глава двенадцатая, в которой все справляются как могут

– Эй, сэр кузнец! Да, да, вы, сэр! – Вы там ещё не расчленили… – …своих сыновей? – А то, знаете ли… – …с Макгонагалл это была… – …наша идея! Их было двое, этих рыжих – Майтимо уже их мельком видел рядом с Амбаруссар, за ужином и просто в коридорах. И он пока не мог их различить – они мелькали как единый вихрь, и души их звучали будто одинаково. Наверное, родичи должны их различать. Мать различает. Братья. Интересно, Амбаруссар со стороны такие же продолжения друг друга? Чужие рыжие меж тем обежали отца и встали ровно перед ним: – Ну так что, сэр? – Я, кстати, Фред, а это Джордж. – Или наоборот! Амбаруссар повернулись к приятелям и теперь стояли по обе стороны от отца, и его руки покоились на их плечах. – Нет, – сказал Тэльво, – всё-таки мысль изначально была наша. – Возможно… – …но мы помогли… – …осуществить! Отец не выдержал. – Что за манера резать фразы! Вам что, самим приятны эти клочки? – О, ещё как приятны… – …вы не представляете! В глазах от них рябило, и в голове – тоже. Кано, должно быть, было хуже всех – дети как будто пели одну песню на двоих, и постоянно перебрасывали друг другу мелодию. Поди уследи. – На самом деле, простите их, сэр, – попросил тот, что справа, – это мы сбили их с пути истинного. Мама говорит, мы кому угодно мозги запудрим, – улыбка у него была хорошая. Отец как будто бы обиделся ещё сильней, но и развеселился в то же время. Как когда спрашивал про клыки. Вообще-то это всё было смешно, и если пересказывать потом, например, матери или Финдекано, если получится – оно и вышло бы смешным, но пока что казалось только неустойчивым. Как когда устанавливаешь один негладкий камень на другом камне, и ищешь точку равновесия, и аккуратно убираешь руки, и смотришь – рухнет всё или не рухнет? – А что, похоже, будто я кого-то расчленяю? – отец демонстративно огляделся. Младшие так и стояли рядом. – Что вообще означает это слово? Разделывать… добычу, так? Дурная шутка. – Нас иногда… –…заносит… –…но это… –…неважно. Наш младшенький… –…Рон… –…очень вами… –…впечатлился. – Ну вот мы и пришли… –…на всякий случай. Отец закатил глаза. – Мы не нуждаемся в защите от собственного же отца! – вскинулся Питьо. – Наши идеи – наше дело! – Кто сказал что-то о защите? Речь о поддержке! – Взятии на себя… – …части ответственности! – Не очень большой… –…но вполне внушительной! – Пока что меня более всего интересует, с чего вдруг мои младшие сыновья решили, что я не хочу вернуться домой, – оборвал их отец, – и как с этим всем связана овечья шкура. А не ваши кривляния, двойная душа, хотя намерения у вас и чистые. – Мы не кривляемся! – Мы искренни, как… –…солнце на рассвете! Кано хмыкнул – видимо, не смог понять, как рассветное солнце связано с искренностью. В этих двоих было ужасно много жизни – будто не две души вместились в эти тела, а три и более, с лихвой. Тьелко порой захлёбывался так же, но у него не было второго, чтобы разделить, а только Курво, Морьо и Хуан – ну и они с Кано, старшие. По отношению к Амбаруссар Тьелко сам считал себя старшим и ни во что сомнительное старался их не вовлекать. Майтимо уже решил, что всё обошлось – с Амбаруссар, отцом, чужими рыжими и прочим, – когда Тэльво вдруг дёрнул отца за рукав: – Ты не ответил про хлеб! – Что, Телуфинвэ? – Я спросил – когда хлеб испечёт мама, и ты не ответил, вы никто мне не ответили! Что значит «скоро»? Вообще-то чаще всех так делал Кано в детстве. Ладно, и Тьелко иногда. И Курво, точно. Морьо… а, да что там, и Морьо тоже, Морьо вообще изрядно преуспел в искусстве делать выводы из непроизнесённого. Но что и Тэльво с Питьо так домысливают, Майтимо до сей поры не предполагал. Выбрать самый трагический исход и счесть его единственно возможным – это их общее, что ли? Может, он сам так мыслит и не замечает? – Мне жаль, что вы скучаете по матери, – проговорил отец, – но я и сам по ней скучаю, и разлука с нею тяготит и моё сердце. Почему вы решили, что я не хочу обратно? – Потому что, – Питьо вывернулся из-под руки отца, – вы с мамой. «Вы с мамой ссоритесь чаще и чаще и все это слышат», должен был бы он сказать, но то ли постеснялся чужаков, то ли вспомнил