Еся

      Если бы Есю спросили, что для него есть дом, он бы посмеялся и ответил «Смешной ты!». Для Еси больше не было дома, не было семьи, и не было к кому вернутся. Он не больше чем материал, не больше чем вещь уже так долго... Он потерял чувство времени и не знает, какой сегодня год, сколько ему лет, понедельник или четверг? Восемь вечера или пять утра? Да и, в сущности, какая разница? Ведь одинаково плохо что на рассвете, что на закате, когда начинает выворачивать едой или принятыми таблетками. Какая разница, говорить «доброе утро» или «приятного вечера», если эти слова давно потеряли смысл? Как оно может быть «добрым», если в этот час тебя разрывает от боли? Давно позабылся смысл слова «приятный». Он не помнит, когда было по-другому. Не помнит больше голоса матери или тепла её рук. Но всё ещё помнит ту ярость отца. И его взгляд полный ненависти, когда отец пнул его так, что Еся отлетел в стенку. Вся его сущность сконцентрировалась на трех словах: «Боль», «Отчаяние», «Смерть». Еся посчитал бы своим благодетелем любого, кто наконец-то убил бы его. Однажды кто-то – он уже не помнил имени этого человека, но помнил, что от него ужасно разило луком и жареной рыбой, – спросил его: «А чего не сбежишь раз так плохо-то?» Наивный. Разве есть, куда бежать? Разве есть смысл это делать? Если он попадет в город, Черный человек окончательно возьмет над ним вверх. Его голова будет раскалываться от обилия информации, голосов людей и их темных сторон. И смысл сбегать? Чтобы умереть на обочине? Вот уж глупость. Лучше здесь. Тут хотя бы перед смертью введут анестетик, чтоб не мучать болью больше. Мир Еси потерял краски, цвета, форму и смысл задолго до того, как начало отказывать зрение. Единственный вопрос, который поначалу его интересовал: за что? За что он всё это испытывает? Это какое-то наказание? А кто наказывает и за что? Невыносимо думать, что эта жизнь – результат ошибок прошлых перерождений. Невыносимо, потому что эти ошибки совершил не он, не его личность. А платит он. И настолько же невыносимо верить, что Бог его так испытывает. Блаженство души после смерти не стоят и минуты его пожизненной агонии и боли. Даже если ад существует, вряд ли там будет хуже, чем сейчас. Но это было несоизмеримо давно. Сейчас Еся не задавал таких вопросов. Потому что кристально ясно было – ни за что. Просто так. Недавно он познакомился с новеньким в лаборатории. Все звали его Михаилом. Но Есе показалось, что это не совсем его имя. И он, не мудрствуя лукаво, начал называть новенького «Мишель». Все в лаборатории знали о том, что Еся – любитель менять имена и раздавать клички. Так Булгаков стал Мастером, потому что был талантлив в своем деле, а Женя – Гроссмейстером, потому что переиграл всех крыс в шахматы. Все по-разному реагировали на свои новые прозвища. Но Мишель улыбнулся и сказал: «Давненько меня так не звали. Это имя мне дал… если сказать на ваш лад, то отец. Но это слово слишком слабо описывает, кто для меня он. Он мой создатель. И даже так… это слишком далеко от истинного значения». Эта реакция удивила, ведь обычно у людей недоуменное лицо. Когда в его жизни появился Мишель, Есе стало проще переносить тяготы такого существования. И, почувствовав это, Еся стал рассказывать все больше про свои мысли и ощущения. Мишель часто грустно улыбался. Он не кормил обещаниями, что это скоро закончится. И не сказал «какой ужас». Сказал лишь: «Я рад, что ты нашел силы сказать об этом хотя бы мне. Ты ведь об этом другим не говорил». Вскоре они стали проводить все больше времени вдвоем. Мишель читал