Замятин

В кромешной тьме раздался противный звон будильника. Только будить было некого. Женя не спал уже часа три. Он бесцельно смотрел в окно, сидя на подоконнике. Оторвав взгляд от снега, летящего на фонарь, он бездумно уставился на телефон. Несколько мгновений Замятин не совсем понимал, что нужно сделать. Потом резко вытаращил глаза и нажал на отмену. Слез с подоконника – ступор. Как так вышло, что из запланированных шести часов сна он спал всего два? И хотелось сказать, что это так, просто волнения. Скоро пройдет. В голове не будет стоять смех. Не будет крови. И он сможет снова спать как обычно – шесть часов. Кровать не будет колючей, а боль в желудке уймется. И он идет по промёрзшей квартире, включает свет сначала в ванной, умывается, бреется, чистит зубы, моет голову. Ставит чайник кипятиться. Достает зеленую пиалу с драконом. И уходит переодеваться. Уже на последнем этапе, когда присел, чтоб надеть носки, снова выпал из реальности. Рассматривал носок со всех сторон. Вглядывался, словно ища ответ на незаданный вопрос. Но вот чайник уже вскипел и выключился, а он продолжает гипнотизировать одну точку. Пропищали часы – надо идти заваривать чай. Времени достаточно – успеет заварить Шу Пуэр по правилам. Достает все нужные предметы. Обдает исинский чайник кипятком, дает ему нагреться и сливает воду в чахай, после в свою пиалу. Пока она прогревается, Женя достает маленький спрессованный блинчик заварки из бумаги, аккуратно поддевает шилом и отламывает кусочек. Чай убирается обратно в обертку и на полку к другим сортам. После чего засыпает заварку и заливает водой из пиалы. Несколько секунд – и выливает в чабань промывку. После чего заливает кипяток в чайник, считает до пятнадцати и наливает наконец себе чай. Приятный вкус, немного отдаленные нотки землистого. Чай еще не слишком раскрылся, но немного прояснил мысли. В голове появился план, что сегодня нужно сделать. Сдать наконец-то основную часть проекта Достоевскому. И наведаться в гости к Гоголю. На второй пролив Женя вспомнил, почему так ужасно спал. Виной способность, а если быть точным, – то, как он ее использует. За ним уже давно охотится государство, все-таки управление мертвыми – слишком лакомый кусочек для страны. В народе о нём ходят байки, его «Гробовщиком». Сегодня снилось, как его все-таки поймали за руку, на моменте, когда он после очередной стычки эсперов не успел вовремя убраться с трупом. И отправили под суд, где ему предложили сотрудничество – он вступает в частную военную компанию и отправляется на Ближний Восток воевать. Конечно, Замятина не устраивала такая перспектива. И он убил себя прямо в СИЗО, он пытался повеситься, однако умер от удушения. А ещё кто-то смеялся. Почесав свою шею, он громко сглотнул. Последнее время кошмары все чаще снились. На третий пролив он окончательно вернулся в реальность. Окинул взглядом кухню съемной квартиры. Заметил, что дверца посудного шкафа накренилась и мусора в ведре накопилось – надо выкинуть. Услышал, как соседи проснулись и включили воду за стенкой. Хмыкнул, убрал посуду для чаепития. В голове мелькнула идея завести кошку и назвать ее Интеграл. Эта мысль – частый гость в его голове. Часы пропищали, а значит, у него есть всего десять минут уложить волосы. Он взглянул на циферблат. Пурпурный циферблат и золотые цифры… Показывали шесть двадцать. Отчего-то была уверенность, что Достоевский уже не спит. Пока сушил кудри феном и аккуратно их укладывал, всё думал. Как глупо выглядит его жизнь. Вечно в бегах из-за своей привычки говорить людям правду в глаза. Из-за своего несогласия с политикой государства. Эсперы в госструктуре – одновременно самый важный элемент и самый презираемый. Даже сами эсперы ненавидели друг друга. Они были оружием в руках власти. Их отправляли на войны. Их отправляли на подавление митингов. Их отправляли задерживать, по мнению линии партии, самых страшных нарушителей законов – оппозицию. Но при этом всём те, кто согласились получить лицензию, стать государственным эспером, жили, как виделось это Замятину, худшую жизнь. Несомненно, при должной сноровке и вовремя надетом красном колпаке, а после довольно юрко его сброшенном, можно было добиться достаточной власти и, что самое главное, денег. Вся нынешняя вертикаль эсперов – хитрецы, готовые продать кого угодно, лишь бы получить свое. А он – Замятин, – не готов отказываться от своих мыслей, лишь бы быть поближе к кормушке. И он искренне считал, что нынешняя власть принесет только разрушение. Бессмысленное и беспощадное. Поэтому постоянно в бегах. К тому же, сам он в подпольном мире далеко не последний человек. Маяковский как-то говорил, что единственное, почему его не поймали, – не знают его лица и имени. Евгения Замятина не было в государственном списке эсперов, получивших лицензию на использование своей способности. Он не служил в армии два года, как все официальные эсперы. А на руках было убийство. Одна из