всё-таки, с кем говорит. Чужое мельтешение отвлекало, и Майтимо не сразу понял, что не так. Как будто из привычного, вечного звука вдруг вытащили пару нот. Чего-то не хватало. – Средние, – сказал Кано, – Турко, Курво. Я их не слышу. Пойдём же! *** Гермиона была сама не своя – так плюхнула сумку под парту, а учебником так грохнула по столешнице, как будто представляла, что с кем-то дерётся. Она бы могла, наверное. – Гермиона, что… – Лично я намерена заниматься чарами, а вы уж там как-нибудь сами решайте, кому разглашать наши тайны, а кому не разглашать. Но Флитвик пока ничего не показывал – он даже на их опоздание только кивнул, – поэтому Гермиона, конечно, долго не продержалась. Судорожно пролистала учебник. Уставилась на кафедру. Снова повернулась к Гарри и отчитала шёпотом, будто бы Гарри сам, нарочно, всё это устроил: – Какое право этот тип имел влезать в наши дела? Если бы он не разозлил Снейпа, мы не лишились бы двадцати баллов! – Если бы он не разозлил Снейпа, Гарри лишился бы квиддича, Гермиона! И тут в дверь заскреблись – кто-то огромный будто бы царапал её снаружи. – Гм, – сказал Флитвик. За дверью гавкнули и заскулили, и снова гавкнули – Гарри бы сказал, что укоряюще. – Гм, – сказал Флитвик, – кто-нибудь мог бы разобраться… да, мисс Грейнджер? – Да, сэр, мы можем! Я могу! Позвольте, сэр? – она вскочила, не дожидаясь разрешения. Флитвик ей улыбнулся: – Идите, мисс Грейнджер, и избавьте нас от этого шума. Гарри, конечно, вскочил тоже, и Рон вместе с ним. – Мы тоже пойдём, сэр! Мы… мы поможем, ладно? Снаружи оказался пёс гостей, Хуан. Какой же всё-таки он был огромный – больше Клыка, больше Пушка, и светлая шерсть такая густая. Но сейчас он волновался – переступал с лапы на лапу, метался, подвывал, и как только они все трое вышли из класса – помчался через холл в сторону лестницы. Оглянулся – ну где вы там? – кинулся к ним назад и вдруг лёг на пол, подставляя спину. – Что… – Гермиона единственная захватила зачем-то сумку и теперь хмурилась, та только ей мешала, – ты хочешь, чтобы мы на тебя сели? Да, он хотел. Прижался к полу ещё сильней, чтоб Гермионе было бы удобнее залезать. – Мы побежим так, – сказал Гарри за себя и за Рона, – если нужно быстрее. Ведь нужно быстрей? Гермиона кое-как забралась, цепляясь всё за ту же шерсть, и пёс сорвался с места. Молния, а не пёс. На метле бы Гарри за ним точно угнался, но и тут побежал как только мог быстро, и Рон вровень. – Что-то случилось с твоими хозяевами, да? Тут они добежали наконец до лестницы, и Гарри и сам увидел: ещё как случилось. Турко и Курво кубарем катились по ступенькам, а лестница как раз перемещалась. Хуан взвыл. – Сейчас, сейчас… – Гермиона уже слезала с него и никак не могла сквозь шерсть нащупать пол. В конце концов она просто соскользнула, как с горки на детской площадке. – О, что же… – Может, Вингардиум Левиоса? – О, Рон, это же не дубинка тролля, это же… И кто вообще додумался драться на лестнице! – Они сейчас упадут! – Я и сама вижу! Может, если мы втроём всё же наложим на них эти чары левитации… Нас не учили аккуратно опускать! Они все втроём побежали вниз, сами рискуя упасть, и Хуан за ними. Только бы лестница не дёрнулась сейчас, только бы эти двое не свалились, только бы… – Вингардиум Левиоса! – закричала Гермиона, потому что Курво и Турко всё ближе были к концу пролёта, – Вингардиум… ай! – Левиоса! – Вингардиум Левиоса! – вторил ей и Рон. Гости приподнялись было, но тут же грохнулись обратно. – Я не могу вспомнить ничего другого, – Гермиона, казалось, и дышать тоже не могла, – давайте все вместе! И тут лестница всё-таки дёрнулась и замерла, их заедало иногда, и гости сорвались вниз. Время стало растянутым и быстрым донельзя, как в драке с троллем, как в лесу, как когда ловишь снитч, и они – все трое – подбежали к краю и закричали наперебой: – Вингардиум Левиоса! – Мобиликорпус! Что ж, теперь гости падали рывками – как если метла под тобой вдруг начнёт брыкаться, только гости-то были без метлы. – Вингардиум Левиоса!! Гости взмыли вверх и всё-таки упали на другой пролёт, по счастью, стоящий смирно. Хуан прыжками кинулся к хозяевам. *** – Никаких посторонних в палате! – сказала им всем Ещё