различные книги и рассказы, не сильно длинные и утомительные. И спрашивал, что он думает об этом. Вроде бы, точно то же самое делала и Анна. Но с ней Еся себя не чувствовал спокойно. А причина этому была одна. За спиной Мишеля никогда не было Черного Человека. Еся не слышал его гнилых мыслей. Не видел ужасающих идей. Мишель как давний, забытый человек прошлого. Из той реальности, где у него нет способности. Он бы все отдал, чтобы именно Мишель принес ему долгожданный покой. Ведь существование пусть и стало терпимей, но от этого меньше раздражать не стало. И вот сейчас он лежал на своей койке и рассматривал свои черные прожилки на руках. Точнее, прожилки видели люди, он же видел, как в кромешной тьме плывут буквы и складываются в слова. Он слышал тихий шелест голоса – это говорит Его Черный Человек. Там никогда не разобрать слов, лишь чувствуешь намерения. Другим тяжело это объяснить, но, быть может, Есю понял бы Гоголь. Вот только вынести его темную сторону Еся не в силах. С момента, как в последний раз приходила Анна, Еся стал видеть ещё хуже. Осталось только едва различимое туннельное зрение – те, кто оказывался в непосредственной близости и в ярком помещении, ещё худо-бедно складывались в пятна. Но сейчас он во флигеле. Освещение здесь – окошко за его спиной. И пусть, если верить запаху снаружи, сейчас был конец весны или начало лета, свету от окна, выходящего на северо-запад, не сравниться с электрическим в палате по яркости. Вдруг послышались шаги. Мишель. Сердце волнительно забилось. Что он расскажет сегодня? Дверь скрипнула. — Я пришел, как ты и просил. Еся лишь хрипло угукнул, ему было тяжело говорить. Послышался шум: глухой звук стекла об дерево, после журчание воды, вновь стук, шаги по комнате, редкое дыхание. — Выпей. Ему поднесли к самым губам стакан. Еся, в попытках хоть как-то контролировать угол наклона, вгрызался в стекло зубами. После чего прохладная вода полилась медленно в рот. Спустя несколько секунд он наконец сделал глоток. На языке остался неприятный известковый привкус. Есе не нравилось. Здесь не было фильтра. Просто отстоявшаяся вода, которую приносили из основного здания. Но, признаться честно, даже если бы Мишель принес отраву – Еся выпил бы с благодарностью. Он из его рук готов принять что угодно, особенно если это принесет конец этого существования. — Мне интересно, как ты видишь меня? Ведь, когда я здесь объявился, твое зрение уже было крайне слабое. Так как? Быть может, способность… — Нет… я не вижу тебя, он мне не помогает тебя увидеть, ты ведь не человек. И даже не демон, как свита у Мастера. Ты же явно чистейший… Михаил по-доброму усмехнулся. А Еся продолжил: — И вижу я тебя всегда смутной темной фигурой. Я бы хотел хотя бы раз ясно увидеть тебя до того, как окажусь в земле. Если бы такое было возможно… Но я слышу тебя. Отличу, наверное, твои шаги из тысячи, даже на улице. Посиди здесь, прошу. Здесь невыносимо спать. Его шепот мне мешает. Он слишком громкий и невнятный. Прохладная рука провела по лицу, закрывая глаза. Веки отяжелели, тяжесть в груди ушла. Мишель тихо начал петь одну тягучую, медленную и несколько грустную мелодию. Слов не разобрать, но чем дальше пели, тем легче становилось дышать. Сознание тихо угасало и замолкали мысли. Руки и ноги больше не ныли. Когда Михаил закончил петь, дыхание Еси уже не было настолько хрипящим и тяжелым. — Эль, будь милосерднее. Он совсем ребенок. И тут же расплылся в грустной улыбке. — Я знаю, знаю, но можно? Хотя бы в этот раз? Мне больше нечего у тебя просить. И он незаметно исчез из флигеля.

