Булгаков

Лаборатория находилась за городом в лесу. Члены организации шутили, что, если туда однажды доберешься – ты и станешь исследовательским материалом. Всего несколько человек знали путь до нее: Достоевский, Булгаков, Ахматова, Пушкин, Замятин и Гоголь. Все они, за исключением Гоголя, входили в исследовательскую группу, а также являлись ведущими членами организации. У каждого была своя роль. Так, например, Анна была как клинический психолог и могла провести психологическое тестирование. Основной её задачей было следить за психоэмоциональным здоровьем подопытных и выявлять, есть ли корреляция между уровнем развития мозга и психики и дарами эсперов. Пушкин специализировался на инъекциях, создании лекарств, растворов, а также был санитаром и делал зачастую очень грязную во всех смыслах работу. Булгаков, по образованию хирург, здесь был больше в статусе врача общего направления, кроме того – главный исследователь. Замятин доставал им различные органы и тела. Появлялся в здании не чаще трех раз в неделю, обычно не больше, чем на час. За редким исключением, когда нужен был человек, который мог бы проследить за подопытными в течение длительного времени. И, наконец, Достоевский – никто не знал, кем он являлся по образованию, он был управляющим, и, что странно было для Михаила Афанасьевича, мог взяться за любую работу и выполнить ее в лучшем виде. Кабинет, в котором хранилась вся документация и писались отчеты, был крайне маленький. Здесь – жёлтые стены, холодно, завывает ветер, бьет в окно еловая ветка. Летом невозможно проветрить – все окна блока выходят на одну сторону. Зимой – лед намерзает сосульками прямо на оконной раме. Весь кабинет в картинах из коллекции Булгакова. Михаил Афанасьевич сидел за столом и нервно крутил ручку в руках. Столько всего навалилось: пациенты, подопытные, отчеты Достоевскому и тот парень. Последний волновал Михаила Афанасьевича гораздо больше остальных. С месяц назад Фёдор привел его в лабораторию и сказал, что это новый материал для опытов. Была страсть такая у Достоевского – собирать всех калечных и увечных, которые только попадутся, и отдавать Михаилу Афанасьевичу, чтоб он их вылечил, поставил на ноги, а потом проводил на них различные опыты по исследованию природы эсперов. Отчего такая страсть? Может от того, что сам живет на одной только удаче. И Булгаков все не понимал: ну нужны тебе подопытные – так купи здорового, что, маленький что ли рынок торговли людьми в СНГ? Ну хоть относительно целого, с одним-двумя хроническими заболеваниями. Но нет, нужно же привести чуть ли не инвалида третьей степени, слепоглухонемого ребенка с расстройствами психики. И Михаил Афанасьевич даже не придумывал. Несколько лет назад Фёдор привел подростка – Сережу Есенина. Вспоминая о этом парнишке, Булгаков каждый раз тяжело вздыхал, тер виски и старательно пытался перестать пересчитывать количество отклонений от нормы в этот раз. Новый подопытный был подозрительно похож на Достоевского лицом. Также имел часть похожих проблем со здоровьем и в довесок – низкое зрение. И, казалось, он сошелся характерами со всеми, кроме него, Булгакова. Паренек был представлен именем «Михаил». Иногда Булгакову казалось, что это не его настоящее имя. Иногда он просто не отзывался на него, не реагировал, когда его упоминали в разговоре. Кто-то постучался, и Булгаков отвлекся от мыслей. — Входите-с, – и положил ручку на стол. В дверях показалась Анна, статная уверенная дама. Она была высока ростом, выше нее был только Михаил. Смоляно-черные волосы всегда собраны в аккуратные прически. Глаза серые, и Булгакову они казались бесконечно добрыми. Михаил Афанасьевич знал ее с детства, и, что тогда, что сейчас она производила неизгладимое впечатление дворянки из древнего рода. Поправив челку, она наконец посмотрела на Булгакова. — Миш, что-то совсем лица на тебе нет, – сказав это, она уселась за свой стол и начала перебирать документы, — Что-то случилось? — О, милая Анн, ещё как случилось. Помнишь странноватого новенького-с? — Естественно. Он один из немногих, кто по когнитивным