Одна Пожилая Женщина, стоя в дверях местных покоев исцеления. – И никакого шума! – Мы не посторонние, – отец помотал головой медленно-медленно, – и я войду, пропустишь ты меня иль нет. Там мои сыновья. – Мы все войдём, – сказал Кано на миг раньше, чем успел сам Майтимо. – Там наши братья. – О, – сказала она, глядя на них на всех – а у дверей столпились Амбаруссар, Морьо, отец и он сам с Кано, и чужие близнецы, и друзья Гарри, и сам Гарри, и Хуан, и ещё некий взрослый смертный очень маленького роста, – ну хорошо, но только вы, то есть только родственники. И соблюдайте тишину! Я не закончила. И, разумеется, собака… – Она тоже родственник! – выпалил Морьо. – Это пёс Турко! Он точно ему поможет! – Это воспитанный пёс, – уронил отец, даже не сказав «кто это кому поможет, говори ясней», – ты дашь нам войти или нет, госпожа палат? Если Хуана сейчас не впустить, он заскулит за дверью, вот и всё. – О, – эта смертная умела выглядеть обескураженной и укоряющей одновременно, – Поппи Помфри, к вашим услугам. До первого шума. Если так, им не стоит и входить. Амбаруссар сорвались с места, поднырнули под локти и отца, и Кано, и первыми оказались у кроватей средних. Вскрикнули, конечно. Майтимо их нагнал спустя мгновение и понял, почему. Отец застыл бледнее бледного. Не то что никто из них никогда никак не ранился. Ты можешь упасть с дерева, ты можешь упасть с лошади, можешь влезть в заросли, и твой же младший брат может в припадке ярости швырнуть в тебя чем под руку подвернётся, например, клещами. Можно обжечься в кузнице, даже на кухне можно. Но никогда ещё никто из них не падал с лестницы в какой-то чужой школе, с высоты, на камень. У Курво нос стал искривлённый, как в отражении в водной глади, и под ним запеклась кровь. У Турко левая рука куда-то вывернулась, куда нормальные руки не должны. Как будто из мягкой глины. И волосы были в крови. И почему-то он лежал на боку, не на спине. – Слишком светло, – пробормотал Курво, разлепляя веки, – слишком светло и громко… кто тут ещё дышит? – Вот и закройте глаза снова, – отозвалась женщина с явным неодобрением, и почему-то от этого задышалось легче. Если кто-то может сердиться – значит, всё в порядке. – Только не спите. Я собираюсь сперва починить вам нос. Как вы вообще умудрились так быстро прийти в сознание, хотела бы я знать. Какие же тут низкие кровати. Хуан скулил. Турко глаза не открывал, только задёргался во сне, и женщина тут же забормотала что-то неведомое, заскользила над ним своей – как это называется? – волшебной палочкой. Как будто музыку вела, а впрочем, может быть, это и была музыка. Отец смотрел на это, хмурясь: – Что ты делаешь? – Не даю вашему сыну навредить самому себе, – ответила женщина, не прерывая жеста, – и попросила бы меня не отвлекать. С вашими сыновьями всё будет в порядке. – Скажешь ли мне, что с ними? Она сперва закончила свой узор, поправила на Турко одеяло и только потом ответила: – Ушибы, синяки, два сотрясения, перелом или несколько. Обсуждать травмы пациента в присутствии пациента – неэтично, мистер. Главное, что вам следует знать – всё будет в порядке, сейчас или чуть позже, смотря есть ли у Северуса готовые зелья. – Зелья? – От сотрясения мозга помогает особый состав. Если ваш воспитанный пёс продолжит скулить, вы выйдете отсюда вместе с ним. – Хуан, – Морьо тут же обхватил голову пса ладонями, насколько хватило рук, – ты думаешь, что не справился, да? Ты переживаешь? Хуан припал на передние лапы, смотрел снизу вверх. – Но ты не мог знать, что они упадут с лестницы! Ты думал, они прекратят, да? И ты привёл помощь, тех юных смертных ты привёл ведь? Ты хороший! Хуан почти затих. Ткнулся носом в ладонь Морьо и так застыл – о, Турко называл это «он спрятался», хотя ладонь и нос-то толком не покрыла, не то что целую морду. Женщина наконец направила на Курво своё орудие и под их взглядами снизошла до пояснений: – Честное слово, я всего лишь вправлю нос, это обычное, безобидное заклятье. Эпискеи! Нос у Курво как будто бы размылся совсем, размягчился донельзя – и тут же сделался нужной формы. Удивительно. Курво вскочил, конечно, когда бы он не вскочил, и с размаху пришлёпнул нос ладонью: – Это что