причин, по которой знали Гробовщика за пределами страны, – он работал в связке с Грешником Петербурга и Шинелью. Грешник командовал, составлял планы, Шинель – убивала или мучила, а Гробовщик убирал и хоронил тела. А ещё чаще – выкрадывал тела эсперов из моргов или сразу после потасовок. Иногда Замятин всё же выходил в люди и общался с ними. Например, по работе. Его официальная должность – морской инженер. Он мог проектировать корабли и сооружения, связанные с водой. Собственно, поэтому и готовил проект модификации Моби Дика. А также однажды он работал над проектом для некого капитана. Заказчики время от времени делились слухами о всякого рода эсперах, которые им мешали, и часто говорили: «Хоть бы они попались Гробовщику». Но, конечно, больше всего он узнавал от Анны и Достоевского. Не даром Анна в Крысах считалась самым результативным сборщиком информации. Она часто спрашивала, как же так вышло, что Женя согласился работать на Достоевского? Замятин всегда отвечал уклончиво, что, видимо, так распорядилась сама судьба. Сам Женя прекрасно знал, почему Анна здесь – мстила государству за мужа и сына. Часы пропищали – пора выходить. Еще раз глянул в зеркало. Зеленые глаза – мутное стекло, стена, которая ограждает его мир от людей. Никто не узнает, что живет в его голове. Заткнув уши наушниками с музыкой, он накинул зимнее пальто и шляпу. После чего вышел из квартиры. Играет Скрябин. Женя с грустью вспоминает, что так и не разобрал ни одной пьесы из того нового сборника, купленного недавно. На улице темно, а он идет к трамвайной остановке. Кажется, лед коммунальщики не собираются убирать или хотя бы посыпать песком. Женя, стараясь не поскользнуться, идет и матерится про себя. Промозглый ветер пронзает его тысячами льдинок в лицо. А он продолжает идти до остановки. Вызывать такси в такой час и в такую погоду – разориться, даже с его зарплатой. Достоевский человек не скупой, но живет слишком далеко, ехать до него с пересадками. И пока Женя залезает в вагон трамвая, все размышляет. Ему кажется забавным, что члены лаборатории не замечают слона в комнате. А именно то, что Достоевский изобретает способ избавиться от эсперов. Фёдор вообще довольно интересен как феномен. Порой Булгаков что-то говорит про него, а иногда высказывается Анна. Вот только они все воспринимают его совершенно по-разному. Булгаков – потусторонним существом околохтонического толка. Анна – натурально Бесом, помогающим свершить месть. А он, Замятин, видит в нём Великого Инквизитора или что-то куда выше. Довольно часто они обсуждают религию, революцию, счастье и свободу. С этой стороны с Фёдором действительно стоит поговорить. Иногда к ним присоединяется Гоголь, и тогда становится ещё интереснее. Чем больше точек зрения, тем лучше. Что довольно занятно, в лаборатории все трое имеют славу не самых простых людей. Многие их не понимают. Если Достоевского считают нечеловеческим созданием, то Гоголя просто безумцем. Замятина же знают как революционера из оппозиции. И Женя бы даже согласился с этим. Его взгляды действительно революционны, однако, их не захотят слушать. Думая над этим, он наблюдал, как набиваются люди в вагон. Он смотрел в их лица и видел, как сокращаются мышцы, как бегает взгляд, и вот они – на расстоянии вытянутой руки, но одновременно так далеко от него. Эта бесконечная серая пропасть между ним и людьми. Над ним могли посмеяться и сказать, что он строит из себя лишнего. Вот только легко им говорить, а Женя продолжает смотреть, как меняются выражения лиц и положения тел. Чтоб потом мертвым было проще играть живых. Обычному человеку в жизни столько мертвых не увидеть, сколько знал Женя. Именно знал, ведь предсмертная агония каждый раз душила яркой петлей, стоило только взять контроль над очередным трупом. В сущности, сейчас для него нет живых. Есть только те, кто ещё не умер. И он сам не совсем реален. Он – тысячи обрывков слов, которые люди не запомнят. И он ни жив, ни мертв. Это мучит, душит, топит. Поэтому в квартире всегда открыта форточка, а тюль развивает парусом. Смех стоит в голове, но надо сдержаться. Едкий, колкий, холодный. Смех миллионом дротиков с ядом прокалывает его. Женя чувствует, как по телу расходится токсин. Хватка ослабевает, а он практически падает. Мира для него слишком много, но в этом мире нет ничего настоящего. Лишь бесконечная набойка текста в голове. Он слышит каждый знак, каждый удар пальцем о печатную машинку, как отмеряет время – секунду за секундой. И если бы Бог был… Если бы… Голова резко ударяется о железный поручень. Глаза. Боль. Беззвучное шипение. О, как бы он хотел, чтобы туман в голове прояснился. Женя ненавидел туман. Ненавидел всё иррациональное, любой икс и √−1 – невероятного размера злоба. Неизвестное сеет в душе смуту. И оттого он, наверное, и любил встречи с Достоевским. Четкий, выверенный до каждой запятой разговор. Ничего нет случайного, всё имеет какой-то смысл. И пусть до Замятина