***

Когда Еся осознал себя – понял, что он в лесу. Темном и холодном, хвойном. Стоял сильный запах влаги, мха и отсыревшей коры, пожухлой листвы. Еся оглядывался и внезапно сам для себя осознал – он не просто находится в лесу. Он его видит. Видит каждое дерево, его цвет и сколько шишек на еловых и сосновых ветвях. И различает цвета. Синий и зеленый – теперь не просто темные пятна, они имеют оттенки. Еся несмело делает шаг. Под ногами шуршит опавшая желтая хвоя. Странное чувство его обуяло – он не помнил, когда последний раз так четко видел мир. Это место не походило на сон. Вглядываясь в лес внимательнее, он заметил, что вдалеке поднимается дым и пахнет немного костром. И он нервно пошел, не совсем понимая, чего ожидает от того места. Кто там? Человек? Этот костер развели, потому что ждут его? Странно это все. Сомнения роились в голове. Одна мысль тревожнее другой. Но каждый шаг он делал все смелее, в конце концов его страхи затмил интерес: кто же еще есть в этом лесу? Что-то внутри говорило, что он уже знает ответ. От того и хотелось проверить, действительно ли это так. Вот он наконец-то вышел на опушку, где разгорался костер. Над ним висел котелок. Рядом с огнем сидел высокий молодой человек. Его черные длинные волосы были собраны в хвост и перевязаны синей лентой. Сам он сидел светлых одеждах, а через правое плечо была перекинута синяя ткань. Впрочем, от этого существа веяло чем-то… Еся уже через мгновение, как увидел его, понял: это вовсе не человек. Он подходил все ближе и ближе, стараясь ступать как можно более бесшумно. Когда он сделал следующий шаг, на него резко подняли глаза. Глубокие темные глаза, которые выглядели как древнее северное холодное море. Но было в них что-то до боли знакомое. Ему улыбнулись. Не осталось сомнения: Это ждало именно Есю. — Рад тебя видеть. И особенно хорошо то, что ты можешь самостоятельно ходить и видеть хотя бы здесь. Еся узнал его. Мишель. Спокойный, добрый и такой полюбившийся голос. — Так вот, как ты выглядишь… Мишель опустил голову, хмыкнул, подкинул ещё одну ветку в костер. А после снова вернулся взглядом к Есе. — Ты ожидал чего-то другого? — Нет, не то, чтобы… Я вообще ничего не ожидал. Мир давно перестал иметь видимую форму. Поэтому… Так странно видеть тебя глазами, а не ушами и рукой… — Сны – моя волость в человеческой реальности. Если Эли следит за всем миром, то я слежу за вашими снами. Он не любит вмешиваться в дела людей, считает, что вы должны делать все самостоятельно. Поэтому и мне нельзя было влиять на ваши сны… Но я уговорил Его дать мне разрешение… Дать тебе возможность хотя бы раз увидеть меня. И не быть обремененным этим гнетущим даром. Он долго ворчал. Но Он добр, хотя со стороны вам кажется, что нет более злого существа, чем он. — И почему же ты считаешь его добрым? — Еся был в некотором недоумении, и наконец сел около костра. В котелке стали появляться первые пузырьки. — Потому что Он любит свои создания настолько, что перестал вмешиваться в ход ваших жизней уже очень давно. Он дал вам свободу. И верит, что в этой свободе вы сможете обрести счастье. Не существует предопределенной судьбы, нет и правил у его игры. Для Него это не спектакль и даже не рассказ. Ваши жизни – многообразный перформанс. Он вам вверил одну задачу и знает, что она вам по силам. И тут он притих, как-то тяжело вздохнув. — Тебе она не нравится? — Я не могу Его судить, Он никогда не судил меня. Он – свобода. Но Его решение давит и режет без ножа. А все ведь из-за глупой истории, которую я рассказал несколько веков назад… В голосе было слышно тоску и грусть. Так говорят о том, кто принял необратимое решение. Он глубоко вздохнул и продолжил. — Всякий хороший родитель хочет, чтоб ребенок, став взрослым, встал на две ноги уверенно, чтоб был самостоятельным. Каждый хороший