глава тринадцатая, в которой происходит ночной пир и дневной разговор

Ночью стало особенно скучно. Спать не выходило – он отлежался днём, и тело требовало движения. Но отец сказал: – Если я даже только заподозрю, если хоть тень сомнения посетит меня и я решу, что вы опять бродили где-то без присмотра – будете следовать за мной, как Нолофинвэ в детстве следовал. Только он-то добровольно, а вам, боюсь, не понравится быть всё время на виду. – Отец, но почему ты вспомнил Нолофинвэ? – А это уж не ваше дело. Вот спасибо! О, как же по-дурацки всё это вышло. Во-первых, ему почему-то было и холодно и жарко одновременно. Во-вторых, от запаха здешних лекарств неудержимо тянуло чихать, и глаза краснели. Ладно ещё – набрать трав и смешать их, и растереть, и высушить, это всё Тьелко понимал и уважал. Но крылышки жуков? Чьи-то там перья? Червяки? О, нет, нет, заберите. Этот их зельевар – ну и слова! – явился чеканным шагом, лицо – закрытые ворота, хоть стучи, хоть колоти, – увидел Курво и сказал: – Вот как, господин гость. – И снова светлого дня, – сказал Курво безмятежно. – Нам тут как раз рассказывают, чем вы занимаетесь. Мы в предвкушении, правда, брат? Благодарим за помощь. – Что ж, – сказал зельевар кислее некуда, – рад буду оказаться вам полезным. Кстати, мадам Помфри, поскольку я потратил своё время на неожиданное приготовление этого субстрата, я считаю себя вправе понаблюдать за результатом. – Хорошо, – улыбнулся Курво раньше, чем отец успел что-либо сказать. Да что за вздор! Почему этот обращается не к ним, а к целительнице? И почему Курво… хотя нет, Курво явно считал, что сейчас взбесит этого Снейпа ещё сильнее. О, Тьелко знал эту его улыбку – она могла означать как «славно листья нынче трепещут на ветру», так и «я тебя сегодня ненавижу и ты скоро это поймёшь, и пожалеешь». Тут было что-то среднее как будто бы. Снейп скривился ещё сильнее и палочкой поманил фиалы с чем-то бурым. Турко всё понял сразу: – Я не буду это пить! – Ответ, достойный семилетнего ребёнка. Желаете пустить мой труд насмарку и проваляться тут несколько дней – вперёд, не буду мешать. – Молодые люди… – Ты это говоришь сейчас из вредности или и правда чувствуешь, что прока тут не будет? Ответил Турко только отцу, конечно: – Прока не будет. Да ты просто посмотри! – В палочках тоже мало прока будто бы, – отец не согласился с ним, и как же это злило! – на первый взгляд. Дай посмотреть, сочинитель напитков. – Профессор Северус Снейп к вашим услугам. – Дай посмотреть, профессор. О. Спасибо. Вблизи зелье оказалось даже ещё отвратительней – не бурое, а грязно-розовое с красными вкраплениями, оно напоминало кусок мяса, который маленький Хуан как-то жевал-жевал, а потом выплюнул обратно. – Попробуй, – попросил отец, – вреда не будет точно. – Я и сам скоро вылечусь! – А вдруг здешний камень не то же самое, что наши камни, и твоя голова-таки не выдержит? Кано ещё и смеялся! Или не смеялся. Да лучше бы никто из них ничего вообще не знал! Ну, кроме Майтимо. Дома бы Майтимо, может, как-то всё это утаил бы. Дома бы… Турко схватил фиал и опорожнил одним глотком, и тут же пожалел. Его вывернуло прямо на одеяло – как когда в детстве на спор ел всякие вещи или вдруг ссорился с отцом, точнее, отец в нём разочаровывался. – Эванеско! – целительница взмахнула палочкой, и одеяло снова стало чистым. Куда девается всё то, что убирают вот так? Совсем исчезает? Но так не бывает! – Я говорил, – Турко даже ударил по покрывалу здоровым кулаком, – я говорил – проку не будет, видишь, отец! – Да уж заметил, – согласился отец мрачно, – прости, профессор, видно, это лишнее. – Из чистой вредности, – бросил профессор и собрался забрать второй фиал. – Да будет вам известно, там есть подавляющий рвоту компонент. – Нет! – оживился Курво и схватил фиал. – Нет! Дайте я попробую. Я постараюсь. Он сделал маленький глоток и будто бы прислушался. Ещё