он дойдет на следующее утро, сам факт, что понял, – радость. Достоевский – бесконечно покинутый, одинокий, тихий нечеловек. Пришелец среди людей, везде и всегда в гостях. И, может, оттого Замятину с ним было проще, понятнее, чем среди абсолютно точно «нормальных» людей. Фёдор точно так же всматривался в глаза, смотрел за руками, анализировал движение бровей. Всё – предмет изучения. Но, меж тем, Достоевский устал быть исследователем. Доходило до смешного в голове: Достоевский нечеловек – он чувствуется реальным, здесь и сейчас. Никто не мог быть более реальным. Трамвай дребезжал и шатался, в ногах и вовсе ощущался как вибромассажер, которые недавно стали популярны. Небольшие ванночки для ног, в которые набиралась вода, подключались к сети – и дребезжали. Не самое приятное чувство. Потом нога пружинит еще час. Дома, слитые до этого в одну кучу, начали проявляться. Солнце наконец-то показалось. До Достоевского еще четыре остановки и пересадка на метро. И… Смех всё не унимался. Что не так? Почему? Смех. Истеричный. Надрывный. Болезненный. Лихорадочный. Руки дрожали, скользила ладонь. И непонятно. Но, наверное, это все-таки трамвай, да, это вагон старый. Больше похож на разъезжающий по центру Петербурга тарантас. Да и к путям словно последний раз прикасались тогда, когда прокладывали линию. Да, это вагон виноват. Вовсе не... Его остановка. Пора выходить, и он на ватных ослабших ногах вываливается на улицу. Холодом обдает лицо. Становится значительно лучше. Он идет и украдкой заглядывает в лицо каждому, но везде видит лишь пустое выражение. Он вроде даже понимает, но не различает их. Он смотрел и видел: они как из книжки. Автор описал все характеристики внешности, но все равно лица не видно, оно не представляется и не складывается в картинку. Все по отдельности. Нос, брови, уши, глаза. А целой картинки – нет. Женя судорожно вздыхает, надеясь, что скоро все пройдет. Холодный воздух попадает в легкие, и его пробирает до мурашек. В толпе его не видно, никто не узнает его здесь. Он хочет этому верить, но остается ощущение, что где-то рядом точно есть тот, кто знает его лицо и знает, где неделю назад, вчера и всю жизнь был Замятин, Он знает, кто есть Женя, и смеется. Смеется над ним, и в голове хохот все усиливается. Замятин входит в метро, поправляет наушники и добавляет громкость. Все что угодно, лишь бы заглушить параноидальные мысли о преследовании. В вагоне на соседнее место присаживается мужчина, и его уши, похожие на двояковыгнутый S, кажутся знакомыми Жене. Он где-то видел мужчину… быть может, на телевидении, или, может, каждый день он, точно так же, как и Женя, ездит по этой линии метро? Но зачем? Женя ездит здесь в разное время и каждый раз добирается до Фёдора разными способами. Может, он и есть тот, кто следит и смеется? Мужчина поднимает взгляд от дисплея телефона, видимо чувствуя, что на него смотрят. Натыкается глазами на Женю и улыбается. Замятин не находит ничего лучше, чем нервно ответить улыбкой. На следующей выходить. Женя поспешно встает, торопясь избавиться от глаз, и мужчина встает вслед за ним. Сердце заходится галопом. Стоит дверям открыться – Замятин пулей вылетает из вагона и старается смешаться с толпой. S больше не видно. Он облегченно выдыхает. До Достоевского ещё два километра идти. Евгений практически никогда не звонил Фёдору и, обычно, если мог, – не отвечал на СМС по телефону. Каждый раз он не мог избавиться после этого от паранойи, что их прослушивают. Замятин понимал, что это глупо. Он и сейчас, спустя пять минут, понимает, что тот мужчина, вероятно, не был с ним знаком и даже не знает, кто он такой. Женя знал, что сам себя накрутил. Однако он не мог справиться с мыслью, что его лицо могут запомнить. Невыносимо, ведь если да – то скоро его найдут. За сколькими бы трупами он ни прятался – Государство его найдет, и тогда он будет приговорен к смертной казни. А точнее – к полному уничтожению своей личности и своих ценностей. Он будет обязан служить… Над ним иногда посмеивались, но он считал вот что: ненависть еще ничего не создала, ждать от ненависти творений – всё равно что ждать от пистолета картины. Всё, что может дать ненависть, – лишь еще большую ответную злобу. Смеялись больше обычные подчиненные Фёдора, которые особо-то и не знали ни Достоевского, ни Замятина в лицо. Смеялись и спрашивали: а что тогда ты тут забыл? Нет большей ненависти, чем здесь. Вот только правда была в том, что уйти из Крыс человек мог только вперед ногами, а у Замятина в контракте черным по белому было прописано: во время выполнения заданий исполнитель не имеет права на суицид или смерть. Казалось бы, и что? Что он, с того света достанет? Но Женя знал: да, вытащит из-под земли. Гоголь, столько раз оказываясь на смертном одре, был им спасен… Вот только действительно ли это благо? Ведь Гоголь сильно страдает. И Женя шел по улице торопливым шагом, он смотрел на небо, которое уже совсем посветлело. Лужи