глава двадцать шестая и последняя (или нет)

– Да быть того не может! – сказал её муж, и Нерданель поклясться могла, что подразумевал он выражение покрепче. Они все, наконец-то, были здесь: и сам Феанаро, и семеро их детей, её детей: вот Майтимо, вот Макалаурэ, вот Тьелкормо, вот Карнистир, вот Атаринкэ, вот Амбаруссар, и даже Хуан тут (его она всегда тоже высматривала). Она пересчитала всех, как раньше, когда они выезжали куда-то все вместе, и теперь колебалась, кого обнимать: посмотрела на Макалаурэ – и чуть не задохнулась, так больно ему недавно было. Кто в здравом уме причинит вред ребёнку? И Феанаро тоже было больно, и, конечно, он-то уж ей не дал бы этого о себе почувствовать, если бы не был так ошеломлён. И возмущён. О, это он ещё не видел, кто сидит в гостиной. Майтимо стукнулся головой совсем недавно. Тьелкормо тоже! И даже сильнее. И Атаринкэ. Карнистир будто бы ослаб рывком и рывком же вернулся в силу. Только с младшими, на удивление, всё было будто бы в порядке. – Кто это сделал? – спросила, и голос зазвенел от злости. – Кто со всеми вами дрался? Порядочная мать спросила бы не это. Порядочная мать уже бы обнимала всех подряд. Пока что в неё намертво вцепились младшие, с двух сторон – и она вцепилась тоже, прижала судорожно, как если бы хотела защитить. – Ну, это мы с ними дрались, – сообщил Феанаро так ровно, что она сразу вспомнила, почему они столько ссорились в последнее время. Конечно, его всё это не касалось. Конечно, это ведь не он день и ночь ждал, чтоб они все вернулись. – Ну, в основном. Всё это время она их не чувствовала. Ни пустоты – уж наверное, она бы узнала эту пустоту, которая означает, что любимых твоих нет среди живых – ни тепла. Ничего вообще. Теперь в ней будто бы забилось восемь сердец разом. – Ты позволишь?.. Опять вот этот тон – будто ему важней всего, чтобы все думали, что ему всё равно. Будто осматривал её, как очередной свой шедевр, и искал изъяны. Иногда ей казалось – ему и правда всё равно. Неужели же они поссорятся, толком даже не поздоровавшись? Дети замерли тоже. Феанаро шёл к ней, а она даже рук ему навстречу не раскинула – держала младших. И он обнял её сам – тоже вцепился, тоже судорожно, она сквозь зубы втянула воздух от неожиданности – и сказал: – Я скучал ужасно. Какие всё это глупости. Прости меня. Представляешь, я только-только начал понимать… В последнее время он даже спорить с ней в голос не гнушался на глазах у детей, а обнимать её избегал. Ну, чаще всего. Или просто забывал. – Глупости?.. – переспросила. – О, да мы все скучали. Верно, дети? И вот тут-то они ожили. – Мама! – А мы и правда… – А ты знаешь, кого мы победили? – А знаешь кого мы видели? – Кано поёт сильнее всех на свете! – Ты бы видела… –…и ещё они там не любят кошку… –…и отец сказал… –…и выдумают же! Если бы они были в гостиной или в спальне, то могли бы упасть все вместе, все в обнимку – на кровать, на диван, на подушки, на пол. Но они были на кухне, поэтому она опустилась на стул, а они все сгрудились около – прижались, обняли, уселись рядом на пол – о, бедный Майтимо, вечно ему приходится – и только муж её так и стоял напротив. – Прости, – сказал, – я их берёг как мог. Прости меня. И опустился рядом – на колени. Она высвободила руку и заправила ему за ухо выбившуюся прядь. *** Вообще-то Манвэ выдернул его из школы где-то примерно в середине разрешения загадки. Он сам-то, интересно, понимал, как такие вещи раздражают? Только-только он, Феанаро, догадался, что это была за тьма – куски души – и только-только чётко осознал, что этих кусков вполне, вообще-то, может быть и больше двух, и что надо сказать тому же Снейпу, и убедить, чтоб рассказал-таки ребёнку эту свою историю любви – только-только он всё это обдумал, как школа сделалась кухней. Замечательно. Он хотел выругаться, но увидел Нерданель – сперва увидел и потом только почувствовал. Как давно он не видел её по-настоящему? От нежности руки