способностям и эмоционально-волевому получил хорошие результаты. Ну, так? — А он сдружился с Есей и теперь подбивает делать всякие пакости. И Булгаков запустил в волосы руку, помассировать макушку. — Какие такие? — Вчера они играли на инструментах-с. Ну как, играли… Михаил играл на пианино, а Еся пытался ему подыгрывать на металлических тазиках, которые стащил из процедурного. И меня очень интересует, откуда у нас взялось фортепиано, откуда этот парнишка умеет так играть и почему не инициативный доселе Еся с радостью вступил в этот балаган. И играли-то пошлость какую! Мурку. Да не абы как, а с переложением на ритм классики. — О как! Интересно даже… Стоило не появляться здесь неделю, так у тебя устроили дестрой. Боюсь вообразить, что будет, когда Женя приедет. — А вот это – страшно. Замятин пусть и интеллигент, но какой хаос разыграется… А если они разговорятся про политику – беги, спасайся кто может. Устроят тут мне кружок революционеров оппозиции, – и Булгаков нервно выдохнул. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Главное –Достоевскому об этом не говорить, – и Анна начала заполнять бумаги. — Так говоришь, словно он этого не узнает в тот же вечер. Уж не знаю, откуда, но он всегда знает, что здесь происходит. Только закрывает глаза на выходки новенького. Что ж, ладно, я пошел осмотр проводить. Не нравится он мне, ух, не нравится. Михаил Афанасьевич встал, отряхнул халат, после чего вышел и громко хлопнул дверью. Оставшаяся в кабинете Ахматова покачала головой и продолжила писать. Чтоб попасть в блок, где находились палаты, нужно было дойти до конца по коридору, завернуть налево и открыть железную дверь. Булгаков, покопавшись в кармане, достал связку ключей и, провернув три раза, открыл блок. Всего палат было четыре, одна из них стояла отдельной маленькой пристройкой, и зайти в нее можно было только с улицы. Это было специально для Еси. Ввиду некоторых особенностей способности, он предпочитал меньше контактировать с людьми, а поскольку Черный человек, его способность, слабо контролировалась Есей, был построен пристрой, чтоб он там мог спокойно отдыхать. В блоке палат сегодня было странно тихо. Булгаков зашел в первую. Лишь пустая кровать, а Еси след простыл. Михаил Афанасьевич приподнял бровь, обошел всю палату: нигде нет. Тогда решил идти дальше, может еще где. В следующей мирно спал Гончаров, что тоже было удивительно. Обычно в такое время он читает книгу или рисует что-то. Но будить его – себе дороже, и Булгаков решил проверить третью палату. Уже на подходе было слышно, что там кто-то разговаривает. Но пока было не разобрать. Войдя в палату, он увидел, как Михаил читает книгу, сидя на подоконнике, а Еся лежит в кровати и завороженно смотрит в сторону чтеца.

— Это было, когда улыбался Только мертвый, спокойствию рад. И ненужным привеском болтался Возле тюрем своих Ленинград.

— Глубоко извиняюсь, что прерываю ваш час просвещения-с, но сейчас надо провести осмотр. Еся, пошли. Парень с понурым лицом встал и медленно подошел к Булгакову. Обреченно пытаясь заглянуть в глаза и словно выпытать, что на этот раз. Михаил посмотрел в сторону Булгакова и едко заметил: — Ну, что ж вы такие нервные сегодня? Закончился нужный ингредиент для счастья? — Лучше бы тебе ничего не говорить об этом. Это произошло не от жизни хорошей. — О, конечно! Впрочем, пока это не мешает проводить необходимые процедуры, я закрою на это глаза. — Спасибо-с, как с барского плеча скинули. Учти, что я через полчаса и до тебя дойду. — Ох, что так злобно? Разве это я злостный нарушитель порядка? Булгаков цыкнул и увел Есю. О зависимости от морфия мало кто знал, а те, кто знал, обычно предпочитали молчать по поводу этой проблемы. И только трое позволили себе высказаться на эту тему. Достоевский, Замятин и Михаил. Причем из-за того, что последний находился около Булгакова гораздо больше первых двух – он и подшучивал, и откидывал шпильки каждый раз, когда видел раздраженного Булгакова. Не сказать, что Михаил Афанасьевич не пытался решить эту проблему. Но из-за способности он периодически срывался. На