оттаяли на тротуарах, а каждая проезжающая машина брызгала водой с дороги. Женя жмурился от света солнца и старался не думать о плохом. Грохотал трамвай. Мимо проезжал троллейбус. Женя пытался дышать так, как учила Анна. «Никогда при панике не дыши часто и глубоко через рот – так ты создаешь гипервентиляцию легких, тем самым повышаешь уровень кислорода, ускоряется сердцебиение. Тебе кажется, что ты задыхаешься и умираешь. Не дыши никогда так при приступе паники,» – и это легко сказать. Но, вот курьез, думая, что паникует, Женя начинал паниковать от того, что он паникует, и окончательно терял контроль. О, кто бы знал, как сильно Замятин сражается сам с собой каждый раз, идя после заданий по городу. Вот уже совсем близко здание, где расположен один из офисов Фёдора. Стеклянная высотка, и всё стекло – крупными сотами. Женя крайне не любил здесь появляться – слишком жарко становилось, даже если просто пройти мимо. Он заходит и поднимается на 4 этаж на лифте. Прислонясь к стенке, Замятин поглаживает переносицу, жмурит глаза. Этот химически чистый белый свет, которого в настоящей жизни не сыщешь… В здании пустынно и, кажется, все здесь абсолютно прозрачно. Стены, пол и даже лифт. Приходя к Достоевскому, в этот жилой комплекс, он оказывался в совершенно другой реальности. Пустой. В которой слышно каждый шорох и видно каждое движение. Где ты не можешь быть незамеченным, и оттого так дискомфортно становилось. Однако здесь Женя хотя бы знает, Кто за ним наблюдает. Это немного попускало. Вот лифт оповестил, что он на нужном этаже. Евгений раскрыл глаза, проморгался, наконец вышел и направился к двери. Секунду назад все казалось прозрачным, стеклянным, а сейчас – обычный коридор, покрашенный в мерзотный пастельный желтый. Глаз цепляется за номера квартир. Странные какие-то. Где-то стоит С35, а на другой двери Ж12. На массивной деревянной двери Достоевского гордо висит золотая литера и номер – «Д70». Женя использует свой кодовый стук. Вскоре открывают дверь. Фёдор смотрит на него несколько устало и презрительно. — Вам отключили телефон, вы не могли позвонить и предупредить о своем появлении здесь? Или, быть может, Вы хотели просто прийти, на пороге потоптаться и уйти? Если бы я сегодня был не здесь? — Фёдор стоит в какой-то странного вида тунике. Белая, свободного кроя, больше похожая на римскую тогу. — Исключено, знали ведь, что я явлюсь к вам сегодня. Знали, потому что телефон сегодня подозрительно трещал, — Женя снял шляпу и кивнул. — Через порог не здороваются… — Тогда как же мне войти без вашего приглашения? Давайте не будем разводить суеверия, вы просто злитесь, потому что я не предупредил. Но я-то знаю, что сегодня должен был прийти, и вы об этом тоже, — он снял перчатки. На левой руке блеснул браслет-кастет. Кольца на каждом пальце, и от них цепи тянутся к запястью. — Твоя паранойя до добра не доведет. Здравствуй, — Фёдор протянул руку, в ответ ему дали левую. — И вам добрый день. После чего они наконец прошли внутрь квартиры. Женя привычно оглядывался, у Фёдора всё как всегда, и оттого в двойне странно, словно все приклеено на клей и с места не двинется. Холодная, мертвая, синяя. Женя смотрит в глаза Фёдора и видит темную ледяную звезду. — Фёдор, вот я все понять не могу, что за странная нумерация у вас в доме? — Женя оглядывает стены, которые увешаны разными картинами, фотографиями, листами бумаги, и все это соединяет красная нитка. — Это по системе авторского знака, у каждого есть литера – первая буква фамилии и номер, присвоенный слогу, образовывающийся из двух тех букв… Вот и выходит по системе такой, что я – Д 70. Женя вновь переводит взгляд на темную и чувствует, как что-то безмолвное начинает расти и приближаться. Ему туда не страшно смотреть, но тяжело представить, что будет потом. И он старательно отводит глаза. Они всё-таки проходят в переговорную и садятся. Шторы закрыты, Фёдор никогда не любил солнечный свет. Холод забирается под штанину и покалывает ноги. — Итак, Вы закончили то задание, а также сделали большую часть модернизации инфраструктуры Моби Дика? — Разумеется, пришел бы я к вам просто так поболтать? Это ж смерти подобно, — последние слова он буркнул в сторону. — Отлично, чертежи я просмотрю после, а сейчас скажите: как вам те, кого вы прошлой ночью поймали? Как эти люди? Что последнее видели, какие воспоминания вам достались? Женя глубоко вздохнул, сцепил кисти рук в замок и начал. — В общем, те, что из Согласия, — Женя отвел глаза кверху и в сторону, пытаясь упомнить все факты, — Те, что с Согласия, они сначала переговаривались в штабе о бытовых вещах, а после обсуждали, как можно усовершенствовать сыворотку для концентрации способности. Говорили, что, если добавить катализатор, как его… — Женя нервничал, пытаясь поймать каждую деталь, что предоставила ему способность. Крутил большие пальцы меж собой, — Точно! Тургеневских «Отцов и Детей». Что из его крови выйдет