похолодели. Он чувствовал сто вещей разом – как мало она спала, как много и исступленно работала – и почему-то стыд её? испуг? смущение?.. О, как же ему надоело раз за разом сталкиваться со своими ошибками – большими, малыми, внезапными и ясными. Если у детей столько мусора было в голове – мусора, который сам же он и породил – то у неё-то? Заговорил не своим голосом – точнее, тем своим, к которому она привыкла, а он не заметил. До чего трудно иногда! Он разозлился на себя же и двинулся напрямик – как с Нельо тогда. Никто здесь над тобой не посмеётся, Феанаро, – отец, кажется, говорил что-то такое ещё давным-давно. *** Они не успели! Не успели ещё раз сказать Гарри, что всё будет в порядке. Не успели сказать хозяину кошки, как она любит скорость. Не успели удостовериться, что и без них там всё теперь пойдёт как надо – настолько, насколько может, во всяком случае. Кано уверен был, что будет рад вернуться домой; но оказалось, что когда путешествие заканчивается раньше, чем ты того ожидал, то к радости возвращения примешивается и разочарование. Здесь, дома, каждый цвет был ему знаком и каждый запах. Мама пыталась выслушать шестерых сразу – сам он пока молчал и просто смотрел. Столько всего произошло, столько случилось, а на их кухне ничего не изменилось. Как будто Хогвартса и не было. Перец, точно, чёрный перец, который Тьелко рассыпал утром перед их – как бы это назвать, исчезновение или отбытие? – так вот, здесь всё ещё пахло чёрным перцем. На маме было платье с синими разводами. Он испугался было, что забудет всё, как сон – мальчика-сироту, Хуана в коридорах, озеро и кошек, и ушастых кухонных существ, одно из которых никто так и не научил петь. Они оставили позади себя так много маленьких невыполненных обещаний – удивительно, сколько можешь запланировать, когда считаешь, что у тебя ещё есть время. Братья всё льнули к матери. Отец извинялся – и это было, кажется, единственное доступное им прямое доказательство. *** – А у нас гости, – сообщила мама, когда первая волна разговора схлынула. Тьелко всегда удивлялся, как это она умудрялась выслушивать их всех одновременно – давненько, правда, они ниоткуда так не возвращались, а именно так – вовсе никогда, и всё-таки. – Что, пока нас не было, ты решила забыться в танцах и пирах? – хмыкнул отец, и мама покачала головой: – Другие гости. Мама улыбалась, но чуть-чуть, скрытой своей улыбкой – «я должна это всё не одобрять, но на самом-то деле одобряю, поэтому просто промолчу». Ха! Это она ещё не слышала о финальной битве. Как отец вынес это всё! Как Кано спел! Как они сбили с ног эту тухлятину! – Это какие ещё? – спросил отец с подозрением. Тьелко привык бояться, что они переругаются, но пока всё их обоюдное ворчание вполне укладывалось в шутку. Иногда радость бывает такая большая, что сразу целиком её никак не выразишь, только по частям, или вот в шутку обернув. – А я ведь знала, – сказала мама почему-то невпопад, – знала, что никакого там не выйдет мирного визита, и обязательно вы во что-нибудь да… И вот тут в кухню заглянул дедушка Финвэ. Не то чтобы он их не навещал, но всё-таки обычно это они к нему приезжали – потому что понятно, что это принцам подобает приезжать к королю, и это у принцев больше времени, и вообще. Но тут он и одет был в домашнее, будто здесь же ночевал. И уж точно давным-давно он не заходил именно на кухню – и не застывал на пороге. – Нерданель, милая, а тебе тоже показалось… Отец вскочил навстречу дедушке, как всегда делал – и вдруг замер на полушаге. Потому что в дверном проёме всё на их же кухне – о, сколько раз на этой кухне Тьелко мял морковь, или чистил яйца, или разделывал мясо – делал всё то, что в Хогвартсе сваливали на маленьких существ – потому что в дверном проёме стоял Нолофинвэ. – О, – сказал он, – рад видеть тебя снова, Феанаро. Не сказал «брат», потому что отец его поправил бы, и дедушка бы расстроился или рассердился – так уже бывало. Собаки