один. Нахмурился. – Нет, пожалуй, – он протянул фиал не Снейпу почему-то, а отцу, может, по совсем детской какой-то привычке, – спасибо, но не нужно. Иначе выйдет как у Турко. – Превосходно, – сказал Снейп сквозь зубы, – у низзла больше силы воли, чем у вас обоих. – У кого больше силы?.. Но профессор их уже оставил. Целительница пыталась и остальных выгнать – «больным нужен покой, покой, покой» – но никто не изгнался даже на обед. Другое зелье, для роста костей, Тьелко выпить смог – оно было отвратное, но какое-то не такое мясное. Не такое отвратительное. А потом отец почему-то взял и встал на сторону целительницы. Им нужен покой? Хорошо, пусть будет покой. Пусть на ночь остаются в больничном крыле? Ладно, пусть остаются. Разве что выторговал у неё разрешение Хуану оставаться рядом да сам решил: – Останусь здесь, пока вы не уснёте. Тоже мне облегчение! Ни Майтимо, ни Кано, ни младших, которые утром что-то сделали, а что – так и не рассказали толком, ни Морьо, который буркнул «лучше бы это я упал», ни шёпота, ни ощущения «ты в походе», ни игр вроде вопроса на вопрос – ничего! Курво, конечно, было замечательно – он только жаловался, что книг читать нельзя, мол, ну и что, что строчки пляшут, разбираю же. На его месте Тьелко книжку уже отшвырнул бы, даже если б ему её и принесли. Рука болела, голова болела и как будто качалась туда-сюда, как на волнах, и всё плыло, и так хотелось встать. Отец рассказывал всякое – про своё детство до Индис, про всякие штуки в шкатулках деда Финвэ, в которые он лазил маленьким – да много что рассказывал, как совсем в детстве. Но всё равно хотелось выйти, и хотелось спать, и снов, и к матери, и на охоту, и от этого всего Тьелко зажмурился и сделал вид что спит – только чтобы отец ушёл. И тут же пожалел, когда за отцом закрылась дверь. Не звать же его теперь! Поэтому, когда раздалось знакомое уже шуршание, Тьелко обрадовался и толкнул Курво локтем заживающей руки, и тут же зашипел. – Мы принесли лягушек, – прошептал Гарри, выбираясь из-под мантии, – привет! Хуан понятливо не лаял, но хвостом по полу замолотил – хорошо, что целительница спала крепко. – Каких ещё… – Курво, кажется, всё-таки удалось уснуть, и теперь он едва-едва очнулся и выказывал обычное своё гостеприимство, – каких ещё лягушек? Настоящих? – Нет, шоколадных, – у рыжего, Рона, как будто были целые карманы набиты этими лягушками, – и всевкусных драже. Это же мы вас шваркнули об лестницу. – Тогда привет вам, – кровати Майтимо им сдвинул ещё вечером, поэтому дети просто уселись в изножье. Кажется, поняли, что Курво пошутил. Высыпали на покрывало всяческие дары – и впрямь лягушки, только гладкие и коричневые, и разноцветные горошины в коробке, и ещё что-то разноцветное. – Что такое шоколад? О, только бы целитель не проснулась. – Смесь какао-бобов и молока, – у Гермионы даже шёпот звучал наставительно, – попробуйте! Его используют для восстановления сил. – Как зелья? – Нет конечно! Зелья – это для тела, а шоколад – для души, – сообщил Рон, и сам запихнул первую лягушку в рот. Вроде жуёт и жуёт. – О, – сказал Курво, откусив лягушке голову, – а это хорошо! Тьелко последовал его примеру – и валар, как же это оказалось сладко, аж в горле запершило. Сладко, липко и пить хочется. Но зато перестало хотеться что-нибудь избить, и обида на отца ушла как не было. – Вы ведь больше не будете драться на лестницах? Курво помотал головой: – Мы дерёмся только по одному разу в неделю. В этот раз сделали даже заранее. – Вы серьёзно? Обёртки шуршали, во рту першило от сладости, и запах лекарств перестал казаться таким нестерпимым. – Простите, что вас уронила, – сказала Гермиона сокрушённо, – я должна была удержать! – Но ты же юная, – может, Курво и хотел сказать «девочка», но вспомнил Артанис и не стал, – вам разве нужно всё уметь? Даже мы многому только учимся. – Что значит «даже»? Курво