отличное сырье. — О, как! Какой милый подарок от мира. Значит, они считают, что его способность может и так действовать? Женя измучено продолжил копаться в голове и воспоминаниях уже умерших людей, что получил, активировав способность, получая власть над телом и мозгом трупа. — Далее те, что из напавших. Они давно готовили нападение, но вы это и так знаете. Кроме того, они планируют теракт на площади Восстания, что-то говорили про ультиматум против эсперов. — Ах, ультиматум! И они решили вступить? Какая радость, что они наконец-то сформировали свои идеи и готовы к заявлению. А то три года вымучить из себя и строчки не могли, о, Эли-Эли, наконец-то хоть что-то интересное, я, право начал скучать, — Фёдор начал хлопать в ладоши. — И чему вы так радуетесь? — Разве не слышишь, не сказал вам, да? — Фёдор улыбнулся, и во тьме глаз сверкнуло что-то холодное и синее. Женя, увидев этот блеск, лихорадочно вздохнул. Что-то Достоевский задумал, принести кого-то в жертву, чтоб продвинуть идею. Увидел возможность посеять еще больше конфликтов? И стоило этому мелькнуть в голове, как Фёдор тихо рассмеялся и сложил руки в молитвенном жесте, поднеся к губам. — Я буду молиться за мир. Но, впрочем, нуждается ли мир в моих молитвах? Продолжай. Женя, подумав ещё немного, добавил: — Расправились они друг с другом жестоко. И места чистого не оставили. Давненько не видел. Трупы уже у Александра и Михаила Афанасьевича. — Это мне известно, мне уже сказали. Будем ждать заключения про способности этих неприкаянных душ. — Это все, что я могу сказать. Там дальше в воспоминаниях кровавая нарезка, если я сейчас туда полезу – меня стошнит. — А мне большего не надо. Вот только… Задумано им весьма… Что ж, не думаю, что выйдет. На сегодня свободен. Планы я посмотрю, заданий пока нет новых. Я сообщу, как нужно будет на новую вылазку. Женя поспешил уйти. Накинув пальто, натянув шляпу, он постарался побыстрее выйти из Стеклянного дома. Оказавшись снаружи здания, зажмурился от яркости и шума улицы. Вновь заткнув уши наушниками, он убрался прочь от Стеклянного здания. Лужи блестят, как зеркала. Голубое, кристально чистое небо… И кажется Жене порой, что все это – большой купол, и кто-то следит за всеми ними. Но уж точно не христианский Бог. Шаг Жени быстрый, но четкий, за каждым ударом оземь каблука ботинка – мысль. Сейчас все они о том, как странен сегодня Достоевский. Что-то сегодня не так с его речью. Обычно он сдержаннее, спокойнее, что ли? Сегодня он больше походил на хаос, чем на привычный порядок. Странно. И ещё этот блеск в глазах. Замятин не любил смотреть в глаза Фёдору, но всегда знал, что у него ярость и порыв во взгляде. Это и только это выдает в нем наслаждающегося происходящим. Он – педант, что скрытен. Но вот… Да, все же только это и говорит, что к Фёдору вновь пришла сумасбродная идея. Женя никогда не скажет этого вслух, как и не скажет, что учился искусству маскировки у Фёдора. Достоевский – прекрасный игрок, может прикинуться кем угодно, изменить себя до неузнаваемости. Фёдор ловко играл набожного «раба божьего» перед некоторыми заказчиками. Замятин знает это. Потому что потом собирает трупы неугодных Фёдору людей, что нужны ему как материал для исследований и испытаний. И все же, верно говорил Коля. Если появился в твоей жизни – крепко вцепится в тебя и не опустит даже после смерти. Гоголя и Замятина связывало гораздо большее, чем просто общая работа. Из-за Коли Замятин открыл способность, из-за Гоголя был замечен ещё ребенком. И все из-за того, что тот не умеет держать язык за зубами. Трупы теперь вечные спутники Жени, как и этот смех. Проходя мимо переулка, он остановился, посмотрел вглубь и услышал далекое и забытое: «Какая разница между вами? Военные убивают, эти убивают, ты убиваешь. Так какой смысл вас всех бояться?». Женя усмехнулся и пошел дальше. Да, он все ещё не боится Коли, пусть другие и в ужасе от его безумия. Женя давно признал, что спокойно ему только с Гоголем. И не только потому, что их объединяет паранойя. Нет. Гоголь непредсказуем. Женя же за одиннадцать лет слишком привык холодной статике и управлению чужим телом. Пожалуй, Гоголь единственный человек, что виделся живым. Остальные лишь просто не умерли еще. И то, что он человек, его и отличало от Фёдора. И этот человек обрек Замятина на бесконечную муку. Гоголь часто молил о прощении за тот случай, однако оба знали: Фёдор, сколько не раскаивайся, сколько не моли о прощении и отпущении – не пустит. Вот и утешались тем, что шутили да смеялись. Ведь есть только два способа пережить трагедию жизни: религия и ирония. Женя выбрал смех. Он раскрепощает и освобождает. Религия же лишь сковывает догмами. Вот и их с Гоголем дуэт – дуэт комедиантов. Так жить проще. Евгений так мог пройти ещё ни один километр, музыки в наушниках достаточно, чтобы забыться. Но, проходя по очередной улице, вспомнил про любимую чайную. Нужно выпить чая. И хотя бы что-то поесть.