быстрей выучивают, что можно делать и чего нельзя, чем Нолофинвэ выучил конкретно с этим словом, но вот, запомнил наконец. Раньше отец сказал бы: «Не могу сказать того же». «Рад, что тебе столь немногое нужно для счастья». «Здравствуй, полубрат». Теперь спросил: – И что ты делаешь в моём доме? – Феанаро! – сказал дедушка Финвэ. – Феанаро, – сказала мама. – Отец, – сказал Нельо, и вот этого, кажется, никто не ждал. Тьелко-то уже успел вообразить унылый вечер, в который все друг друга будут упрекать, и никаких тебе рассказов про трёхголового пса и двухлицего – человека? кто он был? Но отец шумно выдохнул и потёр лоб. – Мда, – констатировал, – и впрямь не лучшее начало. Ну а всё-таки? – Манвэ сказал мне, что это всё для вас не ссылка и не изгнание, а вовсе даже развлечение и хороший опыт, но я ему не очень-то поверил и, – тут он напомнил Финдекано, тот так же разводил руками – не понять, в шутку или нет, – и, в общем-то, поэтому я здесь. – Не говори, что ты за меня беспокоился, – хмыкнул отец, но тоже как-то без запала. Как будто они правда были родичами. Тьелко сам кому-нибудь из братьев мог бы так сказать. – Мы все за тебя беспокоились, – сказал дедушка самым своим серьёзным тоном, чуть ли не дворцовым, – за всех вас. Поэтому я отказался править нолдор, пока ты не вернёшься. И Нолофинвэ тоже. Что это за власть и что это за земля, если мой сын может исчезнуть вот так запросто? – И мой… – Нолофинвэ осёкся, – родич с сыновьями. Отец остался подбодрить твою жену, а я отца, – тут он взглянул на деда и обратно, будто решал, добавлять что-то или нет, – мы знали, что ты взбесишься, когда вернёшься… – Нолофинвэ! – воскликнул дедушка. – …поэтому я сейчас уйду. Нельо, могу я сказать Финдекано, что скоро ты его навестишь? – Нет уж, – сказал отец, – задержись уже, родич, и расскажи толком. Если вы оба здесь, то кто сейчас правит? – А ты как думаешь, – Нолофинвэ, казалось, поддерживал эту игру в обычных братьев, и это одновременно и настораживало, и смешило. Но власть была у него в руках – он сам её отверг! А из сердца деда отца вообще никто и никогда не смог бы вытеснить, и это было очевидно, кажется, всем, кроме него самого. – Арафинвэ, конечно. Слышал бы ты, как он отнекивался. Мы сказали, что раз он младший, то пусть и отдувается. – На самом деле… – Ладно, ладно, допустим, я один ему это сказал. Ну, почти это. На самом деле мы сперва просили отправить нас туда же, где был ты, но валар не согласились. И ещё мы думали отправиться в настоящее изгнание, но пока, видишь ли, не собрались. – И чего ради ты хотел покинуть Тирион? – Чтобы не ты один был сослан не пойми куда. – О, и ты оказался бы глупцом, поступив так, – иногда Тьелкормо казалось, что отец просто обожает объяснять другим, как глубоко они не правы. Даже когда вот эта вот отцовская язвительность была направлена на дядю-полудядю, – и то хотелось посочувствовать. Тьелко-то знал, каково это, когда отец тебя отчитывает – да все они знали. – Потому что это было хорошее путешествие, хоть и внезапное. Я бы сказал – полезное. Я видел там рабов, знаешь, – да когда он делился чем-то с Нолофинвэ? – тут ничего похожего. Жалею только, что не всё там успел, что собирался. И что со мною не было жены. Хотя возможно, – теперь он уже смотрел на маму, – возможно, ей-то от меня отдохнуть как раз не помешало бы. Мне там пришлось понять, сколько раз и в каких вещах я ошибался. Поэтому теперь благодарю тебя, что ты не дал отцу предаться скорби. И жене моей. И нет, «благодарю» не означает «убирайся вон», даже если раньше в речах моих оно и означало. Останься ужинать. Рад буду, если согласишься. – Вы их спасли? – спросил дедушка Финвэ в повисшую паузу. Тьелко показалось, что он хотел спросить: «А не оговорился ли ты, сын», или «Всё ли с тобой в порядке», но постеснялся. – Рабов, я имею в виду. – Они не захотели, – вздохнул отец. – Мы не успели толком ничего. Так что, останешься? Отец как