родитель хочет, чтоб после его смерти ребенок погоревал, но смог пойти жить дальше. Ведь каждому в этом мире гарантирована только одна вещь – смерть. Но представь, каково Ему… Высшее наказание для родителя – надолго пережить своего любимого ребенка. Сначала он пришел с такой просьбой ко мне. Но я отказал, сказал, что я не в силах обернуть меч против Него. И тогда… Он обратился к древним мифам. Как известно, все сюжеты уже записаны в двух книгах – в сборнике мифов Древней Греции и в Библии. Все остальное – разночтения одного и того же. Самый распространённый там сюжет – миф о пророчестве, что сын убьет отца. И поскольку я отказал, Он решил внести еще один критерий: сын убьет отца, не зная о родстве. Ведь тот, кто его воспитал, – другой мужчина. Так Эли придумал эсперов. Людей, что в теории могут превзойти Его в силе и дать ему то долгожданное. Наконец-то освободить человека от родительского взгляда. Мишель замолчал. Трещал костер. В котле уже бурлила жидкость. В лесу было тихо и спокойно. Еся смотрел на Михаила и видел, сколько грусти скрывалось все это время за теплым и ободряющим голосом. Мишель закрыл глаза и откинулся спиной на дерево. Дым медленно поднимался к сумеречному серому небу. — Но если Он такой свободолюбивый, то почему тебе что-то запрещает? Мишель тепло рассмеялся. — О! Нет! Он ничего мне не запрещает. Это я принял решение: раз Он в ваши жизни не вмешивается то и я не буду. Если Он не творит чудес, то и мне нельзя. Эли… у Него нет Рая, Ада, Наказания, Возмездия, Греха и Праведной жизни. Все есть свобода и выбор человека. Он не хочет мешать. Для него есть только поступок и его последствие. Он говорил, что, если существует наказание, то только чтоб облегчить душу и дать наслаждение палачу. А преступнику – право не меняться и не бороться с последствиями его решений. Как будто бы долг обществу он уже отдал – потешил своим наказанием их жестокое самолюбие. Если все действительно так, то как я могу вмешаться в жизни людей? Мишель повернул голову к Есе, открыл глаза и на выдохе сказал: — Я не приводил тебя сюда по другой причине. Это было бы ещё большей пыткой для тебя. Напоминанием, какой реальность была раньше, до Черного Человека. Но недавно Эли забрал глаза у одного человека, ты его знаешь. Левый уже давно был еретически белым, с самого рождения его как эспера. Второй же Эли забрал совсем недавно. И теперь ему тяжело, поэтому я и за ним приглядываю, как за тобой. У того человека особая цель. Да и это место, как ты уже понял, не совсем сон.       Еся кивал на его речь и грел руки у костра. — И раз Он себе позволил забрать глаз у человека и дал ему один из своих… Я выпросил у Него дать и тебе этот выбор. Еся недоуменно поднял брови. — В смысле? Зачем мне Его глаз? Что тогда останется? Слепым будет, и так один уже отдал… Слепым быть больно и неудобно. Мишель вспыхнул смехом, он смеялся в кулак и согнулся в три погибели. — О! Нет-нет-нет. Я даю тебе другой выбор. Я дам тебе свой один глаз. А за Эли не беспокойся – глаз у Него столько же, сколько звезд на небе. Я дам тебе один глаз, и его не сможет забрать Черный, ты будешь видеть так, как вижу мир я. Не будет этой черни. — А плата? Нет ничего безвозмездного. — Ты увидишь мир таким, каким его вижу Я. И, увидев раз, – не сможешь смотреть иначе. Это может сломить тебя, и так много боли досталось на свой век, — голос его стал печально-серьезным. Еся хмыкнул. — Что уж терять! Давай. Так я хотя бы смогу видеть тебя. За мгновение, как Еся закончил говорить, Мишель встал с земли и оказался за спиной Сережи. Схватив левой запястья Еси, потянул руки на себя, правой ногой упершись между лопаток. Тело Еси неестественно выгнулось, и хрустнула спина. Руки дрожали, дыхание стало сбивчивым. В руках Мишеля – металлический холодный блеск. Секунда – и игла резко врезается