данный момент он был чист третью неделю. Знакомый нарколог выписал ему рецепт на антидепрессанты. И, признаться честно, он в первые дни осознал, отчего Гоголь так часто бросает свою терапию. А ведь Михаил Афанасьевич принимал только один препарат. Гоголь же должен был пить по меньшей мере три. И вот сейчас, идя по коридору, Булгаков клялся себе, что назло этому парнишке он будет держаться, и, даже если захочется покоя и расслабления, он не прикоснется к препарату. Он был глубоко у себя в мыслях и вынырнул в реальность, только когда Еся дернул его за руку. — Что сегодня? Что сегодня будем проверять? – он заглядывал в глаза и пытался что-то выпытать. — Давление, пульс и нервы. А почему тебя интересует? — поднятая бровь. — Потому что я все жду, когда все закончится, и вы введете мне инъекцию для эвтаназии. Я устал, правда, почему нельзя просто убить меня? В палате повисло молчание. Булгаков не был волен ответить на это. Сказать, что дальше будет легче, – ложь. Обещать скорую смерть – ложь. Все что было разрешено – проделать манипуляции, дать препараты и оставить Есю в покое. — Знали бы вы, какой шумный у вас Черный. Знаете… вы все такие шумные, с вами невозможно находиться в одной комнате. — Вот поэтому меня и удивляет ваша дружность с новеньким-с, – Булгаков надел манжету тонометра, надел стетоскоп, – а сейчас тихо. Через некоторое время спустил воздух и хмуро посмотрел на Есю. — Пульс сто двадцать пять. Давление низкое. Голова кружится, тошнит? — Нет, слушать вас тяжело, остальное как обычно. А вот с Мишелем я могу быть, потому что у него нет Черного Человека. — Хочешь сказать-с, что он образцовый человек без темных черт характера и желаний? – скептически бросил Михаил Афанасьевич. — Нет, я имею ввиду, что он не человек. Как и Демон Достоевский. Булгаков удивленно свел брови к переносице. Было странно слышать подобное от Еси. Если Михаил такой же, как Фёдор, то почему встреч с Достоевским Еся избегает, а с новеньким старается проводить все свое свободное время? Отбросив эти мысли, он записал показатели в блокнот. После чего проверил реакцию зрачка на свет и отклик на другие раздражители. А также попросил Есю с закрытыми глазами достать пальцем кончик носа. Результаты тестов были сносные, кроме реакции на свет. С каждой проверкой Еся все хуже и хуже видел. — Если бы я верил в Бога, я бы спросил у него, почему у тебя так много проблем со здоровьем. Но, поскольку я атеист, спрошу у Достоевского, где он такой самородок нашел… Еся закатил глаза, выдохнул и фыркнул: «Каждый раз так говорите – и еще ни разу не выполнили свои обещания». Булгаков собрал все, что было нужно, и пошел дальше обходить пациентов. Пропустив палату Гончарова, он сразу пошел к Михаилу. Булгаков постучался, но ему не ответили. И, хоть разрешения не было, Булгакова это не остановило, и он вошел в палату. Мишель сидел в кресле, закутавшись в одеяло, и что-то читал. Даже голову не поднял. Врач решил проверить, сколько так может продолжаться, и специально прошел в палату, сев на стул. Пока он мысленно вел отсчет, рассматривал комнату. Светло голубые стены, трехстворчатое окно, полка с книгами разного толка, кровать пружинная, журнальный столик и кресло, – наполнение палаты. И, надо признать, это было довольно роскошное по меркам лаборатории место. Но при всем этом, кабинет или, например, палата Ивана казались более живыми. Здесь же все было настолько идеально, стерильно, аккуратно… Михаилу Афанасьевичу частенько казалось, что сам Мишель не дышит. Сейчас он, как кукла, сидел неподвижно, упершись глазами в книгу, но счет в голове у Булгакова был уже на четвертом десятке, а страницу так и не перевернули. В голове вспыхнула недавняя фраза Еси по поводу природы Мишеля. Действительно, Булгаков не чувствовал, что его игнорируют. Создавалось впечатление, что пациент просто не находится в сознании, и хотелось посмотреть, сколько это продолжится. Однако здравый смысл убедил все же проверить пульс. Быть может, просто умеет спать с открытыми глазами? — Михаил? – пульс был, а вот реакции – нет. Булгаков приподнял