будто отвечал урок или как будто спорил сам с собой – самый жестокий спор его, наверное. Нельо во всём этом что-то понимал, а Тьелко понимал гораздо меньше, но в конце-то концов, если отец с матерью перестанут ссориться, а дедушка перестанет огорчаться, это же только хорошо. Скорее всего. – Там ещё лестницы… – сказал отец невпопад, пока дедушка смотрел на него неверяще и радостно, и Нолофинвэ хмурился в ожидании подвоха, –…вот зачем было делать, чтобы они двигались? *** Манвэ сегодня даже как-то приглушил своё сияние – во всяком случае, Феанаро мог смотреть на него без рези в глазах. Может, и раньше-то не в Манвэ было дело. – Я, верно, должен тебя поблагодарить, – сказал Феанаро, – и должен ещё сказать, что вряд ли вам нужны рабы. Но прежде этого спрошу я – почему? – Почему я решил, что тебе стоило бы побывать там, где ты побывал? – Да нет, не это почему. Зачем так быстро? Мы рады видеть дом, но ты рано отправил нас назад. Повисла пауза. Вот это-то Феанаро и не любил – Манвэ просто смотрел на них на всех, и не понять было: он осуждает? ему скучно? он поражается их тупости? он осмысливает? Может быть, с точки зрения пришедших следом и эльдар выглядели так же – смотрели откуда-то из недосягаемого и очень, очень раздражали. Как он сам раздражал Снейпа, например. – Я не совсем тебя понял, – сказал Манвэ осторожно, будто Феанаро мог заорать и вспыхнуть прямо тут. – Вы не успели завершить какую-то беседу? – Нет, – Феанаро дёрнул головой, – нет, нет, владыка. Но вместилищ души два, а значит, может быть и больше, и мы ещё не нашли... – Вместилищ души? – Разве не ради помощи союзникам отправил ты нас? О, и моих детей – чтоб они вовремя смягчили моё сердце, и показали дорогу из тьмы, и подружились с маленькими идущими следом быстрей и проще, чем сделал бы я? – О, – наверное, вот этот слегка сбитый с толку вид у Манвэ означал крайнее удивление, – о. Ну конечно же, я ожидал, что вы подружитесь. И я рад, что твои дети сумели показать тебе дорогу из тьмы, в которую ты начал погружаться. Однако... – Да не из этой тьмы! – отмахнулся Феанаро и только потом понял, от кого отмахивается. – То есть из этой тоже, конечно, и я благодарю тебя, но владыка, тот тёмный маг не должен был уйти. Мы уничтожили его, но не успели найти все его вместилища, и теперь Гарри... – Вы что, – спросил Манвэ, став вдруг похожим на Арафинвэ, – вы что, ввязались там в какую-то войну? – А ты не затем разве нас туда отправил? – Я хотел лишь, чтобы ты отдохнул и развлёк бы себя беседой с мудрыми, и твои дети чтоб напомнили тебе о лучшем, что в тебе есть, – а теперь он как будто всерьёз испугался, что Феанаро мог так о нём подумать. – Я бы не стал тобою рисковать. Я думал, что… – Но властитель сказал же: «в час нужды». – Феанаро, – сказал Манвэ опять каким-то подозрительным тоном, то ли сочувствовал, то ли смеялся про себя. Раньше бы это взбесило до тех самых белых вспышек, теперь, наверное, скорее веселило. – Это была моя нужда, чтоб ты отвлёкся. Твоя нужда задуматься о важном. Не нужда местных обитателей в военной помощи. Ты вернулся, как только сердце твоё вновь стало целым. Но скажи мне, коль так: вы победили? – Да вот об этом я тебе и говорю! – Феанаро выдохнул. – Пытаюсь говорить. Мы одолели тьму не до конца. – Но каждому миру и каждой истории положены свои битвы и свои воины. Вы можете помочь, но не одолеть полностью, иначе это будет уже ваша песня. – Может быть, – отозвался Феанаро сумрачно, – только вот мы должны будем вернуться. Мы уже пообещали. Мой старший пообещал одному ребёнку. *** – Ну, – спросил отец вскоре после их возвращения, – и куда это ты направился? Нельо, который направлялся к Финдекано, хотел так и ответить, но не смог почему-то. Нет-нет да мнилось разное: то ли что все они сейчас проснутся в Хогвартсе, то ли наоборот – что всё это примирение отца с Нолофинвэ и вообще все эти родственные чувства, и то, что отец теперь как-то успевал то