в глазное яблоко. Оглушительный крик пронзает лес. Подтянув иголку, Мишель раскрывает шире веки Еси и пальцами вытаскивает глаз, ещё сильнее выгибает хребет, продолжая давить ступней меж лопаток. Левая держит железной хваткой руки, что бьются в конвульсиях. Ноги Еси беснуются. Указательный и большой правой с силой сжимают глаз Еси, и он лопается как помидор. По кисти течет черная кровь. Есю на долю секунды отпускают. Через мгновение Мишель хватает котелок с костра, переливает в металлическую кружку. И, сев за спину Еси, опрокидывает на себя его тело. Бьет крупная дрожь. Открыв ему рот, вливает горячую жидкость. Ей же промазывают всю впадину. После чего правой рукой с силой сжимают челюсть. А через мгновение из рукава достают новый глаз. Мишель окунает его в остатки на дне кружки, после чего резко вставляет в пустую глазницу. Закрывают веки. Склонившись над Есей, что уже больше не реагирует, Мишель целует его в закрытое веко, а пальцы смачивает в растворе из котелка и проводит по границе век. Закончив, он оттаскивает тело к дереву, снимает синюю ткань с правого плеча, укрывает Есю. После чего распускает хвост, вытаскивая ленту, и перевязывает ей правый глаз через всю голову. Удостоверившись, что Еся дышит чисто, ритмично и глубоко – садится рядом. Костер греет, в лесу тихо, только дерево трещит в объятьях огня. Холодный северный ветер шумит в ветвях. Чтоб Еся не замерз, Мишель пододвигается ближе. И тихо напевает колыбельную Есе.       Хотелось бы ему, чтоб процедура была не столь резкая и болезненная, но он боялся не успеть, ему нужно было опередить Черного человека. Вот, что делает страх… Мишель продолжал напевать старую колыбельную, которую сочинил давно Тот, чьи глаза сияют пурпурным огнем. Осталось дождаться, когда Еся придет в себя.

***

Первые несколько минут Еся не совсем понимал, что происходит. Последнее, что он помнил, – как подошел к костру и начал разговор с незнакомцем. И что он на кого-то был подозрительно похож. Запомнилось лишь то, что незнакомец был печален. И что-то бурлило в котелке на огне.       Но сейчас – он видит. Правый глаз различает цвета и формы. Вместо слов, бегущих по руке, он видит черные прожилки. Но кое-что отличается. По всей палате едва заметно синие следы. Они больше похожи на туман, и от них веет холодом. И ещё одно: теперь он точно знает, что сейчас пять вечера и близится закат, а за ним будет холодная ночь, пойдет дождь, и Мастер вновь не сможет уехать, потому что дорогу размоет. А ещё теперь он знает, где Мишель сейчас. Странное чувство. Мир имеет границы. Через несколько дней его перевели обратно в палату, где он лежал до. Вернувшись в исследовательский корпус в блоке палат, Еся осознал – такой взгляд на реальность сильно отличался. Теперь мир расписан по минутам. Но, что странно, это отличалось от обычного представления судьбы. Еся понял это на простом примере. Он видел одновременно глазом и прошлое, и будущее и, пока привыкал, несколько путался, какое действие еще только будет совершено, а какое уже сделано. В этом ему помогал слух. Но больше он удивился, когда пошёл наперекор представленному правым глазом и действительно вышло поменять. Произошло это тогда, когда зашла Анна в палату его проведать. Еся видел: когда она уходила, он должен был молча отвернуться. Но вместо этого он кинул подушку. В тот же момент все переменилось в глазах. Анна засуетилась, она не ушла. — Еся, что-то случилось? — Почему его до сих пор сюда не пустили? Почему? — Михаил… он… — Анна сбивчиво начала что-то объяснять, но Еся ее перебил. — Я знаю, что недавно на нем провели операцию. Я его не видел больше недели, где он? Я же знаю, что он жив и где-то здесь. — О! Сегодня вы куда активнее… Добрый день, молодой человек. В палате оказался тот, кого здесь Еся совершенно не ожидал увидеть. Фёдор. Достоевский в глазах двоился. Один – в черной рубашке и темном пиджаке, а другой – в античной тунике. Но оба смотрели на него с азартом, и в глазах их Еся видел пурпурный огонь из темных глубин. — Где Мишель? — Еся был настойчив.       