закинул в рот болотного цвета горошину: – А почему вы вообще пришли? Не знаю, что за вкус, но мне не нравится. Так почему? Кое-кто, помню, жаждал справиться один. – Да просто мы подслушали, как Флитвик сказал вашему отцу, что эта лестница двигалась не по расписанию, – Гарри как будто бы на что-то решился и разом успокоился, – ну, он же декан Рэйвенкло, он знает, как должно быть, ведь лестницы придумала основатель его факультета. И он сказал, что лестницу, возможно, кто-то проклял, – Гарри замешкался, – поэтому ваш брат теперь дежурит у дверей с мечом. – Дежурит с чем?.. – Сидит у входа с мечом. Не знаем, почему он нас не заметил, если честно. – И мы думаем, – прошептала Гермиона, – мы думаем, что лестницу проклял Снейп, потому что он… – У вас там всё в порядке, молодые люди? – Да, – крикнул Тьелко, – в полном! – Хватит беседовать! – Хорошо! Это я с Хуаном, – лягушек, и фантики, и остатки горошин-драже они на всякий случай спешно сгребли под покрывало, и Гарри, Рон и Гермиона укрылись под мантией. Целитель подошла так близко, что могла бы их коснуться. – Вы разговариваете со своим псом женским голосом?.. – Женским? – сложно врать, когда на тебя так прямо смотрят. – Нет, я только своим! Тебе… тебе почудилось. – Ну хорошо, – сказала она, явно не поверив, – в любом случае, мне придётся доложить вашему отцу, что вы не спали. – Мы постараемся заснуть! – заверил Курво. – Просто, знаете, всё такое непривычное. Ветер за окнами не тот и свет не тот. – Не тот ветер? – Дома ведь был другой. – Ах, дома, разумеется, – из-под мантии, насколько Тьелко мог разобрать, высунулась ступня, но Хуан тут же на неё уселся. Молодец. – Спасибо тебе, – сказал Тьелко, надеясь, что этот их шоколад не остался случайно у него на лице, – ты зря так беспокоишься. Мы крепкие. *** – Ну и? – это было первое, что отец спросил, зайдя к ним с утра, поздоровавшись с целительницей и заверив её, что он недолго. Голова почти не кружилась, это было хорошо, и рука не болела, только иногда, а вот глаза всё ещё резало от света, так что Тьелко с удовольствием зажмурился. Что это отец? «Зачем вы подрались?» «Что вам вчера сказали идущие следом, которые прошли мимо кого-то из нас?» Оказалось, первое. – Я знать не хочу, почему вы подрались, – сказал отец, опускаясь на кровать, – кто-то кого-то снова оскорбил? Не поделили смертных? Друг друга не поделили? – Ты сказал, что не хочешь знать, – проговорил Курво, тоже не открывая глаз, – и сейчас сам себе противоречишь. – Верно, – отец рассмеялся и взъерошил ему волосы, – и всё-таки. Вы не звери. Что такого случилось, что нужно стало вдруг сцепиться и кататься по полу? Как ему объяснить? Тьелко не выдержал и открыл-таки глаза. В окно светило это их солнце, и отец в его лучах казался одновременно резче и моложе. Лицо – против света – совсем тёмное. – Ну? Как будто он пришёл их будить как раньше, в детстве. Ну ладно, свет был правда не такой. Но в остальном как будто бы отцу было смешно, будто он помнил что-то радостное, что Тьелко и Курво постоянно забывали, и пришёл это радостное им напомнить. О, Тьелко вспомнил это ощущение: у отца есть сокровище, и у них тоже поэтому есть. Потом отец его как будто потерял. – Куруфинвэ Атаринкэ, а ну открой глаза, – отец похлопал брата по плечу, очень аккуратно, – иначе знаешь, что я сделаю. Он вспомнил шутку! Он вспомнил детское их с Курво развлечение – тот боялся щекотки, особенно шею ненавидел подставлять, и так его обычно и будили – ну, раньше будили, пока всем было весело. Только бы Курво тоже вспомнил сейчас! Если он сделает это своё скучное лицо и скажет: «Перестань, отец, пожалуйста», Тьелко его ударит прямо здесь, в палатах. – О! – возопил Курво. – Ты ведь не можешь щекотать больного, отец! Ты не так жесток! – Больного? А кто полночи разговаривал? Целитель мне сказала. Просыпайся и расскажи мне, – отец погладил Курво по щеке, – и