голову пациенту, чтоб можно было увидеть глаза. Но на долю секунды показалось, что глазницы просто пустые. И вдруг – осознанный взгляд. Да еще какой! Пронизывающий, брезгливый, словно на маргинала какого-то. — Ты слышал меня? Слышал, как я тебя звал? – рука все ещё на подбородке. — А разве прошло пол часа? — Что? — Вы точно сказали, что придете через тридцать минут, когда уходили. Разве уже подошло время осмотра? С момента, как вы вышли, прошло двадцать четыре минуты и пятьдесят две секунды. И снова это. Как Мишель мог знать точное время? Ни в одной палате нет часов, пациентам по правилам запрещены часы для повседневной носки, здесь не было даже песочных для обозначения времени процедуры. Часы были только у работников, и по правилам циферблат не должны были видеть пациенты. Исключений быть не могло. Точно так же и с календарём. Так откуда он знает вплоть до секунды? — Это неважно-с. Вставай, тебя надо осмотреть. Михаил Афанасьевич в попытке забыть предыдущие мысли попытался отвлечься на работу. Но все равно, выполняя обычные действия: измерить температуру, давление, пульс и прочее, – он в голове сравнивал и подставлял все под свою теорию. Пульс ниже нормы, давление на нижней границе нормы, температура занижена. Все как обычно, однако сейчас это воспринималось, словно пациент вышел из комы, а может и не человек вовсе. Кукла? Способность? — Что-то вы сегодня задумчивы… Не забивайте голову ненужным. Что сегодня по плану испытываем? Ту кровь, что как яд для эсперов? Михаил Афанасьевич опешил. Планы пациентам не должны быть известны. Хотя Мишель здесь скорее как исследовательский материал, он на человека не похож. Кто ему мог рассказать? Брови сводятся к переносице. — Что вы хмуритесь, мне главный об этом говорил. — Когда? Не помню, чтоб видел тебя вчера в нашем блоке. В ответ ему рассмеялись. — Так вы же сами знаете, что у него есть ключи от каждой палаты. Он вчера заходил. И не только ко мне, к Гончарову тоже. — Зачем ему об этом говорить? Обычно он… — Неисповедимы пути твои… Булгаков грозно глянул. И последнее слово было проглочено. — В общем, придет Пушкин – и вы уже сами там поговорите о том, сколько эксперимент будет продолжаться. — Конечно-конечно! – и он улыбнулся. Выходя, Михаил Афанасьевич обернулся, и на долю секунды ему показалось, что Мишель снова замер и ушел в себя. Подавив желание вернуться и проверить, он пошел обратно в блок исследований. Шел и бурчал. Уж очень он не любил упоминания Бога, Бесы в душе начинали ворочаться и крутиться. Он, быть может, и не пошел бы сегодня на обход. Его обычно делал Александр, а потом просто приносил результаты и жалобы. Булгаков обычно их анализировал, если нужно было что-то уточнить – уже сам приходил. Единственный, кого Булгаков наблюдал сам, – Еся. Но то был крайний случай, там просто знаний Пушкина не хватило, потому что симптомы часто накладывались один на другой, усложняя сбор данных. Да и состояние не было стабильным. Наблюдая Есенина уже четвертый год, Михаил Афанасьевич привык видеть его до безумия апатичным, без интересов и желаний. Казалось, единственное, чего Сергей хотел – умереть или исчезнуть безболезненно из мира. Его тяжелая депрессия началась задолго до появления в лаборатории. Отец пытался убить Есю, точно Булгаков не знал, почему, все что знал – после неудачной попытки тот просто продал ребенка в подпольную лабораторию. Там Еся провел три года, и там же ему напрочь убили здоровье, потому что на нем испытывали различные препараты сомнительного качества по изменению способности. Вернувшись обратно в кабинет, Булгаков тяжело вздохнул. Поставил электрический чайник и достал сублимированный кофе. После чего с грохотом плюхнулся на свой офисный стул. Анна подняла голову от бумаг и заинтересовано глянула. — Что случилось? – положив голову на руку, голос уставший. — Да я не понимаю-с, что это за существо ваш Михаил. Кофе будешь? — Нет, спасибо, лучше чай. И в каком смысле «ваш»? Это я или Сашка его сюда притащили? Что вытворил в этот раз? — Я не понимаю-с, откуда он знает время, почему Фёдор сообщает ему