повозиться с младшими, то разделать куропатку вместе с Тьелко, то вместе с мамой послушать то, что Кано называл набросками, а мама называла лучшей музыкой, – что всё это вот-вот исчезнет. Потому что не может всё быть настолько в порядке. Он даже – вот смешно – немного ревновал, когда Морьо поведал очередную свою странную теорию отцу, а не ему. Не то чтобы отец бросил работать – просто теперь он и в семье как будто вновь появился. И вот теперь Нельо наконец-то собирался увидеться с другом, чтоб рассказать тому, что это было – и отец… – К старшему Нолофинвэ, верно? – о, ещё бы ты ошибся. – Как его там. Конечно, отец превосходно помнил имя. – И почему же, – теперь отец скрестил на груди руки, – и почему же это он сам к нам не приходит? Ну как сказать. Раньше тебя это расстраивало. – Да позови ты его, – сказал отец уже обычным голосом и подмигнул, – в конце-то концов. Скажу другим, чтоб вас не отвлекали. *** Первым, что Северус услышал, было уханье совы. Поттеру что, лень выпустить птицу полетать? Вообще-то он не собирался приезжать. Наверняка эти бессмертные всё перепутали – вряд ли Поттер под опекой Петуньи страдал так уж невыносимо. Да, с Лили они не ладили, но мальчишка – мальчишка всё это время вёл себя не настолько нагло, как ты считал, – огрызнулся Северус сам на себя. Он теперь вообще часто спорил сам с собой. О своей любви к Лили он так и не рассказал – сперва все бурно обсуждали исчезновение гостей, потом он сам обсуждал с Дамблдором Волдеморта в тюрбане Квиррелла, а потом постепенно начало казаться, что эти восемь визитёров ему вообще приснились, и всё связанное – тоже. И всё-таки. Он помнил эту их склонность преувеличивать и удивляться самым неожиданным вещам, но так, проверить – должен был. Для очистки совести. Сказать Поттеру, что шёл мимо, и, раз уж такая дата – да как ты ему объяснишь, почему ты помнишь дату? Директор попросил зайти. В любой невнятной ситуации ссылайся на директора. Поттер раскладывал по клумбам навоз. Чем-то так провинился в свой же день рождения, что его наказали и не празднуют теперь?.. – Поттер, – спросил Снейп, подходя и нависая, как привык делать в Хогвартсе, – почему ваша птица так вопит? Вы что, забыли, что сов надо выпускать? – О, – сказал Поттер, явно никого не ждавший. Покрутил в руках лопатку, будто надеялся её куда-то спрятать. Весь перемазался неизвестно в чём. И он же вроде и так был худым – но будто похудел за этот месяц?.. – Я знаю, сэр, просто дядя не разрешает мне её выпускать. И он вообще не радуется напоминаниям о месте, где я учусь, поэтому лучше вам сейчас уйти. Сэр. Или у вас какое-то поручение? От директора, да? – Не так быстро, Поттер. Кто тут ещё не рад напоминаниям. Кто, во имя Мерлина, делает из тощего уже-двенадцатилетки какого-то бессменного садовника. И розы политы недавно. Не то чтобы Северус считал, что физический труд вреден детям – о, ещё как полезен – но есть же такое понятие, как соразмерность. – Чем же вы провинились перед вашими родственниками, что работаете в саду в свой же день рождения? – Ничем, – Поттер вздохнул, – да правда, сэр, зачем вы пришли? И откуда вы… Нужно было срочно сбить его с мысли. – О, так уж и ничем? – О, ну пожалуйста. Я напугал своего кузена, сказав, что его сейчас заколдую, когда он сказал, что никто мне не пишет в день рождения, вот и всё. Простите, мне ещё нужно покрасить скамейку. – Знаете что, – проговорил Северус медленно, – хватит-ка вам работы на сегодня. Я должен кое-что спросить у ваших родственников. Идите умывайтесь и всё в этом роде. Я помню, что вы сказали об отношении вашего дяди к волшебству, но с моим визитом им смириться придётся. И почему, кстати, мальчишке никто не писал? Были ведь у него эти гриффиндорские приятели – даже мантию Волдеморта-Квиррелла они поджигали втроём. В доме коротко вскрикнули – наверняка Петуния наконец-то увидела его в окно. О, он о многом спросит – сперва у неё, а потом у Альбуса.