***

Завершающая линия чертежа была сделана. Отложив мышку, он закинул голову кверху, потянулся и вздохнул. В глазах чувствовалось напряжение. Запустил руки в волосы и начал массировать голову, закрыв глаза. В голове звенело. Ещё раз вздохнув, он встал из-за стола. Ходил он по квартире как в тумане. Здесь все так странно… Последние часов двенадцать происходил бурный процесс воплощения расчетов и задумок на чертеже. Обычно у Евгения квартира выдраена до блеска, все стоит на своих местах, а данные, что могли бы его компрометировать, надежно спрятаны и убраны, никто не найдет их. Но сейчас… Множество бумажек и ручек валялось около стола и на столе, а книги по конструкторскому делу и про правильное обустройство коммуникаций лежали на всех поверхностях и в самых неожиданных местах. Его приводит в отчаянье одна только мысль, что сейчас это нужно все убрать. Кроме того, сегодня надо передать Гоголю флешку, видеться с Фёдором чаще раза в неделю – непосильная задача для Жени. А ведь это значит, что и себя нужно привести в порядок. Сделать вид, что он отдыхал, что сон имеет место в его жизни, тяжело. Особенно когда человек знает тебя больше пяти лет. Впрочем, он все же закончил задание, а значит, можно попробовать… Может, сегодня выйдет стать свободным? Он лихорадочно проверил карманы. Найдя нужную вещь, успокоился. «А ещё сегодня на площади! О, как хорошо всё складывается!» — Женя поспешил собрать все нужные вещи. Даже не стал прибирать квартиру. И перед выходом глянул на пурпурный циферблат. Через несколько часов Женя сидел в парке. Весенняя погода радовала мысли или, может, нечто совершенно другое? Он сидит на лавочке, пьет кофе, а в зубах курительная трубка. Гоголь странно опаздывал. Ему это не свойственно, так сильно он ещё не задерживался. Замятин слышал отсчет часов, каждую секунду в голове, ее удар. Слышал. Или это иллюзия? Вглядывался во все возможные направления, чтоб найти Гоголя или хотя бы намек на его фигуру. А его всё нет. Неужели он попал в передрягу? Неужели решил ехать на метро? Ну что за глупость, он же написал! — Кого потерял? — знакомый голос прямо над ухом со стороны спины, — Думаю, ты кого-то ждал! — Действительно, кого же я могу ждать в такой час здесь? Может, безумного гаера, что мог попасть в теракт? — Женя повернул голову и встретился с белокурой головой и искусственным глазом. В голове все ещё свежо воспоминание, как выглядит пустая глазница. Ему в ответ хитро улыбнулись. — Неужели ты думаешь, что я бы не смог выбраться оттуда? В конце концов, у фокусника должно быть в запасе несколько номеров с исчезновением! — Гоголь ловко перепрыгнул через спинку лавочки и сел на корточки. Ноги у него были босые. — О! Не сомневаюсь! — Женя закатил глаза. — Не делай такое лицо! Обувь – социальный конструкт и совершенно неудобная вещь. Фу. Женя кивнул, и выдохнул дым и сделал глоток ещё теплого кофе. — И вообще, ты не менее безумный, чем я. Не притворяйся адекватным, — продолжил Гоголь. — Я безумец? — скептично поднятая бровь. — А кто может открыто спорить с Фёдором и смеяться над его угрозами? — в ответ слащавая улыбка. — Пх, ты прекрасно знаешь, что молчать я не умею. Он и так забрал у меня власть над моей жизнью, свою смерть я не собираюсь отдавать ему на усмотрение. Женя вздохнул. Поднял глаза к небу, а после снова уставился на ступни Гоголя. — Всё-таки, как по мне, для апреля ходить босым – слишком холодно. — Да у меня обувь неудобная, туфли того клоуна уж больно узкие. — Так все-таки не просто так ты опоздал на полтора часа? — Женя заглянул в живой глаз. — О… Ваши концепты времени, знаешь, я плохо ведь понимаю, не чувствую его течения. Я должен быть строчкой текста в самосознании мозга, — и Гоголь приставил палец к голове, а после нагнулся ближе к лицу Жени, — Ты понимаешь? Все мое сознание кричит от того, что мы физически осязаемы. У нас не должно быть рамок. Тело – это всего лишь рамка. Строчка текста – порыв мысли, идея и концепт, свобода… — Понимаю, — Женя склонил голову и развернулся к Гоголю, — Тело и мозг – вечные заложники биологического, они никогда не будут объективны, а все наши ощущения едва ли поймет кто-то другой. Однако скажи-ка мне на милость, ты опять не пил таблетки? Гоголь рассмеялся и закинул голову вверх. — Я не помню, может и пил. Может и нет. Таблетки меня ограничивают, запихивают в рамки привычной морали, я не могу. Это физически невыносимо. — Не боишься потерять себя в бреду болезни? Не боишься, что тебя сожрет твоя шизофрения? — Может, тогда Я стану свободным, и пусть бедолага мозг остается решать проблемы, я-то буду свободен. И даже не вспомню о том, что когда-то существовал. Таблетки прибивают гвоздями к земле, а я хочу летать. Услышав такой ответ, Женя усмехнулся и вновь сделал затяжку. Стало кристально ясно: Гоголь по меньшей мере неделю нормально не пил антипсихотики и, вероятно, сон его тоже нарушен. — Тебе снились кошмары? Внезапная фраза Гоголя пронзает слух. Женя сжимает руку. Смех слышится отголосками. Вздыхает. — Возможно. И выдыхает облако дыма, смотрит на освещенное лучами солнца лицо Коли. — Ты же не будешь делать глупостей из-за них? Сердце пропускает удар. — Что такое приснилось тебе? С чего ты решил, что я что-то задумал? Ты и транквилизаторы больше не пьешь? — Как будто бы их наличие гарантирует мне отсутствие кошмаров. Обещай, что не будешь делать необдуманных поступков. — Я постараюсь. А теперь, наконец, перейдем к теме нашего разговора. Передай эту флешку Достоевскому, там все