планы, если никому до этого ничего не говорил? Мы-то! Даже мы! Узнаем-с о каких-то планах, задачах по мере поступления или если ему заблагорассудится рассказать об этом, – Булгаков набирал обороты, и с каждым словом говорил все громче и громче. Под конец даже вскочил с места и начал метаться по кабинету. — Ну да. Мне иногда кажется, что его намерения хоть сколько-нибудь понимает только Женя, пока только ему удавалось предсказать поступки Достоевского. Вот он для меня – тоже загадка, — Ахматова спокойно говорила и немного посмеивалась с того, как злится Булгаков. — Замятин похож на человека, я охотно верю, что такой может существовать! А вот оно! Вот оно мне не кажется вообще живым существом. Знаешь, что Еся сегодня о нём сказал? Что общается с ним только потому, что он нечеловеческая сущность, как и Фёдор! То есть, даже слепой и психически больной видит – хтонь! «А вы мне не верите», — сказав это, Михаил Афанасьевич налил кипятка в кружку. — Миш, не говори о Есе с таким пренебрежением, он не виноват в своих болезнях и… — Если-с бы я пренебрегал его мнением, я бы относился к нему как к Гоголю. Он тоже ненормальный! — Но, насколько я знаю, мнение Коли тоже не последнее в этих стенах. В дверях стоял невысокий молодой человек, от него тянулся запах дорогого табака. Парень с аккуратно уложенными кудрями выглядел весело. На нем был строгий костюм-тройка черного цвета, выгодно подчеркивающий его фигуру и придававший статусности. В руках верхняя одежда. — О! Кто пришел, кто пришел-с, только что тебя вспоминали, Евгений! — Да я уж слышал, когда подходил к двери. Стою тут уже с минуту. День добрый, Анн, – и он кивнул женщине, после чего повесил пальто и шляпу на вешалку, — Смею напомнить, что у меня там трупы припасены вам. Так что Пушкину передайте, что у него сегодня много работы. — Ты надолго? – Булгаков, уже несколько упокоившись, отпил кофе и сел обратно на стул. — В зависимости от того, что ты хочешь мне предложить. Если заинтересуешь – могу остаться на подольше. — Отлично! Ты понимаешь новенького? — О… Нет, с ним я дел не хочу иметь. Об этом сразу узнает Достоевский, а у меня ещё его проекты по инженерной части не выполнены. Как только я выйду из палаты – мне позвонят и любезненько так спросят: «Если нет других дел, может отправишь уже тот проект для Гильдии?» Так что я туда ни ногой. — Вот! Никто с ним говорить не хочет, – и Булгаков уткнулся носом в кружку. — Михаил Афанасьевич, как это, «никто»? Гончаров мне только что жаловался, что Еся с ним слишком шумно обсуждают проблемы социокультурной среды двадцатого века в РФССР. — Иван проснулся? — Встретились с ним в блоке, когда я в лаборантскую Александра заходил. — Ну вот пусть Пушкин его и осматривает, я туда больше не пойду. Взял моду опаздывать… — Ну так он человек занятой, не все составные для ядов и реагенты с полпинка найдешь, Михаил Афанасьевич, ты же это как никто другой знаешь. Булгаков усмехнулся. Замятин достал свою кружку и налил туда кипятка, после чего кинул чайный пакетик. — Фу, Жень, опять эту пакость пьешь? – Анна поморщилась. — Ну, мы сейчас не на кухне, тут, знаешь, не развернешь наш набор для китайской церемонии. Едва три стола помещаются… Так что приходится идти на крайние меры. И он стал заполнять бумаги отчетности по поводу исследуемого материала. Булгаков еще раз взглянул на него, Женя уже почти носом писал что-то свое. После Михаил Афанасьевич ушел в свои мысли. Набор различных ассоциаций, как калейдоскоп. Вспоминалось детство, где он с веселым, радостным криком несётся к речке и прыгает. Огромные волны поднимаются, вода брызжет во все стороны, и он смеется, а где-то там, на берегу – лысенькая Аня Горенко. Стриженая, потому что вшей поймала. А после она же – только уже в свадебном платье, стоит подле Гумилева и так смущенно улыбается. Родственники к ней в тот день не пришли, с её стороны вообще пришёл только он – Миша Булгаков. А вот он сидит на паре по гистологии, и там вдали что-то говорят, рассказывают, а он ничего не слышит и рассматривает цветные карандаши. Смотрит и думает: «И почему я вообще