара, лежала у нее на затылке, пальцы нежно перебирали мокрые, пересыпанные песком и переплетенные водорослями пряди волос, губы, опасаясь помешать вернувшемуся дыханию, искали желанную для многих родинку на щеке. Впрочем, это намерение так и осталось не осуществленным. Еще до того, как лодка причалила к берегу, веки обоих смежил глубокий исцеляющий сон.