выполнено. Всё, что он от меня хотел, я сделал, больше ничего не могу предложить ему. И отдай, очень прошу тебя, сегодня же. Я не в состоянии терпеть его сегодня. Слишком часто видеть его я не могу, ты знаешь. Замятин протянул черную флешку. Гоголь, взяв ее, закусил губу и посмотрел куда-то, по ощущениям, в пустоту. — Да… давненько я его не видел после того разговора. — Завидую, все бы отдал, чтоб в моей жизни его было как можно меньше. По возможности –вообще никогда больше. Напряженное молчание. Звенели трамваи, шумела дорога вдали, а они не говорили. Каждый знал, что хочет сказать, однако это не то, что они могли сказать друг другу сейчас. Пели птицы, шуршали ветки. Женя смотрел на стеклянно-прозрачное небо и думал: может ли рай быть таким же чистым, блестящим и прозрачным? Вероятно, в таком раю нет места душе человека, там слишком холодно и остро. Замятин встал и, поправив шляпу, обернулся. — Ну, я пошел, быть может, ещё увидимся. А пока – мне пора. — Да-да! Liberté, Égalité, Fraternité! Женя прыснул смехом, после чего поспешил убраться из парка. Теракт еще не произошел, он был уверен, но он должен быть там. Обязан, это единственный шанс. И что за глупое предостережение – не делать необдуманных поступков? Каждое решение взвешено и обдумано не один раз. Шаг быстрый и четкий, он лавирует меж толпами людей, ловко пробираясь к станции метро, до трагедии должно быть меньше получаса, если он успеет... Смеха больше не будет, только холодное, чистое и прозрачное. Он ловко закидывает жетон в турникет, проскальзывает вниз по эскалатору, стараясь как можно быстрее оказаться на платформе. Он не раз видел смерть, он чувствует, что скоро умрет не один и не два человека. В этом мире слишком много насилия, чтоб просто смириться. Замятин садится в вагон и, отгибая рукав, смотрит на часы. Секундная стрелка с каждым ударом все отчётливее слышна в голове. А после – истеричный смех. Ещё несколько остановок. Людей в вагоны набивается много, среди них больше всего детей и подростков. Закончился учебный день школьников. А работяги едут на обед. Нельзя позволить… Вот нужная станция, и он спешит появиться там, наверху. Судорожно пытается вспомнить, как выглядело то лицо, что рассказывало про планы. Вверх по эскалатору – и вот он на входе, судорожно всматривается в лица пока ещё живых людей. Выбегает на улицу. Но никого как будто и нет. Словно те слова были ужасной разводкой или чьим-то кошмарным сном. Женя стоит и судорожно выдыхает холодный, острый воздух, пытаясь отдышаться. Проводит рукой по лбу, снимая шляпу. Весь взмок. И вот уже успокоился. Реальность снова осязаема. Всё хорошо. Никого нет. Хорошо, что все-таки обознался. Хорошо. Но это значит, что ему нужно закончить начатое. Да, причина, по которой он сорвался так стремительно – вовсе не спасение, а возможность самому… но не стоит такое делать здесь, посреди площади. И он исчезает с многолюдной улицы. Размеренным шагом идет во всеми забытый закуток. А в наушниках – Скрябин, Опус 74. У него одна только попытка. В ином случае и времени он бы предпочел синий флакончик, что хранился в шкатулке в письменном столе. Но сегодня не до этого. Стоит только перешагнуть границу, войти во двор, – он достает пистолет. О, какая радость, что в метро ещё не досматривают, как в аэропортах. Великое счастье. Он подносит дуло к лбу, мысленно пересчитывая, сколько пуль оставалось в магазине пистолета. Четыре. Один шанс закончить все сейчас. Он вновь поднимает глаза кверху, всматривается в голубую майолику неба и делает выстрел. Последнее, что слышит – звук, как трескается купол неба, и мысль «Может, свобода?!»

***

Когда Женя открывает глаза, ему не совсем понятно, где он. Странное место. Он лежит на сундуке, укрытый лоскутным одеялом. Неужели так выглядит загробный мир? Потолок, проросший разными растениями, и сквозь, он готов клясться – видно звезды. Он садится: а место… Не чувствуется здесь времени, и странно это всё. Стрелки часов, что он слышал ежесекундно, здесь нет. Видит окно, а из него – весь мир. На полках – глиняные фигурки, по стенам развешаны различные травяные венички. И стоит печка, обдавая его теплом. Непривычно тихо в голове. — Я гляжу, ты проснулся. Голос. Этот голос. Руки замирают над печкой. Он не смеет пошевелиться. — Неужели ты думал, что я дам тебе так просто выйти из плана? Уж это терпеть не он не в силах – и потому гневно разворачивается. Яркие фиолетовые глаза встречают его и смотрят прямо в корень души. Женя видит гениальную небыль в глазах. Полуулыбка сияет. — Я выполнил задание, значит, имел право уйти, — железно отчеканил в ответ Женя. — Да? Но, видимо, ты запамятовал, что я должен был получить флешку, чтобы задание было засчитано как законченное? Тишина. Ветер воет за окном. Замятин озирается по сторонам и видит мельком отражение. Там не совсем он. А если быть точнее – совсем не Он. Один глаз белый – мертвый, другой зеленый – живой. — Ты не смотри в зеркала здесь, иначе вернешься уже не Ты в реальность. Мнимая единица… да, лучше всего тебя это и описывает. — Зачем вы оставили меня жить? Что ещё вам нужно от меня? Фёдор склонил голову и отошел к окну. — Всегда было интересно, если человек может совершить суицид, то подвластно ли это Богу? Может ли Бог устать от мира? — Почему бы тогда ему не оставить этот мир, разрушить его и создать новый? — Женя смотрит на Фёдора. Его странное белое одеяние тащится по полу, но словно ничего не задевает. Фёдор оборачивается, и закатное солнце оставляет красную