здесь, мог бы спать спокойно, и черт с ними, с этими отработками». Сейчас он вспомнил тот фиолетовый карандаш – и сразу Достоевский стоит в голове. Рядом с ним душу жжет, и непонятно, почему. Горит так, как при упоминании Бога. Вот только не похож Фёдор на Всевышнего. Он вообще слабо похож на существо этого мира, а Бога ведь люди придумали и наградили теми чертами, что им вздумалось. Ну какой Фёдор всепрощающий? От него и ореола святости и проповеди нет. Да и ненавидит он как будто Бога за само существование? По крайне мере, часто шипел, что «Божок» ошибся, когда создал эсперов. И ведь Фёдор… Да, Михаил четко помнил год, месяц, день и даже место с погодой в придачу. То, когда они встретились первый раз, – забыть невозможно. Кажется, Фёдор с того дня не сильно изменился. Как сейчас – черная водолазка, поверх белый пиджак. И эти глаза, от которых никуда не спрячешься. Фёдор стоит посреди павильонов художников, меж иконами из дерева и творениями экспрессионизма, и смотрит прямо в душу. Нечеловеческое создание. Он никогда не говорил о своей жизни до момента встречи с Михаилом Афанасьевичем. Ничего. В тот пасмурный день Булгаков расстался с девицей, не дал ей даже шанс запомнить его, Фагот стер ей память. А в кабинете до сих пор висит картина с ромашками, та, которую купил тогда. А Фёдор загадочно улыбался, и взгляд его непроницаемых глаз словно не оставлял выбора Михаилу. Выбора – вступать или не вступать в Крысы из Мертвого дома – не было, он понял это уже сильно позже. И так, мечась между различными воспоминаниями, он сидел до самого вечера. Уже все ушли из лаборатории, Пушкин мельком забегал и что-то говорил, а Булгаков не слушал. Он, только увидев лицо Александра, вспомнил Маяковского, который в сердцах кричал, что сбросит в ледяную воду и Пушкина, и Достоевского. Казалось бы, Михаил Афанасьевич должен был согласиться, но нет, он начал отстаивать Пушкина. А потом в температурном бреду видел Александра и Гоголя. Николай – частый гость в бреду и от наркотиков, и от температуры. Последний раз он виделся ему в Москве около желтого четырехэтажного дома и словно звал зайти туда, но Михаил Афанасьевич быстро себя одернул. Гоголь тогда должен был быть в безумно нелюбимом им Петербурге. И все казалось странным, что он до сих пор тут. Он постоянно говорил, что ненавидит город. Город мертвых людей и бесконечных преступлений. Город, убивающий в нем личность. Каждый раз они с Достоевским сходились и обоюдно ворчали на невыносимый град Петра, но оставались в нем. Признаться честно, Булгаков считал, что Петербург, если так можно было выразиться, шел Фёдору и Николаю. «Снова они…», – Булгаков недовольно цыкнул, стоило в четвертый раз за вечер объявиться этому дуэту в голове. Он уже и с бумагами закончил, и анализ экспериментов провел, и рассчитал дозировку для Еси. Словом, все сделал, а все еще был в лаборатории. Было уже слишком поздно, он глянул на карманные часы – далеко за полночь. Общественный транспорт уже не ходит в такое время. Такси здесь не вызовешь – связь плохо ловит. Анна на своей машине уже уехала. От нечего делать, шальная мысль в его голове промелькнула быстро и заразила глупой идеей. Недалеко от лаборатории стоял заброшенный храм, и стало вдруг так интересно, будет ли такая же реакция на «Дом Бога», как на упоминание? Так же будет шипеть в душе – или все-таки заброшенный храм и Богом забыт, и там нет его силы? Еще около часа он сидел и сопоставлял все «за» и «против». Аргументы против – в такую темень и в такое время в принципе опасно идти туда, где с высокой долей вероятности станет плохо. Так ещё и одному. Аргументы за – красивое место, давно хотелось его посетить. И понимая, что идея объективно глупая, Михаил Афанасьевич пытался задавить свой интерес и любопытство. Но проиграл. Резко вскочив со стула, он снял халат, натянул большой серый свитер с высокой горловиной, после черное полупальто, кепи, переобулся в берцы и, уходя, закрыл кабинет и блок исследования. На улице было свежо и прохладно. Чувствовался конец марта. Пахло отсыревшим снегом, хвоей, сырым