Трактирные истории. Часть 3

В середине октября Арче не стало. Последние недели он был совсем плох и почти не поднимался с постели, большую часть дня проводя в забытьи. Одним утром он просто не проснулся. Это была тихая счастливая смерть. Арче повезло не знать, что Ину уже месяц перебивалась с хлеба на воду, старательно разыгрывая дома иллюзию благополучия. Что половину их овец, пока Ину надрывалась в трактире, увели соседи, так и не принявшие Арче за своего, а оставшихся животных сразила непонятная хворь. Когда девочка увидела застывшее на лице Арче умиротворение, то на мгновение испытала… облегчение. Ей удалось обхитрить старого дурня. Больше нет нужды притворяться. Но за мигом легкости еe охватила растерянность. Ину озиралась по сторонам, как затравленная собака, пытаясь найти что-то, за что уцепиться. И не находила. Развешенные по стенам бараньи шкуры и выстроившиеся вдоль лавок чугунки хранили молчание, и даже в треске пламени не слышалось подсказки. В душе разверзлась старая рана, которой вряд ли суждено затянуться. Она одна. Опять. За этим осознанием пришла злость. Обрушилась, как ураган, сметая все на своем пути. Боль от потери человека, заменившего отца, обернулась неистовой яростью. Ину чувствовала себя брошенной, преданной. Никогда. Никогда больше она не пустит никого в свое сердце. Никогда не привяжется. Все, лишь бы вновь не испытать этой боли.

***

Теперь Ину одиноким призраком слонялась по деревне, каждый день балансируя между жизнью и смертью. Так она и оказалась на заднем дворе харчевни, где, выиграв неравный бой с котенком, получила шанс незаметно пробраться в кухню и поживиться чем-нибудь съестным. Нельзя сказать, чтобы воровать Ину нравилось. Привыкшая к работе в трактире, она не гнушалась труда, и была не прочь честно зарабатывать себе на жизнь. Несколько раз она пыталась устроиться подмастерьем к гончару, знахарю и даже кузнецу. Но времена пришли тяжелые. Год выдался неурожайный, падеж скота был как никогда велик. Еще и торговля сошла почти на нет. Отцам семейств свою ребятню бы прокормить, не то что всяким сиротам помогать, поэтому мольбам Ину никто не внял. Ину планировала попытать счастья в городе, но зима в этом году пришла рано. Пускаться в многодневное странствие, рискуя не проснуться после морозной ночи, было чистой воды самоубийством. Ей ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к воровству. Впрочем, совесть Ину не слишком мучила. Подпитываемая злостью на весь белый свет, она сделала бы все, чтобы выжить. Закончив свое грязное дело, девочка тенью выскользнула во двор, где ее уже поджидал полуночный знакомый. Прижимая к сердцу драгоценный ломоть хлеба, Ину равнодушно смотрела на жалобно льнущий к ее ногам черный комок шерсти. Она бы с удовольствием прикрикнула на него, но боялась наделать лишнего шума, поэтому, заметая оставленные на белом снегу следы, двинулась в обратный путь. А не встретивший сопротивления комок потрусил следом. Добравшись до старого аила, девочка выдохнула, развернула полу тулупа и уставилась на лепешку, не решаясь притронуться, будто боясь, что та растворится в ее ладонях. Потом все же отломила кусок, а остальное спрятала за пазуху, когда под ногами вновь раздался скулеж. Теперь Ину не нужно было сдерживаться, и она пнула назойливого попрошайку — пусть знает, как раздражать бедных голодных девочек. Котенок откатился на метр и затих. Отыгравшись на слабом, Ину развернулась и направилась в дом, но на пороге застыла в нерешительности. Клокочущий в груди гнев стих и больше не мог заглушить голос совести. Ину устыдилась своего поведения. Пусть сейчас ее мольбам никто и не внял, но когда-то такую же никчемную и голодную ее приютил Арче. Отогрел, накормил, вырастил. Потрепанному клочку шерсти так же как и ей не повезло оказаться одному в полном несправедливости мире. Да и в том, что полез к ней еду выпрашивать, он не виноват: для него это так же естественно как ходить и дышать. Ину покачала головой. Она все еще не была уверена, что доброта не выйдет ей по жизни боком. И тем не менее вернулась, опустилась на колени перед тощим обиженным животным и протянула вперед ладонь с куском хлеба. Тот поджался. Тогда девочка положила катышек хлеба перед собой и отошла на несколько шагов. Сначала ничего не произошло. Но спустя пару минут котенок осторожно подполз к еде и принялся откусывать маленькие кусочки. Когда Ину сделала повторную попытку приблизиться, котенок напрягся, но, не почувствовав в действиях девочки угрозы, подпустил ближе. Скоро он совсем осмелел и даже дал почесать себя за ухом, позабыв былую обиду. Тогда Ину сгребла его в охапку и занесла в дом. Там они и уснули в обнимку, даря друг другу крохи душевного тепла.

