7.

Примечания: * текст Тикки Шальен (с моими мааахонькими добавочками), музыка бретонской народной песни Ev sitr'ta Lau оригинал можно послушать тут: https://rus.hitmotop.com/song/66839693

***

      Прошёл ещё месяц. Слава очнулся в больнице через три дня после побоища в школе. Его тело полностью восстановилось буквально за полтора дня, но разум ещё отказывался возвращаться в него. За это время все ребята из команды героев, кроме Джулеки, пришли в норму, хотя боль от страшных побоев преследовала их ещё долго. Друзья успели собраться вместе и выслушать рассказ Ратмира о причинах безумия его хозяина. Подвеска-пёрышко оставалась у Маринетт, и именно она, как только Слава вышел из больницы, вернула ему талисман.       Вячеслав не мог смотреть в глаза друзьям, встретившим его на выходе из клиники. Он до последнего момента помнил всё, что произошло тогда, и потому ещё долго в шоке смотрел на Мари, когда та, вернув Камень, отчаянно сжала его руки, говоря: «Прости!».       Товарищи нисколько не злились на него. Квами-лебедь рассказал всё доходчиво и без прекрас, и чуткое сердце Маринетт разрывалась от стыда. Ведь это она тогда из злости влезла в разговор пары. Она ещё больше распалила Джулеку и буквально подтолкнула её к ссоре. Она ни разу не пыталась после разузнать причину такого странного поведения обеих ипостасей Лебедя. Слава же, напротив, не винил в произошедшем никого, кроме самого себя. Однако друзья не дали ему погрузиться в самобичевание, заверив его в своём понимании, доверии и искренней дружеской любви. И конечно же, первое, что, они рассказали соратнику — Джулека жива.       Здесь не было, конечно, никакой магии. В тот раз девушка упала без сознания лишь от чрезвычайного напряжения психики. Все несколько минут акуматизации маленькая толика Джул ещё оставалась в здравом рассудке. Именно эта частичка и задержала собственную руку на то мгновение, которого хватило Лебедю, чтобы освободить девушку. Рана была не так опасна, насколько выглядела, однако восстановление требовало времени, а в палату девушки никого не пускали. По указанию мэрии с акуматизированными в обязательном порядке работал психолог, и до окончания курса девушке ни с кем нельзя было общаться кроме семьи и врачей. Лишь один раз, пока Тигрица спала, Луке удалось пропустить друга к его возлюбленной на пару минут. Вячеслав стоял с смесью печали и счастья на лице. Позже он поцеловал руку девушки и вышел прочь.       Так и прошёл месяц. Ребята учились, любили, ходили тренироваться в клуб, сражались. Слава теперь неразрывно действовал в команде, хоть и не мог использовать Отчаянный Натиск. Его никто не корил — все теперь знали особенности этого навыка, и каждому хотелось, чтобы причин пробуждать его больше не возникало. Самой Джулеке оставалось лишь думать и ждать восстановления. Сначала она просто с содраганием вспоминала произошедшее. Она всё пыталась понять, как оценить действия юноши — он её ранил, но при этом и спас ей жизнь тогда, когда больше никто не мог этого сделать. Больше чем через две недели она уже порядком окрепла, и Лука таки рассказал ей обо всём, что узнали они с товарищами. Девушка смотрела на брата неверящими глазами и с каждым словом всё больше корила себя за тупость. Как она могла не заметить? Как она могла не понять? Всё ведь было, как на ладони! Конечно, тот самый злокозненный подросток внутри ещё подавал голос, убеждая, что всякие там мании — это проблемы самих маньяков, а личную свободу никто не отменял. Однако, девушка тут же раздавила эту мысль, как комара. Всё услышанное огромными буквами кричало ей, что абы для кого Слава бы так не поступал. Тигрица терзалась необходимостью ждать. Однако, время ей было нужно. Она должна была привыкнуть к мысли, что разговор необходим, а значит требуется переступить через стыд, смущение и множество других эмоций и поговорить.       И вот Джул, наконец выпустили из больницы, и вся компания конечно собралась, чтобы это отметить. Позвали и Славу. Тот сперва рьяно отказывался, но изменил своё мнение, как только получил от Джул коротенькое сообщение: «Пожалуйста, приходи». На вечеринке всё ходило ходуном. Ребята пили, пели, ели и отдыхали, как могли. Славу не сильно тянуло на веселье, однако пара бутылок сидра несколько смягчили и расслабили его. Лука принёс гитару и теперь тихонько перебирал струны.       — Друг, одолжи… — Слава чуть улыбнулся.       Парень улыбнулся в ответ и передал русскому инструмент. Тот несколько раз тронул струны, проверяя настрой и, помолчав, ударил по ним…