полосу на его правом глазу. – Смог бы ты уничтожить свои модельки комнат для Моби Дика? Ты ведь потратил на них 7 месяцев. Всего семь месяцев. Даже не 7 лет. И уж тем более не 7 тысяч лет. А другие модели, которые ты делаешь? Смог бы их уничтожить, те, что считаешь самыми идеальными, просто из-за того, что разочаровался в себе? Ведь ты выбрал суицид, а не уничтожение своего детища. Фёдор говорит шёпотом, но отчего-то каждое слово Женя слышит четко в своей голове. — Разве мир не должен рухнуть, оставшись без надзора? — Ты знаешь ответ, — Фёдор тихо рассмеялся, и смех этот был совершенно не тот, что Замятин слышал в тот день в холодной синей комнате. Этот – яркий и живой. — Хотите сказать, что он сделал бы все, чтоб мир стал автономным? — И вот как я мог позволить такому умереть, а, Михаил? Как? Я возложу на тебя интересную роль. А взамен… И в голове Жени каленым железом отпечаталось «Революция», прожгло до самых костей, и, кажется, закат и его лучи, что попали в тот момент на сетчатку живого правого глаза, впустили в эту чеканку. И лавой залилось в голову знание, которое он ещё не готов осмыслить. — Человек и правда может справиться с трагедией только двумя способами. И Ты… ----- Последнее Замятин не слышал. Его сознание отказывало от количества информации. Весь мир, что видел он левым, мертвым глазом, был ужасно фантасмагоричен. Фёдор там – просто сгусток энергии, бесконечно яркой, концентрированной, а всё остальное пространство – как призма. Вокруг от него – все цвета спектра разводами. Замятин смотрит на свои руки, и левая в тяжелых кандалах, что привязаны к столбу, а чугунная цепь намотана на столб. Лава все заливается в живой глаз. Возопив от боли, он резко согнулся. Замятин открыл глаза. Он весь как будто в огне, левая сторона тела полностью не слушается и ужасно болит. В горле застыл крик, на лице гримаса боли. — Тише-тише, это сон, Женя, это сон, тебе просто приснился кошмар. Не надо резких движений, а не то швы на боку и лопатках разойдутся. Лежи, — и чьи-то теплые руки аккуратно его укладывают обратно в кровать. Знакомый голос, и он переводит воспаленный залитый кровью глаз сначала на руки. Узнает по перстням на пальцах – Булгаков. От него пахнет табаком, его сигарами, одеколоном и стерильной чистотой. – Что? Что произошло? — голос хриплый, сорванный. Женя четко помнил: он зашел в подворотню и выстрелил себе… – Ты попал в эпицентр теракта. Спас многих людей, подстрелив одного из исполнителей, но в ответ они… в общем, выжил ты только чудом. Вам с Гоголем достался один из самых ужасных защитников. Однако ты должен благодарить Фёдора, что он вытащил тебя оттуда. Уверен, он сделает все, чтобы люди о тебе даже не вспомнили. Можешь не волноваться. Почему ты там вообще оказался? Замятин молчал. Пытался вспомнить тот день, помнил Гоголя, его слова. Странное чувство пронзило сердце. — А Коля? Коля-то жив? — А что с ним должно было произойти? Он, конечно, весь испереживался, когда до него дошло сообщение о случившемся. Практически в тот же момент он вызвонил Анну с машиной, чтоб тебя можно было доставить. Повторюсь, вы с ним такие везучие. Он-то понятно, дурака удача любит. А вот ты был на краю, так геройствовать опасно. Но ты отдыхай. И прости, что именно в эту палату. Все остальные заняты другими жертвами. Эта самая свободная... Михаил Афанасьевич поправил одеяло и вышел. Женя огляделся и осознал, к чему были эти слова. Холодная синяя палата. Все выверено до последнего сантиметра. Белые простыни, полка для книг, и все они расставлены корешок к корешку, не видно ни одного названия. Стол с аккуратно разложенными инструментами для письма. А в правом углу, на красном кресле возвышается он. Михаил. И его холодные темные звезды в глазах. Стало кристально ясно. Там, в стеклянном доме, Женя говорил не с Фёдором, а с ним, Михаилом, что принял облик Достоевского. Эта холодная улыбка, острая, резкая и стеклянная, врезалась в память Жене. — Милый, что ж ты себя не бережешь так. Бог так любит смотреть за вами. Вы ему с Гоголем очень интересны и, знаешь, — но Евгений оборвал его на полуслове. – Я знаю. Что его добро без моего зла? Разве видно было бы свет, если бы не было тени? Знаю. — И все-таки не зря у тебя такая Фамилия. Тебе она подходит как нельзя кстати. Благородный бунт… Но, пожалуйста, без своеволия пока что. — Я подумаю. Но не буду обещать. — Очень мило с твоей стороны, ах, Эль, как жаль, что ты решил… Я же тебе говорил, ему не понравится. А! Время – семь часов сорок минут и двадцать одна секунда. Вечер. Михаил замолчал. Снова ушел в себя, и холодные звезды замерли и потухли, ожидая нового рассвета. Женя окончательно уверился, что они, Михаил и Фёдор, не создания этого мира, и оттого так явственно бросаются ему в глаза. А может, это они и создали этот мир? Он почувствовал, как в голове снова начался отсчет. Пока Женя не совсем понимал, что произойдет, когда секундная стрелка часов дойдет до нулевого значения. И, что самое главное, где это числовое значение на циферблате. Какой час теперь он ожидает? Сердце вновь стало биться равномерно. Пульс пришёл в норму. Женя же повернул голову к окну. Смеркалось. Начинались сумерки. Закат, что так ярко пылал в памяти… от него не осталось и следа. Все вокруг – каменная синяя глыба, покрытая льдом. Когда же будет рассвет? Браслет-кастет лежит на тумбочке, он весь изогнут. Евгений смотрит на левую руку и видит страшное зрелище: пальцы все испещрены швами. В голове впервые за одиннадцать лет не слышно смеха.