***

Проснулась Ину от странного шума. Гул то стихал, то нарастал, то и дело раздавалось… ржание лошадей? В Тиши их отродясь не водилось! Селяне держали в основном овец, коз да коров, но лошадей… не место им в горах. Разве что кочевники пожаловали?… Выбравшись из постели, Ину приоткрыла дверь и выглянула во двор. Непонятный гул стал громче. Звуки доносились с другого конца деревни, где дорога перед трактиром расширялась, образуя подобие площади. Повинуясь неясному порыву, Ину накинула на плечи тулуп, потуже завязала шапку и вышла за порог. Раз в Тишь сумел кто-то добраться, значит, у нее есть шанс выбраться из деревни, стоит только пристроиться к конвою. А может, у таинственных приезжих и работа для нее найдется? Или хотя бы еда. С такими мыслями Ину направилась к площади, игнорируя тоненький голос в голове, призывавший ее остаться. По мере приближения к площади количество народу нарастало. Перед трактиром собралось около тридцати человек. Ину не знала даже, что в Тиши живет столько народу. Посреди толпы возвышались три конных всадника. Облачены они были в длинные стеганые одежды, укрепленные железными пластинами, на головах — конические шлемы, за спинами — колчаны со стрелами. У самого рослого — по-видимому, главы отряда — на предплечьях красовались кованые наручи, а шлем был увенчан орлиным когтем — символом правящей династии. «Имперские», — скривилась Ину. Добра от такого визита не жди. Просачиваясь сквозь толпу, Ину заметила впереди крепкую фигуру Айхо и стала пробираться к нему. Подойдя поближе, Ину дернула того за рукав и тихо спросила: «Что тут происходит?!» Кузнец обернулся и уставился на девочку с непониманием, будто впервые ее видел. На мгновенье Ину разглядела плескавшийся в глубине его глаз страх. Гадать о причине долго не пришлось. Проследив за направлением взгляда Айхо, девочка увидела, как в толпу вливается еще группа селян. Среди них было все семейство Айхо. Шли они, низко опустив головы, подгоняемые копьем имперского солдата. Ину стало не по себе от такого зрелища. Не по себе от мысли, что копье могло бы упираться ей в спину, не принеси ее саму ноги на площадь. Что же тут, черт возьми, происходит? Зачем хинны сдались имперским? Тем временем овладевший собой Айхо хмуро мотнул головой, сбрасывая оцепенение, и сказал только: «Слушай». — Теперь, когда все собрались, в последний раз повторю: требуется двадцать пять добровольцев, которые пополнят Великую Армию императора Хэньсуана… — его слова заглушил возмущенный рокот толпы. Двадцать пять человек — это ведь больше, чем полдеревни! Кто же будет весной возделывать поля? Да и складывать голову в безнадеженой войне за захватчиков, много лет угнетавших луньский народ, вытеснивших их с плодородных земель на голые скалы… никому не хотелось. На призыв офицера никто не откликнулся. В тот момент его терпение лопнуло. Выхватив взглядом высокого хинна он ткнул в того пальцем и с плохо скрытой в охрипшем голосе яростью произнес: — Ты. Идешь с нами. — Мужчина не двинулся с места. Толпа затаила дыхание. Воздух, казалось, искрился от напряжения, пока двое буравили друг друга взглядами. С каждым мигом лицо офицера все темнело. Сквозь сжатые зубы он процедил: — Неповиновение воле императора карается смертью, ты же знаешь? — на этих словах