*Во славу сидра я буду петь, Во славу сидра буду петь. Во славу сидра буду пить до дна, Во славу сидра буду петь. Нам добрый сидр на радость дан: Всего монетка за стакан, Три медяка за целый жбан. Нам сидр нужен, чтобы пить, Нам сидр нужен, чтобы петь. Нам сидр нужен, чтобы пить до дна, Нам сидр нужен, чтобы пить, Чтоб песни за столом орать. Девчонок крепко обнимать И в обе щечки целовать. Мы все друг дружке вроде как родня, Сидим мы, кружками звеня. Мы все друг дружке вроде как родня, Сидим мы, кружками звеня. Мы все друг дружке как родня. Как много братьев у меня, Сестрёнки краше цвета дня.

      Звонкий напев пронзил пространство и растёкся вокруг. Ребята собрались кругом и слушали, не прерывая поток звука. Парень пел на родном языке, но лингвистически подкованные Айвен и Адриан тихо шептали друзьям, переводя слова на французский. Когда песня закончилась, воздух ещё несколько мгновений звенел вокруг. Народу понравилось, и они потребовали ещё. После двух-трёх песен Панцирь передал инструмент хозяину и отошёл подальше от ребят. Всё это время он смотрел на Джул. Всё это время их взгляды встречались. Что дальше? Рискнуть и подойти или вовсе уйти, сославшись на дела? Простит ли она, проклянёт ли…       Раздумия прервало легкое прикосновение тонких пальцев:       — Слава…       — Да, Джул…       — Ты… Ты обижен, я вижу — избегаешь меня, молчишь, смотришь… Но между нами ещё не всё сказано.       — Я не обижен. Ты ведь не хотела меня видеть. Я не твой враг, и всеми силами это показываю.       — Враг? С чего ты взял? Ах, да… Я…       — Не страшно. Свобода — это твоё право. Я мешаю — я уйду. Куда-нибудь… Если смогу… Может буду рядом, но ты меня не заметишь. Только прошу, не рискуй больше.       — Куда ты уйдёшь? Какая к дьяволу свобода?! Ты спас меня, спасал постоянно, а я вытерла о тебя ноги! А ты, вместо того, чтобы послать меня подальше, был рядом и снова спас! И… Слава, я всё видела тогда. Не знаю как, просто видела. Ты бы их убил, как тех сволочей в переулке! И квами бы не спасли! Ты… Почему?       — Потому что лебедь не может жить без любимой. Я говорил, это моя сущность. И это не просто принцип — это связь природы и духа. Если лебедь любит, он умрёт или защитит. Или просто умрёт вместе с ней… А я… — он зло дёрнул уголком рта.       Сначала Джулеке показалось, что он ненавидит свои чувства и её саму, но в то же мгновение она поняла, что делать. Отчаянный рывок, губы впиваются в губы, а руки заключают шею в сладкие оковы:       — Не оставляй меня! Пожалуйста… Прости меня! Я что угодно сделаю, я ведь тоже не могу, не могу без тебя, потому что я тоже люблю! Ты — мой лебедь, а я твоя, мы связаны! И я не хочу резать верёвку! Я всё сделаю, лишь бы меня не ненавидел!       — Джул! Ты… Я думал — я тебе противен…       — Я дура, дура! Не слушай меня! Не оставляй, пожалуйста!       — Никогда!       Они пили друг друга, прижавшись к стене невдалеке от основного зала и любопытных глаз. И им было всё равно, вышел ли кто на крики, слушает ли через стену. Раствориться, смешаться, никогда не отпускать! Через некоторое время безумие прошло — остались лишь нежность, преданность и уверенность друг в друге.       — Боже, как же долго я ошибалась… Ты не злишься на меня?       — Как я могу злиться? Ты… для меня…       — Я знаю…       Они помолчали ещё немного, наслаждаясь покоем и друг другом.       — Кстати, ты очень красиво поёшь! Раньше я слышала только твой крик.       — Он лишь для боя, для врагов. Не для тебя.       — А ты редко поёшь?       — В душе — всегда, когда ты со мной…

Конец!