было?.. Он жмурился и хмурился, и голова у него будто бы кружилась, судя по мутным глазам – будто спал и не спал одновременно – но, во всяком случае, он разговаривал. Тэльво сжал одну его ладонь, Морьо – другую. Курво всё озирался: – Где отец?.. – Я здесь, – откликнулся отец, – ляг, Атаринкэ. Нельзя вскакивать, когда бьёшься головой. – Совершенно верно, – женщина кивнула, – потрудитесь лечь как следует. И я думала, ваше имя – Куруфинвэ. – У него два имени, – пояснил отец, вместе с Морьо сжимая ладонь Курво. – Что со вторым? Почему он не просыпается? Отец сам путался в словах – второе имя и второй сын – и Майтимо придвинулся к нему ближе. Мы с тобой. – Это я погрузила его в сон, – сообщила женщина, – иначе он всё рвётся куда-то бежать. Сейчас я… – Нет, выпусти из сна, – отец даже привстал, – при мне не будет рваться. Он боится, видишь? Турко и правда дёргался – как Хуан иногда во сне. Хуан вздохнул и положил голову ему на живот. – Осторожней! – Он может пронести в пасти яйцо, – сказал Морьо презрительно. – Он и так осторожнее всех нас. – Морьо, – одёрнул отец, – не груби целителю. – Я не грублю, – о да, конечно, все они волнуются и все полны решимости перегнать этих двух героев и наделать глупостей. Как жалко, что нет мамы. Или дедушки. И одёргивать брата он, Майтимо, сейчас не станет. Хочет рассориться с отцом – пожалуйста. Но это всё решал мысленный Майтимо, а внешний, конечно, уже сказал: – Морьо!.. – Что Морьо?.. – Тишина или я вас выставлю. Спасибо, женщина. А та застыла будто бы в рассеянности: рука с палочкой взлетела было в воздух и тут же опустилась. – Кто из вас сейчас колдует, молодые люди? – Я, – ответил Кано, всё это время просидевший у постели Турко, – чтоб ему не было так больно, когда он придёт в себя. Спасибо тебе, но твои чары мешают. – Вы могли бы хотя бы сообщить! – Извини, я отвлёкся, – Кано смотрел только на Турко, никуда больше, – я не могу, когда с братьями так. Я не хотел мешать. – На ваш страх и риск, – сообщила женщина, глядя на отца, – и если он сейчас куда-то устремится… О, Турко устремился. Вскочил, распахнул глаза, взмахнул здоровой рукой, попытался было сломанной, но тут Майтимо удержал его за плечи. – Тихо, тихо, Туркафинвэ, – заговорил отец каким-то таким тоном, какого Майтимо давно у него не помнил, – я здесь. Твой брат здесь. Все в порядке. – Курво не расшибся? – Не сильнее тебя. Ляг теперь снова. – О, кстати, – сказал Курво почти весело, – это из-за меня мы так. Прости, старший, твой план невыполним. – Нет, из-за нас обоих, – Турко всё жмурился и открывал глаза, жмурился – и опять открывал. – Да почему же вы все пляшете? Я говорю – ты что, один со мной подрался? Я с тобою тоже. – Тихо, – сказал отец, – это потом. У вас часто вот так летают с лестниц? Женщина поджала губы и покачала головой. Майтимо уловил отголосок отцовской мысли, что-то про дурней, коим голова не дорога, но вслух отец ничего не сказал. – И долго нам лежать? – спросил Курво с обычным своим отвращением. – Я только-только начал выяснять… – Я в юности мог бы сбежать на вашем месте, – сказал отец задумчиво, – но тебе запрещаю, Атаринкэ. И тебе, Турко. – Почему? – Нечего повторять мои ошибки. Да тебе свет сейчас режет глаза так, что смотреть невмочь. Хочешь упасть ещё раз и ещё? Курво скривился, как всегда, когда признавал чужую правоту. – Мы можем почитать вам вслух, – предложил Кано. – Принести того пса, – добавил Тэльво. – Или кошку! – Или другую кошку! Привести словами даже. – Ты читаешь с излишним выражением, – отрезал Курво, – кошки ещё… Отец, а можешь положить ладонь? На лоб. Потом расскажешь, какой я дурак. Что мы за дураки. – Нахал, – сказал отец. Но ладонь положил. – Расскажи, как ты убегал, – попросил Турко, – ты тоже бился головой? Майтимо фыркнул и тут же развёл руками – мол, извини, отец, я просто устал. – Поклянитесь, – сказала женщина, скрестив на груди руки, – что ни о чём ужасном вы рассказывать не будете. Тот, кто волнует пациентов, их не навещает. – Я не буду рассказывать ни о чём ужасном, – повторил отец даже слишком послушно. Всё смотрел на средних – устроился между кроватями, чтоб видеть сразу обоих. "О, что мне скажет Нерданель, когда узнает".