кирпичом, предрассветным часом. Начинало потихоньку светать, небо еще пока было темно-зеленое у горизонта. Булгаков шел по дорожке, а после свернул, включил небольшой фонарь, который у него всегда был в кармане. Днем до заброшенного католического храма было минут двадцать пешком. Ночью, конечно, больше. Проходя дерево за деревом, он чувствовал себя до странного спокойно. За девять лет существования лаборатории здесь ни разу не было рядом диких животных. Место было довольно спокойное. Порой Булгаков жил здесь неделями, прося привозить продукты Анну и других, которые не задерживались здесь больше трех дней. Он хорошо ладил с подопытными. Наверное, это оттого, что с ними он здесь проводил большую часть времени. Казалось, все здесь смирились с тем, что умрут из-за замыслов Достоевского. Даже сам Михаил Афанасьевич. Вот уже небо совсем посветлело, он стоял посреди поляны, звезды еще не все погасли, месяц был посередине неба и ярко светился. Ярко-розового цвета полоска все больше и больше… До храма уже недалеко. Признаться честно, он в первый раз заходил туда. Он наткнулся на него, когда с Анной собирал травы для ее отваров. Это было в конце лета, и тогда Михаил Афанасьевич просто приметил его. Потом он стал чаще проходить мимо, постоянно борясь со своим желанием зайти туда. Сегодня он проиграл любопытству. Подходя к зданию ближе, он услышал, как появилась неясная мелодия с искажениями, и это было странно. Булгаков открыл массивную дверь, и аккуратно ступил. Храм был в потрясающем состоянии, разве что пыли огромное количество и несколько разломанных окон, да пару деревяшек валяется. На середине пути по залу ноги свело судорогой. Фонарик упал из рук. Музыка все продолжалась и пошла на повторение начального мотива. Казалось, это было одно из произведений классиков для органа. Когда Михаил Афанасьевич наконец смог разогнуться, увидел, как первые лучи солнца проходят свозь витражную розу. Цветные рисунки отразились на пол, все больше и больше освещая храм. Мелодия приближалась к логическому завершению. Михаил Афанасьевич наконец-то смог разглядеть исполнителя. И он в изумлении раскрыл глаза еще сильнее, не веря в то, что видит. Он знал эту спину. Вот только решительно было непонятно, как он мог оказаться здесь. Последние аккорды, длинный проигрыш через арпеджио, финальные штрихи – и разрешение в тонику. Молчание. Исполнитель встает из-за органа. Луч солнца падает прямо ему на лицо. И Булгаков видит небесно-синие глаза, фарфоровую кожу и длинные черные волосы, что обрамляют лицо. Михаил. Он выглядел сейчас как самый приближенный к Богу. И словно бы свет был не солнечный, а его собственный и расходился во все стороны, освещая храм. — Кто ты? – голос Булгакова прорезает священную тишину. В ответ сверху ему ласково улыбаются, а глаза снисходительно смотрят. Начинают спускаться. Булгаков чувствует, как жжет ему кожу, как сердце лихорадит. Прерывисто и часто дышит, но продолжает стоять на месте. — Странно, Он дал мне самое говорящее имя, – останавливается на четвертой ступеньке, — Ты должен знать значение собственного не так ли? Если подойдет ближе… сердце разорвется, а сам Булгаков сгорит. Логика говорит – невозможно. Однако ей здесь не место. Это существо никогда не поддавалось осмыслению логики. Тело, разум, сознание словно отказывают. Расплываются и исчезают. — Я спрашиваю, что ты такое? В ответ молчание. И улыбка. — Ты знаешь. Тело не выдерживает, и Булгаков падает. Когда он открывает глаза в следующий раз – обнаруживает себя в кабинете. Давно уже светит солнце, а он лицом спит в бумагах. Последнее, что он помнит – те глаза. Яркие, наполненные светом, от которых не скрыться. Тот, кто равен Богу? Но кто тогда его создатель? Уж не тот ли, кто создал Достоевского? Может, о того Фёдор его и привез сюда, чтоб изучить того, кого ненавидит больше всего? И Михаил Афанасьевич старается отринуть эти мысли. Глупость. Бога придумали люди. А это – сон. Хотелось бы ему верить этой мысли. Фонарика нет в кармане полупальто. А сердце до сих пор заходится в темпе престо, когда он проходит мимо храма.