Лицо Фёдора на секунду озарило удивление, а после он расплылся в улыбке. — Теперь понятно, почему ему вы так нравитесь… Михаил пока плохо себя чувствует. Анна, выйдите. Нам нужно поговорить с Сергеем с глазу на глаз. Ахматова сжала руки, стиснула челюсть, кивнула и поспешила убраться из палаты. Стоило ей уйти, как двойственность образов пропала. Но легче не стало. Теперь Достоевский одновременно был везде и нигде, он был всем и ничем. И Еся не понимал, почему так происходит. — Добрый ребенок просит, чтобы к тебе были милосерднее. И я могу понять его мольбу. У каждого есть любимец, и я ведь тоже не исключение. Имею слабость перед бунтующими душами, еретиками. Фёдор хаотично перемещался по палате и оказывался то перед носом, то за спиной, не сделав и шага. — Ты этих двоих знаешь, но никогда не понимал их. Но в своем желании пойти против Бога, в своем желании творить себя и свой конец самостоятельно они мне милы больше всех других… — и тут его тон с шутливого сменился на задумчивый и мягкий, — Мишель же – доброе дитя, он любит порядок и правильность, — Фёдор вновь за спиной, — Хаос без порядка существовать не может. Без него этот мир не был таким… Ты, верно, знаешь, что он не человек. И то, что ты сейчас можешь видеть, – его заслуга. На твоем месте я бы крайне ценил такой подарок. Ведь за все существование времени он впервые вмешивается в человеческую жизнь настолько, что дарует свой глаз. Сказал ли он тебе, какую плату ты за это отдашь? Еся силился что-то сказать, но не мог даже раскрыть рта. Оттого ему оставалось лишь сжимать простынь. Внезапно Фёдор оказался лицом к лицу с ним, он приподнял подбородок Еси и смотрел сверху вниз, прямо в глаза. — Верно… Потому что плата – видеть мир как он и не иметь возможности об этом сказать. Ведь людям это сломает мозг, их уничтожит это знание. Не беспокойся, безумцев полно, и ты сможешь говорить аллегориями с ними. Но нормальные люди никогда вас не поймут. Достоевский отпустил руку. — Что с ним? Где он сейчас? — Еся настойчиво пытался узнать хоть что-то. — Отдыхает. Сварить первородный бульон, создать новый глаз и, самое главное, вживить его в человеческое тело – очень энергозатратно. Мишель скоро вернется, пока он спит под деревом в северном мрачном лесу. Вы проснетесь одновременно. И когда это произойдет… — и тут Фёдор рассмеялся тихо и беззлобно, — Ты забудешь об этом разговоре, как забыл милый Люцифер. Вы столь похожи и столь отличаетесь. Он никогда не смирится и будет спорить, спорить пока не убьет своего отца. Этим он мне и мил. Впрочем, он, как и все еретики, идет не против Бога, а против восприятия Бога в обществе. На этом мне стоит тебя оставить подумать. Коля ждет, ещё немного – и начнет беспокоиться. Нельзя этого допускать. До свидания. Стоило двери закрыться за ним, как реальность свернулась в огромную трубку и прокатила Есю через разноцветные своды. Ветка, лента, таблетки, кровать, графин, лента, шторка, носовой платок, ветка, черные разводы, синий свет, таблетки, мох, хвоя, ветка, ленты. Голова кружилась. Горло сдавило, не сделать и вдоха, руки сцепили, а его выворачивало. Он с громким криком вцепился в землю. И, тяжело дыша, обнаружил себя все в том же лесу. Было холодно. Справа плечо греет Мишель, его укрывала пурпурная ткань. Сам Еся плотно укутан в синие ткани. Он нащупывает на правом глазу повязку и снимает, чувствуя острую резь. Стоило пошевелиться, как Мишель резко открыл глаза. Он аккуратно и грациозно встает. И в этот момент становится видно – в его длинную косу вплетена фиолетовая лента. Мишель смотрит на