в тело селянина вошло копье. Тот со стоном втянул воздух. Мощное тело, как тростинка, сложилось пополам; ноги подкосились. Руки безуспешно пытались зажать расцветшую на животе рану. От прежней бравады не осталось и следа: селянин беспомощно поднял взор, но встретил лишь холодный взгляд имперского офицера. Попытался что-то сказать, но зашелся в кашле и выплюнул на землю сгусток крови. Когда офицер вытащил из тела копье, селянин пошатнулся и медленно осел на землю. На площади воцарилось гробовая тишина. Хинны боялись поднять взгляд. Ину будто впала в транс, глядя как земля под распластавшимся телом окрашивается алым. К жестокости она привыкла и особым сочувствием к соплеменнику не пылала, но такое неприкрытое насилие… пугало. Как же мало стоит человеческая жизнь! Размышления Ину прервал очередной призыв офицера: — Задам вопрос еще раз. Кто вступит в ряды императорской Армии и встанет на защиту страны? Когда одержим победу, император не забудет ваши заслуги. Солдатам полагается паек и достойное жалование. Стоило Ину услышать «паек», как ноги сами понесли ее вперед, пока девочка не уперлась в бьющего копытом коня. Ничего не поделаешь, таким уж она была человеком. Ее рефлексы были заточены на выживание. И как бы отчаянно ни била тревогу интуиция, той пришлось уступить пред урчанием пустого желудка. Высоко задрав голову и выпятив вперед подбородок, дабы казаться значительнее, Ину громко заявила: — Я пойду. — в эти слова она вложила всю уверенность, всю дерзость, на какие была способна. Она все равно на краю могилы. Какая разница: умереть от голода в Тиши или от стрелы на поле боя? Там хотя бы умрет сытой. Главное, чтобы ей не отказали. Пусть с виду она тощая и бесполезная, но топором орудовать умеет. В крайнем случае, с перевязкой ран или готовкой точно сможет помочь. Назад для нее все равно пути нет. Теперь раньше голода ее растерзают соплеменники, затаившие злость на имперских. Не решившись оказать открытое сопротивление, они наверняка решат отыграться на ней за желание угодить угнетателям. Плевать. Чхать она хотела на их мнение. Она никогда не простит им нежелание помочь Арче, благодаря гостинице которого торговцы предпочитали Тишь другим деревням, а местные жители получали возможность подзаработать. Он отдал без малого полжизни деревне, но в трудный час к нему не только не пришли на помощь, но и воспользовались его слабостью, чтобы украсть овец. Тем временем офицер молча окинул ее взглядом и кивнул, мол, пойдет. Ину выдохнула. Она будет жить. По крайней мере, еще какое-то время. Потихоньку другие хинны тоже стали подтягиваться. Когда имперцы набрали достаточно добровольцев, тех усадили в запряженную тройкой лошадей повозку, а самых юных — к себе за спины. И, не дав хиннам времени на сбор вещей или прощание с родными, тронулись в путь. На выезде из Тиши Ину невольно обернулась, в последний раз окидывая взглядом родной пейзаж: серые домишки на склоне гор, невозмутимые вековые сосны и уходившую в глубь ущелья дорогу. Вряд ли она когда-нибудь сюда вернется. Ее путь извилист, прямо как горная тропа, а будущее скрыто туманом. И все же, несмотря на множество ненастий, постигших ее здесь, она благодарна деревне за годы спокойствия и умиротворения, которые Тишь ей подарила. Она будет скучать…