ты тоже, Турко. Я-то думал, вы старше. Что случилось? Курво взял отцовскую ладонь в свои и возложил её себе на губы – запечатал. – Нет, – сказал отец и руку отобрал, – хочу, чтобы ты рассказал. Вы рассказали. – Я надеюсь, – заметила целительница, подходя, – вы говорите о приемлемых вещах. – Исключительно о приемлемых, целитель. – А почему, скажите, у моего порога сегодня утром стоял юноша с мечом? – Он и ночь там провёл, – отец пожал плечами, – может, они менялись, я не знаю. Это Кано, ты уже видела его. Он поздоровался? – Безусловно, но к чему… – О, скоро эти мои сыновья уйдут, и тогда Кано уйдёт тоже, не тревожься. – Сэр, – целительница даже подалась вперёд, – сэр, эти ваши сыновья вчера упали с лестницы. Я делаю что могу, но они вряд ли смогут сейчас просто так уйти. Я много лет лечу детей, и ни разу ещё… – Так посмотри же на них, как вчера смотрела, – отец подвинулся, открывая её взору их обоих, – у тебя хорошо, ты славно лечишь, но мы сейчас хотим быть все вместе. Вчера Тьелко был в забытьи и ничего не запомнил толком, зато сегодня выяснил – под чарами щекотно. Во всяком случае, под такими чарами, которыми тебя будто ощупывают, чтобы понять, всё ли в порядке. Курво терпел, а он, Тьелко, не выдержал и рассмеялся. – Что ж, – сказала целитель, – насколько я поняла, вы бы и вовсе могли обойтись без моей помощи. Вы случайно не родичи кентаврам? – Кому? – Те тоже имеют обыкновение веселиться, хотя должны бы, по всем признакам, только стонать. В любом случае, остаток этого дня молодые люди проведут здесь. Повторные травмы… О, нет, она же шутит, он не выдержит! – Тихо, – сказал отец прежде, чем Тьелко успел выкрикнуть хоть слово против, – попробуй сейчас пройти по прямой и ты увидишь, что она права. Полдня. Ты справишься. – Но остальные хотя бы могут прийти? – Ещё бы они не пришли, – отец усмехнулся, – попробовал бы кто им запретить. Ждут своей очереди. А я жду вашего рассказа. Целительница уже ушла, и никакого Майтимо не было в этот раз, чтобы отвлечь отца, и Тьелко сказал: – Мы просто запутались. – И решили побиться головой об пол? – Нет! Мы решили – ну, я решил, что если Курво нужно, пусть сам выходит из библиотеки и меня зовёт. Я уже звал. Я думал, ему всё равно. – А тебе, Атаринкэ, стало быть, не всё равно? – Нет, – Курво так и говорил, прикрыв глаза, – я думал, что если ему веселее со всякими смертными, то пусть имеет смелость хотя бы об этом сказать. Да чушь какая. – Но мне не веселее! То есть да, мне интересно, но как от этого ты перестал бы быть моим любимым братом? – Да ну, любимым? – А то ты не знаешь! – Когда я был у отца единственным ребёнком, – начал отец, и они с Курво разом смолкли, – вечно боялся, что он денется куда-то. Он не девался – если только ненадолго, и всегда говорил, когда вернётся. И всё равно я думал, что он исчезнет. И отец повторял сколько потребуется – нет, не исчезну, нет, я здесь, я здесь. Бывает, что мы боимся самых причудливых вещей, и в этом нет ничего страшного. Но нужно разговаривать. И Куруфинвэ – смертные не виноваты, что твой брат хочет им помочь. Если тебе и самому весело с ними, в этом тоже нет беды. Это не отвлечёт тебя от работы. Не сделает глупее. Я тебя не разлюблю. Я рад, что вы сплотились вокруг тех, кто слабее, вот и всё. Если вам с ними весело – дружите на здоровье. Тьелко вдруг очень захотелось до него дотронуться. Как давно отец вот так не разговаривал? Длинно, негромко. Не велел и не окрикивал. Но пока Тьелко раздумывал, отец уже встряхнулся и нахмурился: – Да что за обёртки спрятаны в этой кровати? Он запустил руку в складки покрывала и вытащил оттуда сплющенную лягушку. Наверное, уже бывшую лягушку. – Это что, сладости какие-то? – Нам приносили. – Когда это? А, ладно, лишь бы в окна не влезали. Эту я выброшу, она уже вся в нитках. И пойду, там Морьо извёлся. Хвастался, что нашёл тебе, Турко, какую-то кошку.