нее и хмыкает. — Наше путешествие немного затянулось, раз даже Он зашел сюда… Как себя чувствуешь с новым глазом? — Потряхивает. Кто приходил? Что вообще… Мишель снисходительно улыбнулся и, присев на корточки, закрыл Есе ладонью глаза. Миг – и он вновь в старой палате флигеля. Левый глаз все так же плохо видит. Есю знобит и колотит. Он озирается вокруг. Время пять часов вечера двадцать три минуты, девять секунд, воскресенье, двадцать четвертое мая. В сенях слышится шум. Слышно, как переобувают обувь с галош на туфли. Анна. Её черный человек сегодня тише. — Как себя чувствуешь? Еся понимает, что впервые за долгое время видит Анну ясно и отчетливо. Он и представить не мог, что Ахматова за четыре года так сильно постарела. В голосе слышалась усталость, но теперь видно, как стресс оставил свой отпечаток. — Еся? Ты меня слышишь? Все хорошо? — А! Да… Да-да, а сколько времени прошло? — Ну Мишель приходил полтора часа назад и просил тебя не беспокоить ближайший час… а потом проверить тебя. Тебе стало лучше? — Вроде, даже как будто зрение стало лучше. Но, может, это самовнушение. Какая-то тяжесть снилась, тряхомудия какая-то смутная. Я, когда глаза открыл, чувствовал, что сердце сейчас выбьет мне одно из ребер. Но все прошло. — Отлично, — Анна подошла ближе и открыла форточку за спиной Еси, — Мы тебя сегодня переводим обратно. После этих слов она прикатила инвалидную коляску, помогла ему туда сесть. Когда они зашли в исследовательский корпус, чтобы пройти очередной медосмотр, встретились с Замятиным и Гоголем. — Хах! Слышал? Ныне такие закидоны у Тургенева! Он прямо рвет и мечет каждый раз, когда Достоевский его превосходит. И ещё дуется так смешно. Обещал, что его повесит на главной площади, если поймает за руку, — Гоголь говорил громко, активно жестикулируя. И Еся видел, как от его глаза, руки и шеи тянется тонкий фиолетовый шлейф. Невесомый и едва заметный. Гоголь в одном из новых прикидов. Верх, похожий на кафтан, штаны красные в рубчик, высокие сапоги. Замятин же стоял спиной, но Еся видел, как его левая рука была вся покрыта швами, каждый палец задело, и эта вереница шрамов просвечивала сквозь одежды и крестом оставалась с левой стороны. — Он это каждые полтора месяца обещает. Мне кажется, чем больше таких обещаний, тем больше Фёдор будет ему гадить. Анна! Добрый день! Вам помочь? — И Гроссмейстер повернулся. Тут Есю прошибло на холодный пот. Он увидел, что один глаз у Евгения белый, а у второго сквозь зеленое стекло радужки исходил пурпурный свет. Еся помнил, что ему что-то говорили про белый глаз еретика, но кто и что именно – не мог вспомнить. В этот момент он увидел в Гроссмейстере великое множество образов, как они отделились и начали ходить по комнате. Женщины, мужчины, инвалиды, дети, старики и спортсмены – и у всех них его голос и глаза. Это и была способность Жени? Разом и в хаосе они передвигались и двигали предметы. — Какая помощь, Женя? Ты едва на ногах держишься. Ты ходишь только с тростью. Не надо тебе так напрягаться. Николай, раз уж вы его себе забираете под расписку, обещайте мне, что Вы проследите, чтобы он не нагружал себя так сильно. А то знаю я его. Выйдет на свободу – сразу понесется спасать мир. Ему нужно восстановиться. Услышав Анну, Еся вернулся в реальность. — О! Милая Аннушка, разумеется, — и тут Гоголь рассмеялся, — Нам будет, что обсудить. Например, то, что бессмысленная жертвенность тебе не поможет и не избавит от тошноты по утрам. Еся смотрел попеременно то на Гоголя, то на Женю и постепенно начал видеть, как их пурпурные нитки переплетаются. — О, действительно, есть что обсудить. Особенно – свободу от судьбы и бога. — Мне уже нравится! Всего хорошего! Прощайте, — и Гоголь кивнул Анне и Есе. Они оба ушли в коридор, что-то бурно обсуждая. Есю ещё долго тревожили глаза Замятина.